Диалоги пениса Авиньон Поль

40. Жан Ринальдо

Каменщики от отца к сыну, в пяти поколениях — чем не заправская трансальпийская династия служителей мастерка! Впрочем, семья Жана Ринальдо трансальпийская, скорее, по происхождению, поскольку обосновалась неподалеку от Мулен с тех пор, как дед, спасаясь от нищеты, сбежал в 30-е годы из Калабрии, с женой и четырьмя детьми. Семейное предприятие, которое унаследовал Жан Ринальдо, успешно развивается: шестеро рабочих и трое подручных никогда не сидят без дела. Предприятие завоевало известность в районе качеством своей работы, соблюдением сроков и особенно — нерушимой честностью. Жану Ринальдо такую честность поддерживать нелегко, по его мнению, ценность эта в нашем мире не приносит верного дохода. Судит он по тому, что получил его отец в качестве пенсии, после сорока лет упорного труда. Впрочем, он и ею толком не воспользовался — умер меньше, чем через два года после окончания трудовой деятельности! Своих клиентов Жан Ринальдо не обворовывает. Бесполезно рассчитывать, что он своими руками будет пилить сук, на котором сидит, его не проведешь! Зато никогда не упустит случая уклониться от уплаты налогов, нажиться за счет банкиров или обвести вокруг пальца отдел социально-бытового обеспечения. А самое милое дело — пошустрить в универсаме! Нет упражнения приятней, чем обувать Великую Дистрибуцию!

В тридцать два года он женится на девятнадцатилетней Фариде. Она младшая дочь одного из рабочих его отца. После десяти лет брака и рождения двух детей она все такая же хорошенькая, ну просто берберская газель! И все такая же дремучая… Желая покинуть родительский дом, Жан Ринальдо купил участок, в двухстах метрах от дороги на Невер и построил на нем дом исключительно из материала, который своему страховщику объявил украденным, а своим поставщикам — дефектным. Фарида время от времени морщит нос из-за бесконечных махинаций своего муженька, но он грубо посылает ее куда подальше, обзывая «недоделанной дочкой вояки из вспомогательных войск с соображалкой, застопорившейся на чтении списка покупок». И это недалеко от истины, и про отца, и про чтение. В ответ на его выпады, ей даже не приходит в голову припомнить, что и его дед из Калабрии родился не в Алье и тоже совсем не умел читать. В общем, она исполняет все, что он ей велит.

Сегодня суббота, и вся семья отправляется в гигантский супермаркет. Они всегда ходят туда по субботам, когда много народу, и охранникам труднее засекать кражи. На сей раз используется комбинация с двумя тележками — эту тактику Жан Ринальдо отработал до мелочей. Уловка детская: две тележки заполняются одинаковым количеством строго идентичных продуктов. На выходе Фарида оплачивает одну из них, тем временем Жан Ринальдо прогуливается по отделам магазина с другой тележкой, делая вид, что что-то ищет. Затем он оставляет детей присмотреть за второй тележкой (важно, чтобы какой-нибудь болван по недосмотру не добавил туда пакет с лапшой) и выходит с пустыми руками. Несколько минут спустя, он снова заходит в магазин, с кассовым чеком на первую тележку, отсылает детей и предстает перед кассиршей со второй тележкой и какой-то безделкой в руках.

— Извините, пожалуйста! Я забыл про мешки для мусора. Разрешите, я дам вам за них наличными. Нет, за все уже заплачено, я рассчитался по карточке с вашей коллегой из кассы 12. Да нет, кроме шуток, вы можете проверить, посмотрите: вот чек.

Одна кассирша из двух идет у него на поводу, поскольку Жан Ринальдо прекрасно исполняет роль простака. Недоверчивая кассирша иногда подзывает охранника.

— Ладно, но как я мог оставить тележку, я же совсем один! У меня бы все стащили, вы же знаете, как это бывает! Ах, нет, не подумал доверить ее вам, в следующий раз я так и сделаю, конечно! Какой я недогадливый…

В редких случаях попадается охранник, более дотошный, чем другие, который устраивает нудную проверку, но все всегда сходится до сантима. В результате получается скидка в 50 %: где дадут большую? Единственная проблема — нельзя проделывать этот трюк в одном и том же месте. Но не страшно — между Невер и Мулен его удается провернуть по разу в месяц, не повторяясь чаще раза в год в одном торговом центре. Отчего не воспользоваться случаем и не набрать всякого добра впрок! Два телевизора, например. А ярмарки вин — вот красота! Людей сумасшедшие толпы, уследить невозможно, винцо проплачивается быстро: шесть ящиков и гоп, упаковать! Погреб у Жана Ринальдо вместительный!

Но сегодня что-то не фартит! Новая охранная видеосистема обнаруживает их примитивный розыгрыш. И едва Жан Ринальдо покидает кассу после исполнения своего номера, по обе стороны от Фариды и ребятишек уже стоят два охранника. Один чек на две тележки! Немедленно в Дирекцию, в кабинет начальника службы безопасности!

Жан Ринальдо делает Фариде и детям знак: «Переходим к плану В!»

— Вот как! Вы совершили кражу на… Посмотрим, товар на сумму… 251 евро и 35 центов. Мы подадим жалобу по установленной форме, но все же в ваших интересах уплатить. Возможно, это смягчит судью.

В соответствии с планом В, дети в течение пяти минут выдавливают из своих тел все имеющиеся у них слезы. Жан Ринальдо прерывает директора:

— Позвольте им выйти, прошу вас, это зрелище не для детей.

Директор неохотно дает указание одному из охранников, чтобы тот увел из кабинета два крикливых фонтанчика. Едва за ними закрывается дверь, Фарида вскакивает, срывает пуговицы со своей блузки и с криком скидывает с себя лифчик. Жан Ринальдо отталкивает двух охранников, давая жене время как следует разорвать юбку и резинку на своих трусиках. Теперь она наполовину раздета и принимается вопить: «Насилуют, на помощь…»

Директор набрасывается на молодую женщину, затыкая ей рот. Двое силачей из службы безопасности усмиряют Жана Ринальдо. Глядя на директора, с трудом приходящего в себя, он улыбается уголками рта.

— Не надейтесь обставить меня, старина, — говорит директор. — Кабинет находится под видеонаблюдением. Никто не поверит в вашу историю с изнасилованием, суд — тем более.

Жан Ринальдо размышляет очень быстро. Срочно найти план С — и вперед , как говаривал тесть!

— Как на ваш взгляд моя жена, ладненькая, правда? Оставляю ее вам троим на полчаса, но за это я хочу получить все кассеты.

— О! Месье… Как вы смеете…?

Через две минуты Жан Ринальдо выходит из кабинета. Один.

— Папа? Почему мама остается?

— Не твоя забота, она скоро вернется… А мы покатаемся на карусели.

— Ух ты!!!

41. Жан Одран

Еще чуть-чуть, и Жан Одран, поглаживающий большим и указательным пальцем свои тонкие джентельменские усики, выглядел бы впечатляюще — в своем блейзере цвета морской волны, с золотыми пуговицами, и своих брюках из белого альпака. Еще чуть-чуть, и он сошел бы за светского человека — будь у него яхта, сочетающаяся с его блейзером, не будь альпака потерта на ягодицах, и будь он сам помоложе лет на двадцать. Но что поделать — Жану Одрану семьдесят один год, он трепач, и над ним посмеиваются опытные физиономисты из казино в Аяччо. Но несмотря ни на что, Жан Одран продолжает верить, что наконец-то дорвался до киношной жизни, о которой всегда мечтал. Сорок лет он заведовал бухгалтерской отчетностью в крупной морской кампании Круизы Балло и, теперь, выйдя на пенсию, всецело посвящает себя порочной своей страсти. Когда он оказывается перед рулеткой, его охватывает ощущение полноты жизни, за столом, где играют в блекджек, он обретает желанный накал эмоций, даже глядя на вращающийся барабан игрального автомата, он дрожит от волнения. Прежде он довольствовался тем, что провожал взглядом уходящие в море пассажирские суда своей кампании, теперь же настал его черед тешить себя иллюзией собственного богатства.

Воплощение его мечты длилось ровно столько, сколько потребовалось для того, чтобы растратить все его сбережения за сорок лет, наследство жены, два банковских кредита и скромную ссуду, наивно предоставленную ему одним из двоих его сыновей. Хорошо еще, что его горгона-жена Ивонна присматривает за домом в Аяччо, иначе давным-давно бы уже запылилось зеленое сукно! Сегодня Жан Одран проигрался в пух и прах — он разгромлен и обобран подчистую. Сухая чистка! Только что последний свой жетон он отдал одному из одноруких бандитов в холле казино. Это ужасно, последний жетон… Охранник, провожая его взглядом на выходе, не в силах сдержать хохота. Он смешон и жалок, как старый промокший пудель.

Он шатается по порту, гордо выпячивая грудь, при виде какой-нибудь неопытной простушки. И еще этот сынок, выпендрежник Лоран, отказывает ему в поручительстве по ссуде. Хотя прилично зарабатывает: его отели в Порто-Веккьо и Бонифачо вечно переполнены. Мало того, за пятнадцать лет — ни одной бомбы: да он просто обязан раскошелиться и уплатить «корсиканский налог», а как же! Во каковы детки, неблагодарные, несговорчивые, бессовестные обманщики, да еще читают тебе нравоучения! Будто так уж много он просит… Скромное денежное обеспечение. Думаешь, ему есть дело до благополучия старого отца? Подонок! А невестка и того хуже! Расстарался найти точное подобие своей мамочки, только помоложе — паршивец! Тощая и узловатая, как оливковое дерево, милая и грациозная, как ночной горшок! И такая же заскорузлая, как Ивонна. Ах, чтоб она сдохла, эта старуха. И проклятый домишко стоит сейчас раз в двадцать дороже, чем он за него уплатил тридцать лет назад. А может, и того больше! Она цепляется за него, как мидия за камень, держась с таким упорством, как род Гримальди за скалу по прозвищу Монако! Старая подошва! За цену, которую дали бы за эту развалюху, он смог бы играть по-крупному лет десять, достаточно времени, чтобы умереть красиво!

Сидя на швартовой тумбе, он смотрит на мерцающие отблески воды в порту. И мурлычет:

Заливы-то ясные, но горизонты пасмурные. При мысли о том, что ему оставаться навеки в своей развалюхе со своей горгоной… Отчего бы не сыграть в рами, раз уж он здесь! Тяжело вздыхая, он поворачивает в сторону террасы кафе, где хорошенькие девушки выставляют напоказ свою анатомию, провоцируя мужчин на развратные действия. В моду вошел пирсинг , ему это не очень по вкусу. То, что в носу, на языке, еще куда ни шло, гм… Но если представить, как это выглядит на соске, на большой губе, это должно быть…

Внезапно он застывает от неожиданности. И спешно укрывается за большой зонт. Сесть он не может, иначе придется заказывать напиток. Как перейти, чтобы он его не заметил?

Этот паршивец здесь! Вдали от бюро и от администрации своих гостиниц на южном берегу. Лоран, его сынок, рассиживается на террасе кафе в порту Аяччо! Черт подери! На кой он здесь торчит в разгар июля! Вместо того, чтобы в самый высокий сезон вкалывать на своих туристических фабриках! Присутствие его объясняется просто: напротив него сидит девица. Лет двадцати пяти — тридцати. Видная, на недотрогу не похожа, на ней маленькое красное болеро, так и просится, чтобы его раскрыли. Ах, надо видеть, как она на него уставилась своими огромными светлыми глазами…

Жан Одран возвращается под тень табачного киоска, делает вид, что листает прессу и мельком поглядывает на террасу, где нежно воркует Лоран. Факт налицо! Он обманывает свой ночной горшок! Но вы только посмотрите! Как он ее чмокает… Ах, ты, засранец, попробуй-ка теперь почитать мне мораль!

Гениальная идея! Черт, ведь у него должно оставаться в кармане еще два или три евро! Да! Вот красивая чистенькая бумажка в пять евро! Они еще хрустят, эти новенькие твари! А с ним, с паршивцем, стоит поиграть. Он поставит на эту лошадку, расчет верен. И еще сыграет на первые три места!

— Добрый вечер, мадам. Будьте так любезны, дайте мне аппарат одноразового пользования. Да, вон тот, голубой. Он подходит для натурной съемки?

42. Жан Реми

После двенадцати лет разъездов по окрестностям Парижа в качестве торгового представителя, Жан Реми сумел воспользоваться подвернувшимся случаем: он добился от конкурирующей фирмы должности директора по продажам на юге Франции. Красивый подарок судьбы на его сорокалетие. Жена его родом из Монпелье, так что оба они, естественно, с радостью выбрали для местожительства берега Лез; и сейчас забавляются, глядя, как две их дочурки загорают на широких пляжах и учатся говорить нараспев, приобретая акцент Лангедока.

Жану Реми еще случается посещать крупных клиентов и устраивать выставки, но это несопоставимо с 70 000 километров в год, которые он проделывал на предыдущем своем посту. И вообще, здесь совсем другая среда обитания, не то, что в Сержи-Понтуаз! У него в подчинении чисто мужская высокопроизводительная команда коммерсантов, в ней есть несколько славных работников, среди них Мартен, юноша, которого он лично сам всему обучил. Ежемесячные собрания проходят плодотворно, но без особого напряжения. В глазах представителей своей команды Жан Реми слывет компетентным, серьезным, результативным… и немного занудным! Он, к примеру, никогда не смакует сальные шутки, бытующие в этой среде. Помимо собраний и нечастых командировок, Жан Реми сидит один в своем кабинете со своей секретаршей Денизой, с которой у него спокойные, сугубо деловые отношения. Товары его фирмы продаются хорошо, и за исключением мелких забот, неизбежных для руководителя, работа совершенно не стрессовая.

В общем, жизнь прекрасна, вдобавок повысились и должность, и зарплата, вот уже два года у Жана Реми такое чувство, будто он пусть не совсем на курорте, но очень близок к тому.

Несколько раз в месяц, когда жена уезжает к своей матери в Палавас, Жан Реми завтракает в городе, быстро проглатывая бутерброд с кружкой пива. И около двенадцати тридцати он встречается с Гиацинтом.

Гиацинт — молодой конголезец, говорит, что ему восемнадцать лет, он поселился в сквате — незанятом бывшем производственном помещении, рядом с железной дорогой. Хибарка метра три на три когда-то служила для контроля за переводом стрелок, до того, как все стало компьютеризировано. Там два-три матраца, прямо на полу, два колченогих стула, самодельный стол и маленькая газовая плитка. Гиацинту было всего двенадцать лет, когда он тайно, в Пуэнт-Нуар, сел на Галлиан , зерновоз, плывущий на Бордо. Путешествие это до сих пор вызывает у него тяжелые воспоминания, и он не любит воскрешать их в своей памяти. В город Монтень он прибыл под «покровительством» одного габонского матроса с Галлиана , тот незаметно высадил Гиацинта и продал его за 4 000 тогдашних франков одному из своих двоюродных братьев, который, в свою очередь, продал его за 9 000 франков Арсену Ивиндо, тоже габонцу.

Арсен двенадцать лет проработал докером, но сумел воспользоваться подвернувшимся ему случаем: он создал свою маленькая сеть, с неплохо отлаженным механизмом. Два сквата в Монпелье, два в Ниме, один в Безьер: только мальчики, всего их около двадцати. У Арсена постоянная клиентура, и он не стремится ее расширять: его ниша доходна, удобна и надежна. К чему связываться с крутыми? Со своими парнями он обращается хорошо. Его теперешняя команда высокопроизводительная, и в ней есть несколько славных работников. Среди них Гиацинт, которого он лично сам выдрессировал. Один раз в неделю он совершает объезд своих точек, собирает прибыль, которую благоразумно хранят для него старшие по сквату, решает проблемы, если таковые возникают. Как правило, им он оставляет 10 % на пропитание. Помимо нескольких поездок, чаще всего в Бордо, для закупок новой поросли, он только и делает, что курсирует между пятью своими «агентствами». Когда пацаны становятся постарше, он говорит им, что они уже выплатили свои долги, и что он отвезет их в учебный центр, где им дадут хорошую работу. Через несколько недель настанет черед Гиацинта. На самом деле, он их перепродает Феликсу, и тот сам разбирается с ними в Париже. Арсен в точности не знает, что там с ними делают, и никогда не задает лишних вопросов. Все, о чем он спрашивает, не было ли каких-то неприятностей…

В общем, жизнь прекрасна, вдобавок доходы его утроились, и никаких налогов, вот уже два года у Арсена такое чувство, будто он пусть не совсем на курорте, но очень близок к тому.

— Привет, Арсен!

— А, господин Жан Реми! Гиацинт здесь. Гиацинт, иди сюда! Ну как, мсье Жан Реми, дела идут?

— Идут потихоньку…

43. Жан-Феликс

Всего Жану Феликсу тридцать семь лет, пятнадцать из них он сожительствовал с Беранжерой. Впрочем, только это он с ней и делал: сожительствовал. После рождения Марии, а тем более, после появления на свет Кена, семейный их корабль залег в дрейф. Беранжера превратилась в мамочку, перестав быть кем бы то ни было еще. Ему захотелось посоветоваться с психологом, вдвоем с ней пройти курс психоанализа, проконсультироваться с сексологом, которого ему порекомендовали. Но Беранжера наотрез отказалась выкладывать их сексуальные проблемы чужому человеку, пусть даже специалисту. Приступать к психоанализу в одиночку, каждую неделю проплачивая сеанс, показалось ему лишенным всякого смысла. Тогда он отказался от психоанализа.

Около года он пытался найти для себя какую-то отдушину. Ему удалось убедить Беранжеру раздвигать ноги, а сам он, лежа в темноте, фантазировал, будто занимается любовью — с кем-нибудь из сослуживиц, со стажеркой, с незнакомкой из поезда, с продавщицей из Галери Лафайет , с кассиршей из Чемпиона на улице Раймон-Лоссран, с сотрудницей мэрии, с женщиной-контролером на платной стоянке, запротоколировавшей его нарушение в прошлый уик-энд, с молодой представительницей салона по оборудованию, с матерью малышки Сандры, которую он встречал иногда субботним утром в начальной школе… С кем угодно, только бы не думать о Беранжере. Но в результате у него возникло чувство еще большей неудовлетворенности, к тому же уговаривать ее становилось все труднее. Лучше уж помастурбировать самому. Тогда он отказался убеждать Беранжеру.

Какое-то время он стал подумывать, не завести ли любовную связь на стороне. Вот например, Жером, его ближайший коллега по работе, нашел такой выход из положения, не делая из этого тайну. Но душа Жана Феликса не лежит к соблазнению, а вести диалоги по Минителю или чатиться в Интернете — раздражает его безмерно. Платные услуги тоже не очень вдохновляют. Он пробует пару раз, но без толку. Переспать с холодным куском мяса — такое удовольствие он может получить и дома. К тому же вести двойную жизнь, постоянно скрытничать, растрачивать тайком деньги направо и налево — это так утомительно. Тогда он отказался от любовниц.

В течение последующих двух лет он работал буквально на износ. Просиживал все свободное время в Сибеллусе, агентстве по маркетингу, где отвечал за изучение спроса. Заграбастывал все опросы, предлагая сослуживцам взять на себя обработку части их досье, уносил материалы по анализу домой, лишь бы заполнить свои воскресенья, вылизывал отчеты до тошноты, настаивал на том, чтобы самому представлять результаты клиентам. В какой-то момент его патрон Жак-Ален отметил подобное рвение и, выразив удовлетворение, похвалил его, однако, тут же не преминул этим воспользоваться: некогда рассудив, что вполне можно обойтись без одной дополнительной анкетки, теперь он решил вновь ее ввести, подумав, что Жан Феликс этому только порадуется. Но когда с целью приближения к нескольким крупным клиентам потребовалось открыть новое агентство в Женеве, назначение туда получил Рено. Хотя заслуживал такой должности Жан Феликс. А ведь Женева могла стать отправной точкой для обновления их отношений с Беранжерой. Тогда он отказался от излишнего усердия.

Именно в тот период он начал серьезно задумываться о разводе. Он внушал себе, что так не может продолжаться вечно, он побуждал себя к действию, настраивал себя против Беранжеры, отбрасывал разумные основания для сохранения их брака. Но этого всякий раз оказывалось недостаточно. В перспективе — Мария и Кен, разрывающиеся на части между двумя домами, от двух детей у него останутся только два имени в записной книжке, и без того перегруженной… Невыносимо! Он слишком сильно их любит! Не говоря о том, что жизнь на два дома потребует дополнительных расходов. Беранжера не работает, алименты обойдутся в кругленькую сумму. Кто разводится при наличии двух детей, тот либо богач, либо дурак! И потом, что делать с домом в Бретани? Тогда он отказался разводиться.

Дни складываются в недели, недели составляют месяцы, месяцы, в конечном счете, скапливаются в годы, а рядом по-прежнему мелькает несносная Беранжера. О, никаких ссор, нет! Спокойная жизнь. Будни, протекающие без событий и без страстей. «Что ты хочешь есть?», «Ты проверил домашние задания Марии?», «Мы поедем к моей матери на Рождество?», «Что ты хочешь посмотреть сегодня вечером?», «Нужно сменить стиральную машину!», «Ты думаешь, уже можно записать Кена на сольфеджио?», и так далее, и тому подобное. Сексология ничего не решает, фантазии только усиливают неудовлетворенность, проститутки и любовницы лишь усугубляют положение, работа — лишь неблагодарная эксплуатация, развод — наихудший из выходов…

И тогда он отказался жить.

44. Жан Гаспар

Автор известных редакционных статей, главный редактор еженедельника первой величины, Жан Гаспар по совместительству еще и член совета директоров крупного объединения СМИ — туда входит двадцать одно издание, главным образом, иллюстрированные журналы, нацеленные на различные слои общества — и на крестьянина-одиночку, и на вечно спешащего экономиста, и на домохозяйку, и на избалованных детей. Его знает в лицо любой уличный прохожий, его «авторитетные» мнения входят в круг «хорошо информированных источников», его суждений боятся сильные мира сего, его перо, восхваляя или уничижая, неизменно задевает за живое. Он умеет непринужденно перестраиваться на новый лад, переплывать из одних политических вод в другие, заигрывать со стоящими на этом берегу и на том, нисколько не стесняясь, иронизировать и над теми, и над другими, а они все с равным удовольствием обращаются к нему со словами «дорогой друг». Многие собратья завидуют ему, еще большее их число обязаны ему двумя-тремя одолжениями, о чем он не преминет напомнить, когда в том возникнет нужда. С точки зрения официальной, он проявляет великодушие, поддерживая полдюжины общественных и гуманитарных организаций. Выбирая те или иные организации, он руководствуется исключительно именами, фигурирующими в списках поддержки или в составе административных советов; раз уж он отдает свое время и частицу своей ауры, то не притронется к бумажнику, пока не убедится, что это оптимальный выбор. Он любит выступать публично, преподнося себя как человека солидного, скромного и вдумчивого — такой имидж ему к лицу. На самом же деле, он оппортунист и реваншист, очень гордится тем, что начинал свой путь с низшей ступеньки карьерной лестницы, поднимаясь на каждую новую ступеньку, благодаря упорству и коварным поступкам. Он часто вспоминает — искусно дозируя смиренность — как в шестнадцать лет дебютировал в Миди олимпик в качестве журналиста на сдельной оплате. Сейчас ему пятьдесят семь.

Основная его резиденция — превосходный сельский дом в Антибе, там живет его жена Гвендолин, бывшая топ-модель агентства Киз , она на двадцать лет моложе его, и их дочь Ясмин — ее шестнадцатилетие будет отмечаться без него сегодня (ах, да, не забыть позвонить!). Однако по большей части, он проживает во временном пристанище, в своем «логовище» — так он называет комфортабельную трехкомнатную квартиру в красивом каменном здании на аллее Пилатр-де-Розье, с окнами, выходящими на сад Ранлаг. Гостиная-библиотека, где он принимает посетителей, кабинет, где хранится целый ворох материалов и справочников, располагающих к письму, и тихая спальня с окнами во двор. Квартиру эту он купил за бесценок, хотя она расположена в престижном квартале 16 округа и сейчас стоит в два с половиной раза дороже, чем его сельский дом в Антибе. Просто он оказал незаметную, но ощутимую поддержку избирательной кампании одного кандидата, несколько раз проходившего в мэрию. Книги здесь валяются повсюду, на кухне, в ванной и, конечно, в сортире. Жан Гаспар любитель почитать, но не настолько. Большую часть книг он держит для прессы, столь разнородная библиотека помогает ему поддерживать репутацию интеллектуала, когда он принимает журналистов или любовниц — нередко они совмещают одну роль с другой.

В этот важный предвыборный период рабочий день Жана Гаспара напоминает забег марафонца. Половина названий его издательской группы имеет к выборам более или менее непосредственное отношение, и в первую очередь, естественно, его еженедельник. Надо позаботиться о заголовках на первой полосе газеты, умело подготовить одних и не быть заподозренным в ущемлении интересов других. Надо распускать сплетни направо и налево, всегда чуть опередив и собратьев по цеху, и конкурентов. Надо отвечать любезностью на любезность, то тем, то этим. Надо запомнить все лица, не совершив оплошности, правильно определить молодых честолюбцев, идущих на штурм моста Мирабо, и не забыть польстить важным персонам, искушенным в сложных маневрах. С учетом всех этих факторов, каждый день очередная редакционная статья должна звучать искренне.

Сегодня вечером Жан Гаспар измотан. Он выходит после телевизионной передачи, где дискутировал с шестью основными кандидатами, тремя журналистами, политическими комментаторами — так, чтобы ни перед кем не ударить в грязь лицом. Он, конечно, выступал в качестве третьего лица, пусть важного, но ему не нужно было перетруждать себя тяжелой предварительной работой. В таких передачах самое главное происходит в прямом эфире. Поэтому и в гримерной, и в кулуарах, и вне поля боя концентрация внимания равно интенсивная. Происходило это между 22 и 23 часами, при том, что всю вторую половину дня он доделывал полемический номер, посвященный программе самого популярного кандидата. Он как загнанная лошадь! На миг он даже подумал, не взять ли такси, а свою «Рено Сафран» оставить на автостоянке около студии.

Но тут же передумал, лучше съездить отдохнуть после напряжения, а в то местечко он не может отправиться на такси. Он делает быстрый звонок в Антиб: «Ну, как я по-твоему выглядел?… Спасибо, дай-ка мне Ясмин!.. Привет, моя крошка! С днем рождения!.. Шестнадцать лет, какая ты взрослая!.. Да, в воскресенье буду у вас, обещаю…»

Когда он оказывается на улице, приятно освещенной в любое время года, уже начинается дождь. Он звонит в подъезд 12. Хозяйке удалось открыть свое заведение в том самом месте, где находился один из самых знаменитых домов терпимости XIX века, и полностью сохранить его дух! Рассказывают, что один председатель Совета умер здесь в объятиях потаскухи!

— Да, кто там?

— Это Жан Гаспар, мадам Милькан…

— А! Поднимайтесь, поднимайтесь…

Добрую мамашу с внушительным бюстом в кругу посвященных называют «Кастафиора»,[8] она начинала как элитная проститутка еще в эпоху, когда Бастьен-Тири промахнулся, стреляя в де Голля в Пти-Кламаре.[9] По прошествии многих лет, она утратила основные свои прелести, однако сохранила недюжинную деловую хватку. Дом ухоженный, содержится в порядке, счета весьма внушительные. В роскошных гостиных заведения нередко встретишь какую-нибудь знаменитость — то из политических и финансовых кругов, то из мира искусства и телевидения. Кухня изысканная, так что не грех и поужинать, выпивка отменная. «Месье желает сигару? Одну минутку. Кубинскую или доминиканскую? Хотите выкурить а-ля Клинтон?»

Но главный козырь «апартаментов Кастафиоры» — это девочки! Неизменно очаровательные, часто очень юные, чистенькие, как наяды, послушные, как маленькие собачонки. А какое разнообразие: никогда не встретишь одну и ту же два раза, всех цветов, со всех концов света! И говорят, как минимум, по-английски. Жан Гаспар недоумевает, как Милькан управляется с вербовкой, но это потрясающе!

Правда, кое-кому не по вкусу единственное непреложное правило заведения: партнершу выбирает лично сама «Кастафиора», и только она одна. Жан Гаспар от этого условия просто в восторге. Никогда не предложит одно и то же — в течение сорока лет старая сводня познала на практике особь мужского пола во всех ее проявлениях, и у нее верное чутье на пристрастия того или иного самца. Она практически не ошибается.

— Дорогой мой Жан Гаспар, как это мило, зайти нас повидать! О, какой вы измученный, моя душка. Они выпивают из вас все соки, эти политики. Я приготовила вам такую милашку, с ней вы позабудете все свои заботы! Она на прошлой неделе прибыла из Каира. Такая нежная кожа… Взгляните! Вот она!

На лестнице стоит хрупкая девушка-подросток. «Кастафиора» нарядила ее в стиле обнаженной восточной красавицы, сошедшей с полотен музея Орсе. Ее семитский цвет лица, огромные черные глаза, маленькие грудки, твердые, как апельсины, воскрешают в памяти строки Бодлера.

Девушка поворачивается и начинает подниматься по лестнице, поглядывая на Жана Гаспара поверх обнаженного своего плеча. Изгибы тела богини, ягодицы статуэтки. Он следит за ней взглядом, смакуя это зрелище. И задает ей какой-то вопрос на английском языке.

— Я говорю по-французски, месье.

— Ах, да конечно, Каир. Сколько тебе лет?

— Шестнадцать лет, месье. Сегодня у меня день рождения… Меня зовут Ясмин.

45. Жан Танслен

Выезжая на автобан между Турином и Женевой, он переходит на пятую скорость и через сто метров разгоняется до 160. Ему нужно быть в Лозанне к 15.00. Он смотрит на свои часы. Должен успеть. «Мерседес», взятый напрокат, работает ровно, как башенные часы… само собой, швейцарские. Он кладет руки на черный кожаный руль и, отслеживая взглядом серую ленту асфальта, звонит Фабрису, своему коммерческому представителю в Берлине. Все эти навороты с громкой связью — просто супер: и руки свободны, и полицейские ничего не просекают.

— Ты знаешь, что нужно сказать одной блондинке с глазами, черными как две маслины?

Ответ Фабриса вызывает улыбку Жана Танслена.

— Нет. Тебе не о чем с ней говорить, кое-кто с ней уже объяснился целых два раза… Правда, она классная! Скажи-ка, кроме шуток: как твой контракт с Цвайкампфе ? Они будут брать по 70 за единицу?

Обсуждение длится несколько минут. Новости хорошие. Он отключает трубку. Жану Танслену тридцать четыре года. Красивый парень — живое воплощение успешности. И она ему идет, словно перчатка из дорогой кожи, подогнанная точно по мерке. Обосновавшись в Мадриде, так как жена его испанка, он за одиннадцать месяцев из двенадцати успевает объездить пятнадцать стран. Он руководитель продаж Вакио — крупнейшей в Северной Европе фирмы по мобильной телефонии — осуществляемых во всех странах Европейского Союза. Со своими двумя дочками он видится не часто. Ситуация изменится лет через пять-шесть, когда у него на книжке накопится достаточно сбережений, чтобы он мог дать себе передышку. «Если я не загнусь», — думает он с улыбкой. А пока, он просто не имеет права не вскочить в этот последний вагон метро, который несется на полных оборотах, точно сверхскоростной поезд. За последние два года, с появлением порталов выхода в Интернет, для мобильных телефонов открываются огромные возможности. Жан Танслен считает, что новая технология получит широкое распространение не раньше, чем через три года, но все равно, здесь есть рациональное зерно, надо бы его перемолоть.

Поступил он на фирму Вакио простым продавцом, в магазин парижской группы, и по прошествии девяти лет стал одним из руководящих ее работников. Вся жизнь его перевернулась после того, как он встретил Сольвейг.

В ту пору Сольвейг была генеральной директрисой по Европе, Африке и Среднему Востоку. Блондинкой, как положено шведке, она была, однако, с юной красоткой, обычно изображаемой на рекламных проспектах по туризму, не имела ничего общего. Плотная, как лесоруб, грациозная, как кобыла для пахоты, и по приветливости сравнимая разве что с гильотиной. Она присутствовала на лекции по обучению кадров, причем вела ее не сама, а просто пришла взглянуть, как выпутается из этого «ее» инструктор. Тип этот чувствовал себя неловко, и Жан Танслен сразу приметил, что в такое состояние инструктора ввергла крупная блондинка, сидящая в зале. В перерыве он подошел к ней и произнес несколько лестных фраз, недвусмысленно и напрямую. Почти по привычке. О, никакого скрытого умысла! Он и понятия не имел, к кому обращался. Два часа спустя он уже находился в гостиничном номере означенной девицы, в Ибисе, на Порт де Версаль, и драл ее в хвост и в гриву.

Если остановиться подробнее на разнице в габаритах и на громкости совершенного подвига, то можно представить жокея Ива Сен-Мартена верхом на Урази, в девятом заезде престижных скачек на Приз Триумфальной Арки. Скаковая лошадь Урази выглядела, пожалуй, поизящнее. Что касается шумового эффекта — администрация гостиницы сделала им на сей счет сдержанное, однако твердое замечание, когда они, «зверски» проголодавшись, спустились наконец, чтобы пообедать.

После столь высокого деяния началось неуклонное продвижение Жана Танслена по иерархической лестнице — и это при его скромном дипломе об общем университетском образовании, выданном за двухлетнее изучение современных языков и литературы. И не было года, когда бы он не получал одно, а то и два повышения по службе. Пятидесятидвухлетняя Сольвейг, сказать по правде, была бесконечно далека от мысли, что с ней произойдет такое. Ради своей карьеры она пожертвовала всем — сексом и обольщением никогда не занималась, мужа и детей не заводила. И вдруг — сойти с ума из-за какого-то француза, не толще карточки метро, с узеньким задом тореадора и хулиганистой мордашкой. И сейчас она с трудом сдерживает себя, чтобы не запрыгнуть в самолет, едва у нее появляется пара свободных деньков. Но они и так встречаются не реже раза в месяц.

И не было случая, чтобы Урази, изнемогающая на крутых виражах трибун, замедлила темп, не дойдя до победного финиша, — всегда домчится до свидания! Она сняла шале в уединенном местечке, неподалеку от Лозанны. Это удобно, и с точки зрения шума, и для авиаперелетов.

Жан Танслен порой колеблется, стоит ли продвигаться дальше в своих скаковых испытаниях. Случается, кобылица его опрокидывает, ставит ему синяки, царапается — один раз дело дошло до тяжелого вывиха ноги. Она делает так не нарочно, это не извращение! Просто она открыла для себя новый экстаз — от поединка на ринге, в сражении с соперником легкого веса, при том, что собственная ее весовая категория даст десять очков вперед Майку Тайсону. Продержаться бы еще лет пять-шесть, не больше. Если он не загнется!

Да что уж там… Кому, как не ей, он всем обязан!

Марсьяль и Роже. Опус 8

— Почему ты не развелся с Розой, чтобы жениться на Элен?

— В одном из священных текстов дзэн, написанных в IX веке учителем Тозаном, есть такая строфа:

— Что это значит?

— Если ты слишком близко подходишь к огню, он тебя обжигает. Но, находясь слишком далеко от огня, ты не извлечешь пользу от его теплоты.

— И для сексуальных похождений это и есть тот самый Срединный Путь?

Роже смеется.

— Этот путь применим ко всему. В данном случае, Элен и я применили его инстинктивно. Конечно, каждый из нас мог развестись, чтобы жить вместе, но что потом? Мы вновь погрузились бы в рутину семейных будней, которая нам обоим хорошо знакома. Это были не те отношения, которые нам хотелось пережить.

— К тому же каждый из вас знал, что другой способен на неверность!

— Тебе не откажешь в беспощадности! Хотя, на самом деле, ты прав. Но если говорить серьезно, мы достигли равновесия и хотели его сохранить. Как-то меня пригласили поработать в Денверском университете, в штат Колорадо. Надо было создать творческую мастерскую, как это любят устраивать американцы, и провести семинар с пятнадцатью начинающими писателями. Мое пребывание должно было продлиться две недели, и Элен удалось освободиться на весь этот срок. Тогда мы познали нечто иное, в сравнении с нашими мимолетными встречами! В нашем распоряжении оказался домик в университетском городке, с видом на Скалистые горы. Не прошло и нескольких дней, как стали появляться первые приметы супружеской рутины: привычки, повышенный тон, мелкие упреки по поводу зубной щетки и сидения в туалете. Нелепые пустяки, но именно те, которые нас обычно сильнее всего раздражают в брачных партнерах. Оба мы отдавали себе отчет — у нас нет ни малейшего желания воспроизводить то, что в наших семьях даже могло считаться в какой-то мере продуктивным. А как-то ночью мне стало не по себе. Был слабый мороз, так часто бывает на отрогах хребта Скалистых гор, и шел снег. Мы занимались любовью, и желая острее ощутить теплоту постели, открыли окно. Все огни были погашены, и мы смотрели, как медленно падает снег. При лунном свете угадывались только контуры гор, снежинки казались искрящимися. Воистину волшебные мгновенья. Я открылся перед ней, рассказал о трудностях, возникающих у меня с участниками семинара. Проблема заключалась в различном восприятии написанного, я связывал это с тем, что я европеец, а они американцы. Элен тоже американка. И я надеялся, что она сможет дать мне разъяснения. Несколько слов, произнесенных ею в ответ, меня парализовали: и по смыслу, и по выбранным ею выражениям, и по интонации то же самое, несомненно, ответила бы мне Роза, задай я ей подобный вопрос. И я умолк, не зная, что делать и что говорить. Я больше не понимал, в каком я пространстве, в каком измерении и с кем сейчас нахожусь. Была ли это усталость? А может, то острое ощущение явило мне некий особый знак? Неужели все мы так похожи и так взаимозаменяемы? Выходит, Элен привлекла меня своим сходством с Розой, чего я не осознавал прежде? Во мне что, происходит мысленное слияние двух женщин, которых я люблю? Элен уснула, так и не заметив моего волнения. Я поднялся, закрыл окно и накинул халат, потом попытался что-то написать, но безуспешно, я ничуть не продвинулся в работе над тогдашней своей книгой. В ту ночь я впервые задумался, во что превратилось бы мое существование, если бы я жил под одной крышей и с Розой, и с Элен, в обществе, где допускается многоженство. Какие отношения сложились бы между ними в этой необычной семье: ценили бы они друг друга, либо напротив, вели бы окопную войну? Любопытно, но я не представлял, что можно заниматься любовью то с одной, то с другой, либо с одной и с другой в одном и том же географическом пространстве. В тот миг я ясно ощутил важность океана — естественной границы между двумя моими любовями. Я тебе уже о ней говорил. И от сознания невозможности совместить два главных светоча моей жизни я окончательно успокоился: вот подтверждение чистоты чувств, испытываемых мною и к одной, и к другой.

Роже на какой-то миг останавливается. Воспоминания, видимо, заводят его дальше, чем он предполагал, и Марсьяль ясно ощущает, что несколько последних минут он говорит уже не столько для своего «ученика», сколько для себя самого. И он молча слушает, как Роже продолжает, теперь вполголоса:

— В конце концов, в настоящее время мне удалось воплотить в жизнь идею этой необычной семьи. Они умерли, и одна, и другая, но обе по-прежнему живут здесь, в каждом предмете моего дома. В каждой клеточке моего старого тела. И вопреки всем вопросам, порожденным рассказом о моей жизни в твоем молодом сознании, вопреки противоречиям моего существования, мы все втроем обрели душевное спокойствие, и тем, чем являюсь я сегодня, я обязан им обеим. Розе и Элен. Элен и Розе. Подобно тому, как появлением на свет обязан я своей матери, а возможностью продолжать жить — воздуху, который я вдыхаю, и пище, которую я ем.

Наблюдая за прояснившимся взглядом Роже, Марсьяль воздерживается от дальнейших вопросов, обжигающих его губы. Он и вообразить не мог, что от связи с женщиной проистекает такая сила. А справедливо ли это и в другом смысле? Не являются ли женщины сильнее мужчин? Они обладают таинственной властью — давать жизнь — не она ли служит ключом к разгадке их стойкости перед превратностями судьбы, и сверх того — перед лицом самой смерти? Внезапно его пронзает острое, как боль, предчувствие — женщины способны одарить его чем-то гораздо большим, нежели он предполагает, сексуальность, которой он одержим, — не более, чем завеса, скрывающая истинную природу отношений между мужчинами и женщинами, а его любовные разочарования — лишь камни, которые нужно убрать с дороги. Причудливое воображение рисует в его сознании картину: жизнь, как канат, натянутый над пустотой, где гармония любви служит ему, канатоходцу, балансиром для сохранения равновесия, и где неведомая женщина его…

Просыпается Марсьяль на ковре в гостиной, ранним утром по-зимнему холодного дня, укутанным в покрывало. И в одиночестве вновь погружается в воспоминания Роже. Очаг потрескивает. Аромат горячего чая присоединяется к запаху буковых поленьев, пылающих в камине. Он встает, выглядывает в окно.

Роже там, в своем саду. И под скудным мартовским солнцем рассматривает почки на плодовом дереве. На фоне пробуждающейся природы его белые волосы подобны пятну снега. Морщинистая кожа, загорелая от долгого пребывания на свежем воздухе, подчеркивают жизнерадостность лица, привыкшего улыбаться.

В тот самый миг Марсьяль приобретает свой, единственный и неповторимый опыт «Пробуждения».

«Кто с помощью какой-то неведомой алхимии сумеет извлечь из собственного сердца сострадание, уважение, необходимость, терпение, сожаление, удивление, прощение, чтобы переплавить их вновь совместно с другим, тот создаст атом под названием любовь».

Продолжить чтение

Страницы: «« « 123456