Зажги меня (сборник) Мафи Тахира

Глава 30

Уорнер до сих пор не сказал мне ни слова.

Мы уже находимся у него в комнате, где оказались благодаря помощи Делалье, которого Уорнер, правда, тут же отпустил. Мне здесь странно, но уютно, потому что все вокруг знакомо. Именно в этой комнате мне довелось испытывать и страх, и комфорт.

А теперь мне тут даже нравится.

Это комната Уорнера. А Уорнер теперь не представляет для меня никакой угрозы, и бояться его не стоит.

За последние месяцы он сильно изменился в моих глазах, да и за прошедшие два дня произошло столько всего, было столько всевозможных откровений, так что я до сих пор окончательно не пришла в себя. Не буду отрицать и того, что теперь он кажется мне совсем другим человеком.

И возможно, что я начала понимать его так, как никогда раньше.

Он напоминает мне испуганного и измученного зверя. Некое создание, которое провело всю свою жизнь в постоянных побоях, оскорблениях, в изоляции от всех остальных. Его насильно заставили жить такой жизнью, которую он сам не хотел, и ни разу не предоставили выбора. И хотя у него есть все для того, чтобы убить человека, он слишком измучен эмоционально, чтобы использовать свои способности против своего собственного отца – того самого человека, который сам и научил его быть убийцей. Потому что каким-то образом, самым непостижимым, может быть, все получилось так, что он до сих пор хочет, чтобы отец все же полюбил его.

И я это понимаю.

И еще как понимаю…

– Что случилось? – наконец обращается ко мне Уорнер.

Я сижу у него на кровати, он стоит у двери и рассматривает стену.

– Что ты имеешь в виду?

– С Кентом, – поясняет он. – Чуть раньше. Что он тебе наговорил?

– А, ты про это. – Я смущена и начинаю краснеть. – Он вышвырнул меня из своего дома.

– Но почему?

– Он сильно разозлился, – начинаю я свои объяснения. – За то, что я постоянно защищаю тебя. И еще потому, что я пригласила тебя вернуться туда, в дом.

– А, понятно.

В наступившей тишине я почти слышу, как бьются наши сердца.

– Значит, ты меня защищала, – наконец произносит Уорнер.

– Да.

Он молчит.

Я тоже ничего не говорю ему.

– И он сказал, чтобы ты ушла, – продолжает Уорнер, – потому что меня защищала.

– Да.

– Это все?

Мое сердце начинает бешено колотиться. Неожиданно я начинаю нервничать.

– Нет.

– Было еще что-то?

– Да.

Уорнер часто моргает, глядя на стену, и не двигается с места.

– Правда?

Я киваю.

Он молчит.

– Он был расстроен, – шепчу я. – Потому что я не согласилась с ним в том, что ты якобы безумен. И обвинял меня… В том, что я влюблена в тебя.

Уорнер резко выдыхает. Дотрагивается до дверной рамы.

Сердце у меня бьется все громче и громче.

Он не сводит глаз со стены.

– И ты ответила ему, что он идиот.

Я шумно дышу.

– Нет.

Уорнер поворачивается, но только наполовину. Я вижу его профиль и еще то, как неровно вздымается и опускается его грудь. Сейчас он смотрит непосредственно на дверь, и я понимаю, чего ему стоит сейчас заговорить.

– Тогда ты ему сказала, что он сам безумец. Или то, что он просто выжил из ума, раз говорит такие вещи.

– Нет.

– Нет, – эхом отзывается он.

Я стараюсь не шевелиться.

Уорнер нервно вдыхает.

– Тогда что же ты ему все-таки сказала?

Проходит семь бесконечных секунд.

– Ничего, – шепчу я.

Уорнер замирает на месте.

Я затаиваю дыхание.

Никто из нас ничего не говорит целую вечность.

– Ну разумеется, – наконец произносит Уорнер. Он бледен, и я вижу, как он разнервничался. – Ты ничего ему не ответила. Разумеется.

– Аарон… – Я поднимаюсь со своего места.

– Мне до завтра надо успеть сделать еще очень многое, – заявляет он. – Особенно если принять во внимание, что твои друзья присоединятся к нам и будут жить на базе. – Его руки дрожат, и я успеваю заметить это за мгновение, которое ему требуется, чтобы дойти до двери. – Прости меня, – подытоживает он, – но сейчас я должен идти.

Глава 31

Я решаю принять ванну.

Я раньше никогда этого не делала.

Я медленно брожу по ванной комнате, пока ванна наполняется горячей водой, и разглядываю сложенные стопками разнообразные душистые брикеты мыла. Они все разные. Все разных размеров. Каждый завернут в кусочек пергаментной бумаги и перевязан бечевкой. К разным кускам приклеена отдельная этикетка, чтобы отличать один сорт от другого.

Я выбираю один кусок наудачу.

ЖИМОЛОСТЬ

Я крепко сжимаю этот брусок в руке и не могу не думать о том, как же сильно отличалась от всего этого процедура принятия душа в «Омеге пойнт». У нас не было подобной роскоши. Наше мыло выглядело иначе и пахло как-то странно. Да и почти не мылилось и ничего не смывало. Кенджи приносил такие брусочки в комнату для тренировок и бросал в меня, если я не могла как следует сосредоточиться.

Эти воспоминания вызывают у меня в памяти целую цепь других событий и эмоций.

Сердце у меня начинает щемить, потому что я вспоминаю еще и о том, что завтра же мои друзья уже будут здесь. Это произойдет на самом деле, как мне кажется. И когда мы объединимся, нас уже будет не остановить. Я не могу дождаться этого момента.

Я начинаю более пристально всматриваться в этикетку.

Тонкие нотки аромата жасмина с оттенком винограда. Мягкий запах сирени, жимолости, розы и корицы. Добавлен аромат цветков апельсина. Композицию завершает основа, обладающая пудровым ароматом.

Звучит поразительно.

Я не могу удержаться и похищаю один кусочек мыла, принадлежащий Уорнеру.

Я чувствую свежесть после принятия ванны. К тому же я переоделась в новое белье.

Я не перестаю принюхиваться к своей коже. Мне странно и приятно, что она пахнет цветами. Никогда еще не ощущала такого приятного аромата. Я провожу пальцами по рукам, раздумывая над тем, какие чудесные превращения могут произойти с человеком благодаря одному-единственному кусочку хорошего мыла. Никогда еще в жизни не чувствовала себя такой чистой. Раньше я и подумать не могла, что мыло способно создавать такое количество пены и так положительно влиять на мою кожу. Как правило, прежде, когда я им пользовалась, оно только сушило мою кожу, и чувство дискомфорта длилось еще в течение нескольких часов после душевой. Но сейчас совсем другое дело. Это настоящее чудо. Моя кожа стала мягкой, гладкой, и меня не покидает ощущение свежести.

И еще мне совершенно нечем заняться.

Я сажусь на кровать Уорнера, поджимаю под себя ноги. Начинаю сверлить взглядом дверь в его кабинет.

Меня так и подмывает проверить – а что, если дверь не заперта?

Но моя порядочность, разумеется, тут же берет верх над любопытством.

Я со вздохом опускаюсь на подушки. Ногами подтаскиваю поближе к себе одеяла и зарываюсь в них.

Закрываю глаза.

И тут же перед моим мысленным взором возникает рассерженное лицо Адама, его трясущиеся кулаки, в голове звучат эти обидные слова. Я пытаюсь отогнать от себя неприятные воспоминания, но у меня из этого ничего не получается.

Глаза у меня открываются сами собой.

Я думаю о том, увижу ли я еще когда-нибудь его самого и Джеймса.

Может быть, это как раз и есть то, что нужно Адаму. Он может теперь спокойно вернуться к своей жизнь, которая у него заключается в его маленьком братишке. И ему больше не придется делиться своими запасами с восемью другими людьми, и он, таким образом, сможет продержаться долгое время.

Но меня мучает еще одна мысль: а что потом?

Он остается совсем один. Без еды. Без друзей. Без каких-либо доходов.

У меня сердце разрывается на части, когда я начинаю размышлять об этом. Только подумать, как он борется в одиночку, чтобы найти способ выжить и достать еды для себя и брата. И хотя, как кажется, Адам ненавидит меня, я думаю, что никогда не смогу ответить ему такой же ненавистью.

Наверное, я даже не смогу понять, что же все-таки произошло между нами.

Мне кажется невозможным, чтобы в наших с ним отношениях сначала произошел раскол, а потом мы и вовсе расстались, причем как-то стремительно. Мне же он вовсе не безразличен. Он заботился обо мне еще тогда, когда всем остальным было на меня наплевать. И он дал мне надежду, когда я больше всего нуждалась в ней. Он любил меня один, всем остальным было все равно. Он совсем не тот человек, которого бы мне хотелось вычеркнуть из памяти.

Я хочу, чтобы он был рядом. Я хочу вернуть себе своего друга.

Но только теперь мне становится понятно, что Кенджи был абсолютно прав.

Адам был первым и единственным человеком, который проявил ко мне сострадание. И к тому же на то время он оказался единственным, кто мог до меня дотронуться. Меня захватила невозможность такого совпадения, и я подумала, что сама судьба соединила нас. А его татуировка была словно фотоснимком моего повторяющегося сна.

Я решила, что нам суждено было всегда быть вместе. К тому же вскоре произошел мой побег. И мы, по моему мнению, должны были бы дальше прожить долгую счастливую жизнь.

Все было так.

И не так.

Теперь оставалось только посмеяться над моей слепотой.

Да, все это связало нас, безусловно. Особенно эта татуировка. Она сблизила нас, но не потому, что мы были созданы друг для друга. И не потому, что она символизировала мой полет в свободу. А лишь потому, что это было единственное наше связующее звено. Надежда на мечту, которую не видел ни один из нас.

Уорнер.

Белая птица с золотым хохолком на голове, напоминающим корону.

Юноша с белоснежной кожей и золотистыми волосами, лидер Сектора 45.

Всегда это был только он.

Птица – это связующее звено.

Уорнер, брат Адама, тот, кто взял меня в плен, а теперь становился боевым товарищем. Он сам, неумышленно, сблизил меня и Адама. А когда я очутилась рядом с Адамом, это придало мне новых сил. Конечно, я все еще оставалась запуганной и сломленной, но Адам заботился обо мне, и у меня появилась причина научиться постоять за себя, ведь тогда я была еще слишком слаба, чтобы понять, что эта причина существовала всегда. Это нежность и отчаянное желание физической близости. Две вещи, которых я была лишена и о которых ничего не знала. Мне не с чем было сравнивать их.

Разумеется, я приняла наши отношения за любовь.

Но хотя мне известно не очень многое, я знаю одно: если бы Адам на самом деле любил меня, он никогда бы не повел себя так, как это случилось сегодня. Он никогда бы не сказал, что предпочитает мою смерть.

Я уверена в этом, потому что видела доказательство противоположного отношения.

Потому что я умирала вполне реально.

А Уорнер не мог этого допустить. Он сердился, обижался и имел на то все причины. Я буквально вырвала ему сердце из груди, дав ему надежду на то, что из наших отношений может что-то получиться. Я разрешила ему признаться в своих чувствах ко мне. Позволила ему касаться меня так, как не было дозволено даже Адаму. И при этом я не просила его останавливаться.

Каждый сантиметр моего тела говорил ему «да».

Потом все изменилось. Потому что я была напугана и смущена. И еще причиной стал Адам.

Уорнер сказал, что любит меня, а я в ответ оскорбила его и наврала, накричала на него и оттолкнула. Он-то как раз имел причину стоять и смотреть, как я умираю, но он повел себя по-другому.

Он нашел способ спасти меня.

И при этом ничего от меня не потребовал. И ни на что не рассчитывал. Он был уверен в том, что я люблю не его, и, спасая мою жизнь, понимал, что это означает лишь одно: он возвращает меня другому.

И вот теперь я хочу сказать, что не знаю, как бы поступил Адам, если бы я умирала у него на глазах. Я уже не уверена в том, что он бросился бы спасать меня. И эта неуверенность заставляет меня задуматься над тем, что между нами все было не так уж и безоблачно. Чего-то нам явно не хватало.

Может быть, мы влюбились не друг в друга, а в некую иллюзию, в которой заключалось нечто большее.

Глава 32

Мои глаза сами широко раскрываются.

Вокруг темным-темно. И тихо. Я резко сажусь в кровати.

Наверное, я все же заснула. Сейчас я и понятия не имею, который час, но, пробежавшись по комнате беглым взглядом, понимаю, что Уорнера тут нет.

Я выскальзываю из постели. Замечаю, что до сих пор в носках, и внезапно я даже радуюсь этому. Холодный зимний воздух, легко проникающий через тонкую ткань моей футболки, заставляет меня обхватить себя обеими руками, чтобы немного согреться. Волосы у меня еще влажные после ванны.

Дверь в кабинет Уорнера чуточку приоткрыта.

Из этой щели в спальню просачивается полоска света. И мне становится интересно, случайно ли он забыл плотнее закрыть дверь или нет. А может, он только что прошел туда? Или его там вообще нет? На этот раз любопытство одерживает верх над примерным поведением.

Мне хочется узнать, где же он работает и на что похож его письменный стол. Мне важно знать, как он его содержит – в полном порядке или же он полностью завален бумагами, и есть ли на нем какие-то его сугубо личные вещи? Например, фото, где он совсем маленький.

Или фото его матери.

Я прохожу внутрь на цыпочках, в животе у меня все перехватило. Однако я не должна нервничать, и об этом постоянно напоминаю себе. Но ведь я не делаю ничего противозаконного или предосудительного. Мне только хочется узнать, здесь ли он, а если его тут нет, я сразу же уйду. Я зайду всего на секундочку. Я не собираюсь рыться в его вещах.

Конечно же, нет.

Около двери я останавливаюсь в сомнении. Вокруг так тихо, а мое сердце колотится так громко, что я почти уверена в том, что он может услышать. Непонятно, чего я так боюсь.

Я дважды стучу в дверь и открываю ее пошире.

– Аарон, ты з…

Раздается какой-то звук, будто что-то падает на пол.

Я еще шире распахиваю дверь и влетаю внутрь, но тут же останавливаюсь, едва одолев порог. Я поражена.

Кабинет у него огромный.

Он даже больше, чем спальня и гардеробная, сложенные вместе. Гораздо больше. Здесь столько места – как в зале заседаний директоров крупной фирмы, как я его себе представляю. Тут стоит колоссальный стол, с каждой стороны которого выстроилось по шесть стульев. В углах кабинета есть и еще несколько отдельных столов и диван. Одна стена представляет собой гигантский стеллаж, все его полки уставлены книгами. Причем плотно, одна к одной. Книги тут и старые и совсем новые, есть такие, у которых почти отваливаются корешки.

Вся мебель тут из темного дерева.

Она темно-коричневая, почти черная. Мебель классическая, минимум прямых линий, в строгом стиле. Никаких украшений, она совсем не кажется массивной или очень тяжелой. Тут нет кожаной обивки, стульев с высокими спинками или резных деталей.

На центральном столе для заседаний множество различных папок, тетрадей и отдельных листов с какими-то записями. На полу лежит мягкий ковер с восточным орнаментом, похожий на тот, что я уже видела в гардеробной. В самом дальнем углу расположился личный стол Уорнера.

Он сам смотрит на меня так, будто не верит собственным глазам.

Он наполовину раздет, на нем только брюки и носки, рубашки и ремня нет. Он стоит перед своим столом и что-то сжимает в руке, но что именно, мне пока что не видно.

– Что ты тут делаешь? – интересуется он.

– Дверь была открыта, – говорю я, осознавая, что это, наверное, самый дурацкий ответ, какой только можно было придумать в свое оправдание.

Он внимательно смотрит в мою сторону.

– Который час? – осведомляюсь я.

– Половина второго ночи, – машинально произносит он.

– А, понятно.

– Тебе лучше вернуться в кровать. – Я не понимаю, почему он так нервничает. И почему его взгляд перебегает от меня к двери и назад.

– Но я уже не чувствую усталости.

– Ах вот оно что. – Он перекладывает из одной руки в другую какой-то небольшой флакончик или что-то вроде того. Потом ставит его за собой на стол, даже не оглянувшись при этом.

Мне кажется, что сегодня он какой-то рассеянный. И совсем не похож на самого себя. Обычно он предельно собран и всегда уверен. Но в последнее время он стал каким-то дерганым в моем присутствии. И меня это тоже делает нервной.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я.

Между нами расстояние метра в три, но никто из нас не собирается уменьшить этот промежуток. И разговариваем сейчас так, будто вообще не знаем друг друга. Как будто мы незнакомцы, оказавшиеся в весьма неловкой ситуации. Но это же просто смешно.

Я начинаю двигаться вперед по ковру, чтобы подойти поближе к нему.

Он застывает на месте.

Тогда я сама останавливаюсь.

– Все в порядке?

– Да, – тут же отвечает он.

– Что это такое? – продолжаю я допрос, указывая на флакончик.

– Тебе надо идти спать, любовь моя. Ты, наверное, сильно устала, просто не ощущаешь этого…

Я подхожу к нему и резко хватаю со стола флакон прежде, чем он успевает остановить меня.

– Это нарушение моего уединения, – резко произносит он, и это становится больше похоже на него. – Отдай мне эту штуку назад…

– Лекарство? – удивленно спрашиваю я. Я поворачиваю флакончик, читая этикетку. Смотрю на него и наконец до меня начинает доходить смысл прочитанного. – Это для обработки шрамов.

Он проводит ладонью по волосам, глядя при этом куда-то в сторону, возможно, на стену.

– Да, – отвечает он. – А теперь верни мне его, пожалуйста.

– Может быть, тебе помочь?

Он замирает.

– Что?

– Это же для твоей спины, да?

Он проводит пальцами по губам, потом по подбородку.

– Я не знала, что ты обрабатываешь свои шрамы.

И я делаю один шаг вперед.

Он отступает на шаг назад.

– И не думал.

– Тогда зачем тебе вот это? – Я поднимаю флакончик повыше. – Откуда ты вообще его достал?

– Это так, ерунда… – Он мотает головой. – Делалье мне принес. Смешно, да? Я чувствую себя дураком.

– Потому что сам не можешь обработать себе спину?

Он внимательно смотрит на меня, потом вздыхает.

– Повернись, – требую я.

– Нет.

– Ты делаешь проблему на пустом месте. Я уже видела твои шрамы.

Я не могу удержаться, чтобы не улыбнуться.

– Что такое? Что тут смешного?

– Мне кажется, ты не такой человек, чтобы стесняться чего-то подобного.

– Я и не стесняюсь.

– Я уже поняла.

– Прошу тебя, иди спать.

– Но я не хочу спать. Ни чуточки.