Школа негодяев Валетов Ян

Блинов изрядно отхлебнул из стакана и даже не поморщился.

– Что так мрачно?

– Это еще оптимистично, – возразил Владимир Анатольевич. – Вот если меня закроют, тогда будет настоящий мрак! Вот скажи мне, как человек опытный: я, который столько обо всех знает – долго ли в камере проживу?

Сергеев развел руками.

– От тебя зависит. Если начнешь петь – наверное, недолго. Как я догадываюсь, у тебя влиятельные враги?

Блинов фыркнул, как нюхнувший нашатыря кот.

– Других не держим. Но я им, блядям, в руки не дамся!

– Харакири сделаешь? – спросил Сергеев, не удержавшись. – Володя, да тебя отсюда выцарапают в две минуты, будь реалистом! Ну что, твои центурионы в прокурорских будут стрелять?

– Не поверишь! – огрызнулся зло Блинчик. – Будут. За те бабки, что я им доплачиваю, они во всех будут стрелять! И в Президента, и в премьер-министра и в генерального прокурора. Он меня, сука, арестовать вздумал! Он же наш партиец! Мы же с ним такие дела крутили!

Владимир Анатольевич затрусил головой и впился в край стакана с темпераментом оголодавшего вампира.

– Точно в камере долго не проживешь, – вздохнул Сергеев. – Плохие у тебя в тюрьме перспективы, Володенька. Нельзя о нашем генеральном прокуроре, о светоче законности, такие вещи говорить! Разве мог он снизойти до того, чтобы в барыгой-депутатом дела делать?

– Это кто барыга? – возмутился было Блинов, но тут же скис. – Три уголовных дела, – произнес он с трауром в голосе. – Три уголовных дела за неделю. Веришь, не что-то крупное, так, мелочи, чтобы не дай Бог кого не зацепить как подельника. Но по совокупности могут и десятку впаять… Тут уж как прокурор попросит!

– А я даже догадываюсь, сколько он попросит, – поддержал Умка. – И кажется мне, что это будет не минимум…

– Однозначно… – протянул Блинов. – Максимум. И что обидно – я эту суку в кресло сажал. В первый раз – я. Он мне ноги целовать должен! Не будь меня – сидеть бы ему или в области прокурором, или на красной зоне – зеком. Он такое вытворял… А теперь на меня! Три уголовных дела!

– Успокойся, – попросил Сергеев. – Мученик! Ты меня зачем звал? В жилетку плакать?

– Тебе поплачешь, – буркнул Блинов, делая очередной глоток. – Ты же, как наждак!

– Блинов, я уже понял, что тебе херово. Зачем весь этот цирк на проволоке? Какой прокурор? Какие дела? Ты же неприкасаемый!

– А неприкасаемый – это не пожизненно, – улыбка у Владимира Анатольевича получилась совсем кривая, скорее гримаса, а не улыбка. – Нынешний Президент мне ничем не обязан, сам понимаешь. Его окружение неровно дышит, когда меня видит, хотя половину из них за руку в политику провожал!

– И воспитанники у тебя достойные. Подготовил себе смену, Владимир Анатольевич – и иди себе с Богом! Что тебя держит? Денег у тебя – полно! Мир большой, Блинчик. Если не высовываться и не пытаться организовать реванш, то мир очень большой. Можешь мне верить, я точно знаю…

Блинов посмотрел на Сергеева, как на душевнобольного.

– Ты полагаешь, что я могу спрятаться?

Сергеев кивнул, закуривая. Он все пытался заставить себя пожалеть Блинова, но не мог. Не получалось, хоть убей!

– Наивный ты человек, Мишенька! Столько лет на свете прожил, а не понимаешь, что для нас исчезнуть незаметно – недоступная роскошь. Вот если меня найдут и закатают в бетон, тогда получится бесследно, а так – нет!

– Я тебя научу, – предложил Умка. – Если задача стоит так, то я смогу тебе помочь. Это будет тихая жизнь, но я практически гарантирую, что фрагментом цементного блока ты не станешь.

– Предлагаешь всю оставшуюся жизнь жить мышью?

– Ключевое слово «жить», Володя, – резонно заметил Сергеев. – Остальное – слова второстепенные. Ты определись. Ты же сейчас бежать собрался? Так в чем смысл?

– Ха! – захмелевший Блинов взмахнул рукой, орошая виски стол, свою белую рубашку и ковер. – Вовремя отступить! Смысл! Отойду в сторонку, пока эти крысы будут жрать друг друга, а когда все утомятся – раз! – и выйду из кустов!

– И сколько ты собираешься ждать? Год? Два? Пока тебя не забудут? Если тебя забудут, значит, ты исчезнешь… Так чем это отличается от того, что предлагаю тебе я? Зачем тебе пытаться стать крысиным королем, Блинов? Вдруг победишь не ты, а кто-то из тех, кого ты за руку привел в политику? Чего тебе сейчас не хватает? Чего еще у тебя нет? Чего еще не было?

– Ты не поймешь… Не поймешь, – печально сказал Блинов. – Потому что не пробовал. Власть, Мишенька, это даже не героин. Героин – говно, от которого можно отвыкнуть, если сильно захотеть. А власть… Власть – она становится твоей частью, встраивается в твою ДНК, врастает в тебя, и у нее в-о-о-о-о-о-т – он раскинул руки, как мог широко, – такие корни: не выдрать! Круче нее нет ничего! Это я тебе говорю! Я! Который рулил этой страной почти шесть лет! Власть меняет тебя до самой последней клеточки. Да!

Он сделал еще глоток, и посмотрел на Сергеева неожиданно трезвыми, злыми глазами.

– Ты не поймешь, Миша, еще и потому, что человек без власти – это недочеловек. И чувствуешь ты это только тогда, когда власти лишаешься.

Умка молчал.

– Что? – спросил Блинов. – Обиделся? Ну, прости… Можешь мне в морду дать, как тогда. Только я не шучу. Сейчас не до шуток. Если бы ты знал, как мне сейчас страшно, Умка! Страшно до всырачки! У меня страх вот здесь! – он похлопал себя по низу живота. – Он мне сейчас яйца жует! Я виски пью, чтобы в туалет не бегать, как ссыкливый щенок, а все равно бегаю… Вот, – он начал выбираться из кресла, – и сейчас пойду, пора…

Его повело, но Блинчик навалился животом на стол и устоял.

– Вот, бля… – сказал он, – голова ясная, а падаю. Что ж мне с собой сделать, а? Страшно мне, Сергеев, стра-а-а-а-ашно! Но я не смерти боюсь. Я ее видел близко. Не так много раз, как ты, но это кто на что учился… Я боюсь вернуться назад, понимаешь? Слететь с горы, на которую я лез столько лет. А, знаешь, как я на нее лез? У-у-у-у-у! Как я лез! Это история! Смерть – это херня. Раз – и все. Умер, блядь, и закопали! А вот сидеть живым внизу всю оставшуюся жизнь и смотреть, как другие, которые тебе в подметки не годятся, толкутся на вершине… Это, блядь…

И тут он заорал так, что Сергеев даже вздрогнул:

– СМЕРТНАЯ МУКА!

Стакан вдребезги разлетелся о стену, виски заляпало стену, словно брызги крови.

– Пардон, – сказал Блинчик свистящим шёпотом. – Я сейчас.

Он оттолкнулся от стола, преодолел несколько метров до двери в туалет синкопирующей походкой, и Сергеев услышал, как сверхчеловека обильно вырвало. Струя звучно хлюпнула то ли о кафельный пол, то ли о фаянс унитаза.

Sic transit Gloria mundi,[25] подумал Умка. По крайней мере, его рвет четырехсотдолларовым виски. Король горы, как-никак, а положение – обязывает. И какого черта я сюда приехал?

Михаил встал, раздавил сигарету в пепельнице, полной окурков и двинулся было к дверям, но выйти не успел. Из туалета выкатился Блинчик, с красными, как у кролика, глазами, мокрый и взъерошенный, если можно было считать взъерошенностью стоящие дыбом остатки волос на жирном затылке.

– Миша, погоди… Я уже в порядке. Прости.

Блинов задергал щекой и провел розовой ладошкой по лицу, смахивая воду.

– Я там лишнее наговорил. Это по пьяни. Мне уже легче. Ты сядь, это ненадолго.

Он стоял, загораживая Сергееву дорогу, расхристанный, как после драки, с проступившими на щеках багровыми сосудиками, с налитыми дурной кровью глазами, и неровно дышал. На покорителя мира он был похож так же, как и на Вячеслава Тихонова в молодые годы. Опухший от пьянства, перепуганный человечек в дорогой, безнадежно изгвазданной рубахе.

– Говори побыстрее, – попросил Умка. – Я от тебя устал, Блинов. Ты давно убил все хорошее, что у нас было. А что не убил, то засрал. Ты даже когда случайно делаешь хорошее, умудряешься испугаться и тут же его испоганить. Ты так озверел, карабкаясь наверх, что уже не замечаешь, что творишь, и в этом твое горе…

– Значит, я такой нехороший… Это ты мне глаза открыл, Миша, на меня самого. Я и не знал, какое я говно, а ты пришел, и все объяснил. Только скажи, а выжил бы в этом гадючнике нормальный человек? Или его сожрали бы в минуту? Не знаешь? Знаешь, Сергеев, знаешь! Ты сам научился выживать, значит, знаешь! Это тот мальчик был добрым, – сказал Блинов охрипшим голосом, не глядя Сергееву в глаза. – Тот, кто с тобой на чердак в интернате лазил. А его давно нет, Умка.

Он поднял на Михаила взгляд и улыбнулся невесело.

– И если ты думаешь, что в тебе остался тот, кого я помню с детства, то ты ошибаешься. Их обоих нет. Мы их убили давным-давно, потому, что они стали нам не нужны. Нам надо было выжить, каждому на своей войне. Думаешь, ты ангел, Сергеев? Хотя, нет! Ты, действительно, ангел, только ангел смерти. А меня ты спас по недоразумению. Потому, что у тебя рефлексы такие. В тебе только рефлексы и оставили твои дрессировщики. Раз – сработал рефлекс – спас! Два – сработал рефлекс – убил! Мангуст твой, я же видел, он такой мертвый, что от него цветы вянут! Один прокол у тебя, супермен – Вика с Маришкой. Что-то тебе таки не удалили твои кураторы… Потому я тебя и позвал, мой принципиальный друг!

– Это преамбула? – спросил Сергеев, зверея. – Ты решил меня к себе в сверхчеловеки записать?

– Дурак, ты, Мишка, – Блинчик нащупал кресло и сел, осторожно, словно боялся раздавить задом что-то стеклянное. – Всю жизнь лоб под пули ставил, и ни денег себе не нажил, кроме тех, что я заплатил, ни друзей, кроме такого говна, как я, и бабу в результате потерял. Везде чужой. Никто тебя не любит. Тебе бы на нейтральной полосе жить. Чтобы вокруг – ничья земля, а ты на ней по своим законам. Чтобы все правильно делалось, честно и благородно, а ежели что неправильно, так ты нарушителя железной рукой – цап! – и разорвал к ебе. ям. А так жить нельзя, надо уметь находить компромиссы, быть гибким. Что толку оттого, что ты никого не предал? Зачем тебе нужно было махать компроматом, если ты не собирался пустить его в свет? Зачем? Чтобы теперь все хотели твоей крови? Ладно твоей, ты выкрутишься. А Вика с Маришкой причем?

– Что Вика с Маришкой? – спросил Сергеев ледяным, страшным голосом. – Что ты знаешь, Блинов? Что ты хотел мне рассказать!?

* * *

До пригородов они едва-едва доплелись. Посадка для джипа добром не кончилась. Удар о землю повредил подвеску, машину перекособочило, руль рвался из рук, но плохо ехать лучше, чем хорошо идти.

В начале Сергеев двигался точно на восток, а когда «лендровер» вывалился на берег Аденского залива, направил авто на северо-запад, по направлению к Джибути. Ехать приходилось по самому урезу воды – тут песок был достаточно плотным, чтобы джип не проваливался и камней попадалось гораздо меньше. Со стороны Йемена дул ветер. Он был горяч, но не настолько, чтобы обжигать. Полет над водами залива остудил дыхание пустыни на несколько градусов, и Сергеев, пусть с некоторой натяжкой, мог назвать бриз освежающим. Если бы задувало с континента, жара была бы совсем уж нестерпимой.

Аль-Фахри переносил солнцепек, как и подобает арабу – стоически.

Базилевич, как подобает политику – беспрестанно ноя о несправедливости жизни.

Сергеев же к солнцепеку никак не относился.

Жару он не любил, но когда температура за сорок становилась обстоятельством непреодолимой силы, просто старался отключить внешние рецепторы. В конце концов, все это временные неудобства, и если разбудить воображение и представить себе, например, ванну с холодной водой или лоток с колотым льдом, в который можно опустить потное и покрытое коркой красноватой пыли лицо…

Двигатель джипа воображением не обладал и закипел, выбросив из-под погнутого капота белесые струи раскаленного пара.

– Приехали, – сказал Сергеев, заглушив агонизирующий мотор. – Привал. Можно искупаться, пока вокруг никого нет.

Пока Базилевич раздумывал, Сергеев сбросил с себя пропотевшее, заляпанное кровью пилотов ХБ, и с наслаждением окунулся в ласковые воды океана. Вода была солона и прозрачна. Можно было отплыть чуть подальше, где начинались заросли кораллов, но времени на дайвинг не было, и Умка, преодолев размашистыми саженками метров сорок, быстро вернулся обратно.

Пока Сергеев одевался, кое-как приведя одежду в порядок, Хасан с завистью поглядывал на него, но сам в воду не торопился и автомата из рук не выпускал – сторожко поглядывал по сторонам. Но стоило Сергееву взять в руки оружие, как носатый сын пустыни мигом оказался в волнах прибоя.

И лишь после того, как араб выбрался из вод залива, рискнул пройти к берегу и Антон Тарасович – оставив Михаила и Аль-Фахри наедине.

– И куда дальше? – спросил Хасан, приглаживая рукой влажные волосы.

За время их пребывания в пустыне Аль-Фахри загорел до черноты и потерял европейский лоск, который отличал его от братьев-бедуинов. Теперь он был вылитый кочевник, особенно, когда наматывал на голову тряпки в виде чалмы.

– В город, – Сергеев сощурился. – Точнее – мне достаточно даже пригорода, только чтобы там были рыбаки. Далее – дело техники…

Араб посмотрел на него удивленно.

– Я имею в виду, – пояснил Умка, – что хотя сотовые телефоны здесь редкость, только в столице встретишь, зато радио применяют повсеместно. И даже спутниковая связь есть, правда, народ ею пользуется специфический. А нам с вами и рации с головой хватит…

– Зачем тебе рация? Не думаю, что здесь есть украинское посольство…

– И я не думаю. Здесь и российского посольства нет. Но есть у меня в этих краях один должник, мой старинный знакомец по лихим временам. Он большой человек теперь и если меня не забыл, у нас появится шанс. Надо только его отыскать…

Сергеев достал из машины половинку армейского бинокля, найденного в разбитом «джамбо», и осмотрелся.

– Селение совсем рядом, – сообщил он Хасану. – Если бы двигатель не закипел – уже подъезжали бы… Думаю, что это пригороды… Так вот, друг мой – враг мой, если моего знакомца не отыщем, то будет нам весьма трудно унести отсюда ноги. Проблематично будет… Мы их, конечно, унесем, но тогда Рашид Мамедович, злорадно хихикая, благополучно завершит свой безумный рейд, выпадет в осадок где-то на коралловых островах и будет всю оставшуюся жизнь пить пина-колада и наслаждаться обществом гурий. А мне так хочется еще раз встретиться с господином Рахметуллоевым – ты просто не представляешь!

Хасан оскалился.

– Мне тоже. Я скучаю.

– Аналогично. Значит, выбираться повременим?

– Нельзя бросать дело незаконченным, – сказал Аль-Фахри серьезно. – Аллах любит упорных.

– Аллах любит умных, – возразил Сергеев, разглядывая что-то сквозь линзы. – Упорные раньше попадают в рай, а я туда не спешу. Хочется верить, что ты тоже. Поэтому мы будем умными, Хасан. Ох, как же не хочется идти туда пешком. Минимум пара километров по такой жаре!

– Этого ты будешь тащить с собой? – спросил араб, разглядывая вышедшего из океана Базилевича.

– Ну, не бросать же его здесь, право слово? – удивился Умка и пожал плечами. – Я понимаю, что в случае чего – он лишняя обуза, но… Знаешь, у нас, русских есть такая сказка – «Конек-горбунок»?

Хасан покачал головой.

– Ну, да… – хмыкнул Сергеев, – естественно. В общем, это сказка о маленькой горбатой лошади, которая все могла и все умела. А ее хозяин, младший сын в небогатой семье, никак не мог поверить в собственное счастье и постоянно в этой лошади сомневался. А лошадь ему говорила, что она ему обязательно пригодится… Или это Серый волк говорил… Не суть важно…

– Странные у вас, русских, сказки… – резонно заметил Аль-Фахри. – Блинов мне пытался рассказать о какой-то круглой говорящей булке, которая от всех ушла и ее съели. Ты – про горбатого говорящего коня, который все умеет.

– Ну, у вас тоже, положим, странностей хватает. Просто, Хасан, – сказал Сергеев, опуская остатки бинокля, – никогда не знаешь, когда и как может пригодиться человек.

– А мне кажется, что ты его просто жалеешь. Хотя – не должен. Он бы тебя не пожалел, я уверен.

– И я уверен. Но он – это не я.

– И ты будешь рисковать жизнью, чтобы не дать ему погибнуть?

– Пока, слава Аллаху, все живы, – попытался отшутиться Умка.

Аль-Фахри покачал головой.

– Ты странный человек, Сергеев. Многое из того, что ты делаешь, лишено смысла. Совсем.

– А, может быть, ты просто пока не понял, в чем смысл? – парировал Михаил, открывая капот джипа.

Из подкапотного пространства вырвался пар и мгновенно растаял в раскаленном воздухе.

– Я думаю, что все понимаю правильно.

– Тогда не обращай внимания, – предложил Сергеев, пробуя открутить радиаторную крышку. – О, черт! Горячо-то как! Пока что от Базилевича ни вреда, ни пользы, как от той странной русской круглой булки, она, кстати, называется Колобок, так что щегольнешь при случае знаниями фольклора. Но, не исключено, что может Антон тебе пригодиться в самые ближайшие часы…

– Как горбатый маленький конь? – спросил Хасан и изобразил на лице некое подобие улыбки. – Хорошо. Только скажу тебе сразу, чтобы ты не удивлялся. Если он будет мешать – я решу проблему. Нам надо выжить, Сергеев. И у нас есть незаконченное дело. Нет времени на то, чтобы быть сентиментальным.

Из радиатора ударила струя перегретого пара, и Михаил на пару с арабом едва успели отскочить в сторону.

– Постарайся не переоценить ситуацию, – попросил Умка. – Я не люблю, когда меня удивляют.

Базилевич шел к ним по раскаленному песку совершенно неуклюжий, испуганный, забитый, с расквашенным во время посадки носом, который приобрел баклажанный, темно– фиолетовый цвет. Синяки разлились и под глазами, делая его похожим на загримированного под вампира актера провинциального театра. Во всяком случае, на лидера оппозиции немаленькой, почти европейской страны Антон Тарасович походил мало. Можно было сказать – совсем не походил. Лидеры оппозиции должны быть лощенные, холеные, с реформаторским пламенем в очах, а не усталые, обтрепанные и жалкие. Базилевич сполна расплачивался за годы беззаботной жизни, за бесчисленные предательства, компромиссы с совестью и политическими противниками… Было, было за что расплачиваться Антону Тарасовичу! Так что… Прав был Хасан. Гуманистом тут можно быть только до того момента, как это допускают обстоятельства. И жалеть, действительно, некого.

– Придется пешком, – констатировал Хасан, разглядывая радиатор.

– Ничего подобного, – возразил Сергеев. – Мы не в Париже и нам в Дакар не надо. Антон Тарасович, – обратился он к Базилевичу, – возьми-ка в кузове канистру и набери морской водички. Двигателю все равно смерть, так пусть нас хоть до города дотянет.

Лидер оппозиции, не говоря ни слова поперек, ухватил пластиковый сосуд и поплелся обратно, в полосу прибоя.

– Только набирай поглубже, – крикнул ему вслед Сергеев, – чтобы без песчаной взвеси!

Джип до города доехал.

Более того, Сергеев не стал бросать его где не попадя, а достаточно аккуратно припарковал за каким-то полуразвалившимся сараем в ста метрах от береговой линии.

Честно говоря – это был не город, а небольшая рыбацкая деревушка, условный пригород, отстоящий на несколько миль от окраинных городских строений.

– Никогда не были в этих краях? – спросил Сергеев, поправляя автомат поудобнее. – Тогда готовьтесь, будет весело. Есть нищета как нищета – она страшна, но бывает благообразна по виду. Тут же она пугает, потому что ни одно человеческое существо ТАК жить не должно. Здесь бедность такова, что любой европейский клошар, сюда попавший, должен почувствовать себя Крезом. Здесь никогда не едят досыта. Здесь из десяти родившихся, при удачном стечении обстоятельств, до совершеннолетия доживает половина. Обычно – гораздо меньше. Здесь дохнут от всего – от болезней, пуль, голода, поножовщины. Можете придумать что-нибудь еще, все – кроме холода, подойдет. И, на что особо обращаю ваше внимание, человеческая жизнь здесь не стоит ничего. Совсем. Поэтому автоматы наизготовку. Базилевич – слева, я – центр, Хасан – ты справа.

– Что ищем?

– Место, где пьют. Или отдыхают. Лодки уже вернулись с моря. Там нужно найти рацию и попросить того, кто согласится сотрудничать, связаться с пиратами…

– С кем? – переспросил Базилевич, физиономия которого начала вытягиваться от удивления. – Какие пираты, Михаил Александрович? Откуда?

– С юга. С Сомали. Самая популярная этих местах профессия.

Хасан ухмыльнулся.

– Так вот кого мы ищем. Ладно. Тронулись. Время уходит.

Улицы деревушки были пустынны. Высохшая земля звенела под каблуками ботинок и только там, где приходилось ступать на слой красной пыли, шаги звучали глуше. Еще поражало отсутствие живности. Ни лая собак, ни худосочных полудиких свиней, только несколько черных мелких кур опрометью бросились от незваных гостей. Да в тени развешанных на просушку сетей лежал старый беззубый пес и его лишайный бок колыхался от тяжелого дыхания. Он провожал пришельцев безучастным взором выцветших от возраста и солнечного света глаз, и, посипывая, вываливал наружу белесый, сухой язык.

Умка чувствовал, что их появление не осталось незамеченным – множество взглядов царапало ему кожу, словно рашпилем. Люди прятались в густых тенях внутри рахитичных, слепленных на живую нитку хижин из лишенных стекол окон, смотрели на вооруженную троицу, сверлили глазами напряженные спины пришлых, выглядывая из-за углов. Но не нападали. Сергеев непременно ощутил бы угрозу НЕМЕДЛЕННОГО действия. А ее не было. Пока не было, но тот, кто хоть немного представлял себе нравы этих мест, не должен был питать иллюзий: на территорию пришли чужаки и принесли целое состояние – одежду, ботинки, оружие. Затаившееся в щелях шакальё оценивало ситуацию не хуже, а, может быть, даже лучше профессионалов-военных. Насколько опасны пришельцы? Насколько подготовлены? Успеют ли они выстрелить до того, как пуля, удар мачете или взмах кривого рыбацкого ножа лишит их жизни? Знают ли об опасности? Десятки примитивных, но абсолютно надежных боевых компьютеров обрабатывали информацию, и, рано или поздно, главный процессор должен будет отдать команду, и вот тогда… Тогда шакалы хлынут из всех щелей, и все будет решать только скорость реакций, выучка и количество патронов.

В АК Сергеева патронов было всего шесть. Они находились в двух «рожках», скрученных между собой изолентой, так что при взгляде со стороны у Умки был полный боезапас. У Аль-Фахри патронов было пять, у Базилевича – три. Так что с боеприпасами к грозным «калашам» наблюдалась проблема. Случись сейчас мало-мальски серьёзная перестрелка, и отряд не продержался бы и минуты. Правда, в наличии имелись еще два пистолета да пяток гранат, обнаружившихся в оружейном ящике «лендровера», но против свирепой, как кабанье стадо, толпы, эффективно либо автоматическое оружие либо штурмовые дробовики 12-го калибра, а никак не РГДэшки да полуавтоматические хлопушки-пистолетики с десятком патронов в обойме.

Лезть в рыбацкую деревеньку, где каждый мальчишка умеет управляться ножом да топориком, как самурай катаной, обладая огневой мощью на полсекунды боевого контакта, могло бы показаться полным безумием любому, но только не видавшим виды Хасану и Сергееву.

Сергеев очень хорошо помнил Мангустово наставление, впоследствии не раз и не два выручавшее кадетов, попавших в безвыходное положение.

– Вещи вовсе не такие, какие есть, а такие, какими вы покажете их противнику, – говорил куратор, демонстрируя аудитории пистолет на открытой ладони. – У вас в руках оружие. Кто знает, сколько в нем патронов? Восемь? Пять? Три? Ни одного? Кто захочет испытывать судьбу, увидев ствол, направленный в живот? И даже если захочет, то все равно потратит долю секунды на оценку опасности, а этот миг может оказаться для вас спасительной паузой.

Он улыбнулся своей фирменной, холодящей спину улыбкой и подбросил ПМ на ладони.

– И пустой ствол тоже подспорье. В умелых руках такая пушечка получше разбойничьего кистеня, и бросить умеючи тоже можно… Никогда, кадеты, слышите, никогда не относитесь пренебрежительно к оружию, даже лишенному патронов. Пусть оно всегда выглядит готовым к бою и работоспособным. Делайте так, и вы еще вспомните мои слова с благодарностью…

Те, кто наблюдал сейчас за передвижениями маленького отряда, никогда бы не догадались, что по улочкам их родной деревни идут слабо вооруженные люди. Поэтому Сергеев с товарищами благополучно углубились в узкие проходы меж опаленных солнцем развалюх и, пройдя берегом, вышли на утоптанную площадку, которую можно было считать центром поселения. Здесь, сидя в тени навеса, собранного «на живую» из связанного обрывками веревок плавника и гнутых кусков рифленого кровельного железа, их ждал черный, как нефтяная лужа, человек. На коленях у него лежала старенькая, облезлая М-16, но опытный взгляд Михаила за доли секунды уловил, что, несмотря на солидный возраст, винтовка ухожена и находится в превосходном состоянии. И сам человек, сухой, лысый, с прикрытыми морщинистыми веками глазами, тоже в прекрасной форме, готовый сорваться с места, поливая свинцом цель в короткий миг между двумя ударами сердца.

Здесь пора было остановиться.

– Пожалуй, – сказал Сергеев Аль-Фахри, почти не разжимая губ, – тут могут проблемы с пониманием. – Если этот парень говорит на сомали, то я – пас…

– Я говорю на французском, – сказал негр негромко. Глаза его сверкнули и тут же спрятались под сухую корку век. Базилевич сделал еще несколько шагов вперед, но человек с М-16 предостерегающе поднял руку ладонью вперед:

– На его месте я бы остановился… – французский аборигена был далек от совершенства, слова произносились не совсем внятно, и любой франкофонный гражданин поморщился бы от сильного акцента, как от зубной боли, но, несомненно, языком местный парламентер владел, и владел куда лучше, чем Сергеев, который и то, что некогда знал, успел основательно подзабыть.

– Стоять! – скомандовал Умка Антону Тарасовичу, и тот тут же стал послушно, как престарелая извозчичья лошадь от похмельного хозяйского оклика. – Дальше без моей команды ни шагу….

– Русский, – утверждающе сказал человек с винтовкой, – Ну, конечно же – русский! Я мог бы и догадаться. Давно не было таких гостей… Давно.

– Ты рад? – спросил Сергеев.

– Не то, чтобы очень. Но и против ничего не имею. Мой отец служил на базе в Бербере.[26]

Аль-Фахри, хоть с пятого на десятое, но понимавший разговор, ухмыльнулся. Базилевич же, если судить по нахмуренным бровям и бегающим глазкам, мало что соображал.

– Зачем пришел? – спросил абориген, не проявляя ни агрессии, ни доброжелательности. Он был равнодушен, как профессионал. Готов к действию и холоден.

Он так и сидел, поджав ноги, с американской винтовкой на коленях, положив кисти на оружие. Сергеев прикинул, что если судить по замашкам говорящего и по снятому с защелки предохранителю, на то, чтобы открыть огонь на поражение, негру понадобится не более полсекунды. Так что разговор надо было поддерживать в любом случае.

– Пришёл? – переспросил Михаил и покачал головой. – Мы никуда не шли. Так получилось. Я не рассчитывал, что мы можем здесь оказаться. Случай…

– Это твой самолет упал на юге?

Умка кивнул. Смысла врать не было никакого.

Негр наконец-то приоткрыл глаза и посмотрел на пришедших не из-под век. И ничего хорошего в этом взгляде не было. Хреновый был взгляд. Но, помимо разных пугающих вещей, в нем было и любопытство.

– Говорят, что от самолета мало что осталось. А вы, почему-то, живы. И у вас была машина. Похоже на чудо, правда? Я не верю в чудеса.

Была машина, отметил Сергеев, уже нашли и откатили в новое место. Быстро работают. Он пожал плечами.

– Мы живы и здесь – это главное. Мне нет смысла лгать. На юге упал мой самолет. Мы остались живы при крушении. Кстати, что за корабль среди пустыни? Откуда?

– Океан отступил, – сказал человек с винтовкой после небольшой паузы. Сергеев не мог отделаться от мысли, что негр несколько мгновений размышлял, пристрелить пришельца или все-таки ответить? – Когда-то там было устье реки, и в сильные шторма туда, бывало, загоняло корабли. И они оставались. Иногда – потому, что мы их просили погостить. Иногда – потому, что снять их с мели хозяевам было дороже, чем бросить. Здесь, знаешь, бывают большие шторма…

– Я знаю, – кивнул Сергеев.

– Ты уже бывал здесь? – спросил абориген.

– Да.

– Давно?

– Не так, чтобы очень.

– Тогда ты должен знать, что приходить сюда просто так не рекомендуется. Трое. Три автомата. Патроны. Хорошая одежда. Ботинки.

Он закончил перечислять увиденное, и посмотрел Сергееву в глаза наверняка зная, как его взор действует на людей.

– Ты должен был понимать, русский, здесь люди бедны, а там, где есть бедность – законов нет. Каждый берет то, что может взять и это справедливо.

– Мы умеем постоять за себя.

– Наверное, – сказал негр, склоняя голову к плечу. – Глупо было бы спорить. Но джипа у тебя уже нет. А за вашими спинами сейчас много моих людей. Они не очень хорошо вооружены, но зато голодны и хотят хоть что-то заработать. На твоем месте я бы не стал бахвалиться.

– Я не бахвалюсь, – ответил Умка не отводя глаз. – Я предупреждаю. И я хочу, что бы ты понял: мне ничего не нужно от вас, разве что вы дадите нам возможность наполнить фляги. И еще…

– Ну? – спросил абориген, не скрывая насмешки. – Что еще?

– У тебя же есть рация?

Такая ухмылка может быть только у хозяина положения. Презрительная, едкая ухмылка победителя. Я бы на твоем месте заранее не радовался, подумал Сергеев со злостью, а то, как бы чего не вышло. Ну, сколько у тебя народу? Два десятка? Три? Мысль о том, что в хижинах притаились тридцать головорезов внезапно отрезвила Умку. Если тридцать, то это явный перебор. Да и двадцать очень много. И десять, если честно говорить, тоже чересчур! Но знать об этом собеседнику вовсе не обязательно. Можно даже сказать – совсем не нужно знать.

– Спрашивай дальше, русский…

– Здесь у меня есть знакомый. Хороший знакомый. Я очень хочу его увидеть.

– Вот как? – Сергееву показалось, что собеседник слегка удивился. – Здесь у тебя есть знакомый? И ты хочешь с ним связаться? По рации?

Человек с ружьем обнажил зубы в улыбке. Улыбка не была белоснежной, как на рекламных плакатах. Зубы у человека были порчены, а часть и вовсе заменена на золотые или анодированные протезы.

– И как его зовут?

Хуже, чем чет-нечет, подумал Михаил, стараясь удержать ствол М-16 в поле зрения. Жив ли он? И нет ли между этим высохшим Рэмбо и Аббдулахи личной вражды? На всякий случай надо быть готовым уйти с линии огня. Хотя – какого черта? Если тут вокруг 30 стволов – разнесут на бефстроганов, как ни крутись!

– Его зовут Юсуф Ахмед, – сказал Сергеев. – Ты его знаешь?

Вот тут абориген удивился по-настоящему. И не только он – Сергеев услышал, как в густой тени внутри хижин зашептались, зашуршали те, кто держал их на мушке. 30 не 30, но человек пятнадцать за ними следило.

– Знаю ли я Юсуф Ахмеда? Его тут многие знают. Он слишком стар, чтобы быть твоим другом. И он большой человек – Президент Пунтленда![27] Ты хочешь связаться с ним? И думаешь – он будет говорить с тобой?

– Думаю, что будет.

– Скажи мне – почему?

– Я помог ему когда-то.

Собеседник Сергеева задумался. Причем, задумался настолько, что на некоторое время позабыл о маске невозмутимости, и лицо его, до того похожее на лик резного африканского божка, купленного на рынке дешевых сувениров, ожило. Он лихорадочно искал приемлемую для сложной ситуации линию поведения и, наконец, выбрал ту, что казалась ему лучшей. И маска невозмутимости снова легла на высохшую физиономию.

– Ты предлагаешь мне связаться с Юсуф Ахмедом? Кто он и кто я? Ты, наверное, сошел с ума? Не понимаю, почему я до сих пор не отдал приказ вас убить?

– Потому, что любишь деньги, – сказал Хасан на арабском за спиной Сергеева. – И думаешь, как бы получить что-то большее, чем три ствола, пропотевшую одежду да пыльные ботинки…

Негр вздрогнул, перевел глаза на Аль-Фахри и ответил на том же языке:

– Любая добыча достойна того, чтобы поблагодарить за нее Аллаха.

Он снова посмотрел на Умку и спросил:

– А твой третий спутник не китаец?

– Насколько я знаю – нет.

– Я надеюсь на это. Почему ты так уверен, что я сделаю то, о чём ты просишь?

– Я не уверен. Но думаю, что Юсуф Ахмед будет доволен тобой. А у него хорошая память.

– Да, у него хорошая память, и если он будет недоволен, то я убью тебя. И тебя, – добавил он по-арабски, обращаясь к Хасану. – И этого, – он повел стволом в сторону Базилевича, – который боится, тоже убью.

– Я догадался, – сказал Сергеев. – Ты убьешь всех. Ты уже говорил.

Абориген думал, причем думал так напряженно, что Михаилу слышался гул мыслительных механизмов, притаившихся под черепной крышкой собеседника. Негр пытался сопоставить собственную природную жадность с природной же осторожностью, проистекавшей из богатейшего опыта многолетних гражданских войн. Некто, оказавшийся в нужном месте и в нужное время, мог стать богатым по здешним меркам человеком, а не прочувствовавший ситуацию рисковал превратиться в пищу для стервятников за считанные минуты. Человек с ружьем занимал определенную ступень в здешней иерархии, был полевым командиром, пусть маленького, но собственного отряда. Умка, знавший местные реалии недавних лет, вполне мог предположить, сколько ожерелий из отрезанных ушей должен был собрать его собеседник для того, чтобы забраться на эту ступень в иерархии. И терять, пусть невысокий, но статус, из-за эфемерной возможности получить благодарность от Президента недавно образованной страны, было бы глупо. Но можно и получить дивиденды. Больно уж уверенно вел себя этот, говорящий на плохим французском, русский. С очень убедительными интонациями говорил чужак, едва складывающий слова во фразы. И взгляд пришельца, почему-то, при все своей невыразительности, заставлял организм вырабатывать адреналин: абориген на мгновения пугался, и сам удивлялся своему испугу – ведь устрашить человека, ставшего вожаком стаи, ох, как не просто! И полевой командир Исмаил Моххамед Ахмад, славившийся даже среди своих холодной, расчетливой жестокостью, звериной осторожностью и интуицией, принимавший участие еще в восстании 1978 года,[28] в повстанческой войне 80-х, воевавший с силами ООН в 90-х, и разными племенами и кланами в войне за передел рынков оружия нынешних дней – отчаянный контрабандист и кровожадный пират, решился рискнуть. Он, по-прежнему сохраняя лицо в максимальной неподвижности, встал, и Сергеев понял, что негр на добрых полголовы выше него и весь состоит из мышц и сухожилий да сухого плотного мяса, из которого жаркое африканское солнце вытопило весь жир до капли. Абориген небрежно сунул автоматическую винтовку подмышку (стал слышен шорох множества движений – сидевшие в засаде брали пришельцев на прицел), сунул ладонь куда-то за спину, и в ней появился массивный спутниковый телефон со стоящей углом антенной.

– И что мне ему сказать? – спросил у Умки чернокожий великан, ловко набирая номер на потертой клавиатуре.

– Скажи, что ему передают привет с Плющихи.[29] Человек, который привозил ему передачу из Москвы.

«Передачу» из Москвы тогда привозил не только Сергеев, многие из его коллег так и остались лежать в чужой, красной, как спекшаяся кровь, земле. С Юсуфом тогда общался он и общение получилось доверительное. Именно в тот свой визит Миша невзлюбил африканскую жару, африканских грифов, африканские ливни и саму Африку. Fucking Africa! Again fucking Africa! Не все вернулись обратно и некоторые до сих пор снились ему ночами – вспухшие от жары, с расклеванными до кости лицами.

Но именно поэтому, что сергеевские шефы тогда приняли решение вмешаться в происходящее, сегодня Юсуф Ахмед занимал ключевую позицию на Африканском Роге: через контролируемый им порт шли все грузы отрезанной от моря Эфиопии.[30] Поэтому же он имел шансы, несмотря на преклонный возраст, когда-нибудь стать и Президентом всей As-Sumal.[31] И, хотя тема построения исламской модели социализма была уже лет 10 как не актуальна, но иметь в Африке собственную базу флота, хотела любая держава. А, значит, расчет тех, кто когда-то послал группу Сергеева на выручку бывшему выпускнику академии на Плющихе, был дальновидным и правильным. Геополитика не делается сегодня на сегодня – это блюдо завтрашнего дня.

– Салям алейкум! – сказал абориген в трубку, и дальше заговорил на сомали, совершенно чужом для европейского уха по фонетике африканском языке, из которого Умка помнил только несколько фраз из разговорника: что-то типа «кто ваш командир?» и «положите руки за голову и расставьте ноги». О содержании беседы можно было только догадываться по проскакивающим изредка именам и заимствованным в других языках словам. Судя по всему, прямого выхода на президентскую команду у здешнего предводителя не было, но и бюрократия в постоянно воюющей стране не успела принять, привычные любому цивилизованному европейцу, страшные формы и шансы достаточно быстро добраться до Абдуллахи или кого-нибудь из его референтов были достаточно реальными. В мире, где правит коррупция, куда как легче обратить на себя внимание заинтересованных лиц.

Полностью игнорируя присутствие чужаков, абориген сделал несколько звонков, на кого-то покричал, перед кем-то полебезил, с кем-то поговорил в отрывистом, военном стиле и нажал кнопку отбоя.

Над деревней нависла тишина. Гудели мухи. В одной из хижин сдавленно плакал ребенок, мать явно прикрывала ему рот. Сергеев наконец-то сообразил, что означает неприятный запах, который с каждой минутой становился все сильнее – на солнце протухали рыбьи потроха.

Умка слышал, как тяжело, испуганно дышит за его плечом Базилевич, отметил грамотное расположение Хасана на фланге и поежился от неприятного ощущения высохшей соли, оставшейся на спине после купания – под хлопчатой тканью стягивало кожу так, что, казалось, лопатки вот-вот коснутся друг друга.

Абориген прикрыл глаза веками и замер. По его щеке ползла крупная, похожая на дождевую, капля пота.

– Может быть, мы подождем в тени? – спросил Сергеев осторожно.

– Садись, – сказал негр. – Вот туда.

Он махнул рукой в сторону, где на солнце сушились сети и валялись рыбьи внутренности да чешуя. Сеть давала неплотную тень, особо комфортно не расположишься, и за хлипкими стенками хижин от автоматных пуль не спрячешься. Простреливалось место со всех сторон – и напрямую, и крест-накрест, так, что зацепить односельчан было маловероятно – далее на линии огня только шуршали о песок нетерпеливые волны и коптили на солнце почерневшие от воды и соли бока рыбацкие пироги.

Тактик, подумал Сергеев, мать бы его так, а ведь академий не заканчивал. Опыт – сын ошибок трудных, но ведь эффективно мыслит, сука! Высаживает нас, как королевских фазанов на охоте. Еще б за ноги к веткам привязал, Кутузов!

Но место пришлось занять. Ощущать себя тарелочкой для стрельбы – не самое приятное занятие, но другого выхода у Михаила не было, а время, как назло, текло, словно подтаявшая на солнце смола. Одно хорошо: сидевшие в засаде тоже расслабились: стали слышны голоса, топот детских ног, чьи-то осторожные шаги вне пределов видимости. Деревня ожила, и у Сергеева появилась надежда на то, что стрелки, ожидающие команды «к бою», тоже расслабились хоть немного. Трудно ведь не расслабится, когда рядом бегают дети и занимается домашними делами жена. Впрочем, надеяться на то, что стрелки упустят цели с директрисы, было глупостью. На таком расстоянии даже один внимательный автоматчик нарежет их на салат нажатием спускового крючка.

Те сорок минут, что им пришлось провести рядом с гниющими рыбьими внутренностями, Сергеев никак не мог бы назвать самыми лучшими в своей жизни. При звуках зуммера негр вышел из спячки, нажал на кнопку приема и снова закудахтал на сомали. Судя по всему, звонил кто-то из начальства (если у такой банды головорезов было начальство) – абориген подобрался, недобро засверкал глазами, несколько раз каркнул что-то в микрофон и, переведя взгляд на Сергеева, призывно махнул рукой.

Трубка была потная и пахла псиной, Сергеев едва сдержался, чтобы брезгливо не сморщится, но все таки сдержался. В наушнике слегка шумело, как всегда при связи через спутник, но собеседник был слышен отчетливо.

– Как вас зовут? – спросил кто-то по-русски с акцентом.

– Боюсь, что имя вам ничего не скажет…

– Как вас звали? – хмыкнул собеседник. – Имя было?

– Было. Тот человек, которого я ищу, знал меня под именем капитана Санина.

– Капитан Санин, – повторил абонент. – Ждите…