Любовь к электричеству: Повесть о Леониде Красине Аксенов Василий

Ленин глянул искоса на прямого и стройного своего спутника в чуть сдвинутой набок шляпе и очень отчетливо вспомнил то, что говорил недавно Лядову:

– А все-таки большая умница наш Никитич, хорошо, что он с нами…

СОСТАВ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА ПАРТИИ,

ВЫБРАННОГО НА III СЪЕЗДЕ:

Ленин – ответственный редактор Центрального Органа и представитель ЦК за границей, Красин (Зимин) – ответственный техник, финансист и транспортер, Богданов (Максимов) – ответственный редактор и организатор всей литературной части ЦК в России, Рыков (Сергеев) и Постоловский (Михайлов) – заведуют партийно-организационной работой в России.

На случай большого провала кандидатами в ЦК назначались: Эссен (Бур), Румянцев (Шмидт) и Гусев. Любимов (Зоммер) и Бибиков (Клещ) выделены в помощь Красину.

Ленин осуществляет связь с ЦК через секретарей Бюро ЦК в России – Афанасьеву (Серафима) и Стасову (Абсолют).

Они шли по узкому переулку, который запирало белое в черном переплете карнизов и рам то ли старинное, то ли стилизованное под старину здание крупного магазина.

В витрине магазина Красин увидел галстуки, повязанные виндзорским узлом. Он остановился в некотором замешательстве. Цены были сумасшедшие для члена ЦК РСДРП, но вполне по плечу инженеру Красину.

– Если бы мы могли приодеть своих агентов, – вздохнул Красин. – Российский жандарм благоговеет перед белой манишкой, а на черную косоворотку сразу же делает стойку, как гончая.

Ленин прищурился и, отступив на полшага, осмотрел Красина с головы до ног, удовлетворенно усмехнулся.

– Скажите, Леонид Борисович, правда, что вы в Баку спасли во время шторма несколько человек? О вас рассказывали, что вы прямо в вашем комильфотном облачении бросились в бушующие волны и…

– А знаете, что о вас говорят партийцы на Кавказе, Владимир Ильич? Один из них уверял, что вы двух саженей росту, с длинными черными усами и креститесь четырехпудовой гирей.

Ленин захохотал, схватил Красина за пуговицу.

– Сознайтесь, сознайтесь, Леонид Борисович, спасали утопающих?

– Участвовал в спасении, – сказал Красин.

Ленин пуговицу отпустил.

– Хорошо, что вы сильный. Мы должны быть сильными. Кто знает, что нас ждет впереди. Физические упражнения – великая штука. Любой свободный час надо использовать для бега, плаванья, коньков, гимнастики…

– Помните Фауста? – улыбнулся Красин. – Готов продать душу черту за вечную молодость, а ведь об утренней гимнастике – ни слова!

Ленин усмехнулся:

– Это фольклорный Фауст. А у Гете речь идет не о молодости, а о познании жизни. «Суха, мой друг, теория везде, а древо жизни вечно зеленеет…» Вообще-то, – продолжал он с улыбкой, – утренняя гимнастика – вещь препротивная, но нужная. Согласны?

– Согласен.

Они вышли на респектабельную Риджент-стрит. Толпа здесь значительно отличалась от разношерстного месива Оксфорд-стрит. Тон тут безусловно задавали собаки, огромные, чинно выступающие лоснящиеся доги, колли и сенбернары, маленькие пушистые японки с бантиками, тибетские терьеры, пудели.

– Так вы отбываете завтра? – спросил Ленин.

– Да, в Виши. Морозов мне назначил там встречу.

– Что он за человек?

– Раздвоенный, мечущийся, может быть, даже больной. Умница высшего толка.

Между тем они вышли на Пиккадилли-серкус, маленькую площадь с золоченой статуей Эроса посредине, вокруг которой кружили экипажи и открытые автомобили с обитыми мягкой кожей сиденьями, напоминавшие коляски без лошадей.

Большие часы царили над площадью, а под ними была надпись: «Ginnes Time».

– Время: Гиннес, – сказал Ленин. – Видите, какая хитрая реклама под часами? Сколько бы ни указывали стрелки, всегда будет «время Гиннес», то есть время промочить глотку темным ирландским пивом «Гиннес».

– Я не прочь, – сказал Красин.

На Пиккадилли они зашли в обширное сумрачное помещение какого-то солидного паба с деревянными панелями и бронзовыми бра, с массивной, обитой медью и обтянутой кожей стойкой, над которой возвышался настоящий иконостас разномастных бутылок.

Они сели к столику в центре зала. Ленин вынул из кармана блокнот.

– Перед тем как проститься, Леонид Борисович, я хочу с вами еще раз поговорить о нашей «тайной» резолюции… вот это место… – он открыл блокнот.

Красин оглянулся – в пабе было пусто. Ленин коротко хохотнул.

– Вы часто оглядываетесь. Молодец. Конспиративные привычки у вас выработаны крепко. Впрочем, сейчас мы здесь совсем одни.

– Вот еще одна персона появилась, – Красин кивнул на забавного молодого субъекта смуглой окраски в ярком кашне вокруг шеи, похожего на обиженного индюка.

Субъект под взглядом Красина вдруг растерялся, поскользнулся, уронил стойку с газетами, шляпу, трость и в полном смятении ринулся в самый дальний угол зала.

– Вы скучаете по России, Владимир Ильич? – спросил Красин, глядя на массивный склонившийся к открытому блокноту лоб.

Не отрываясь от записей, Ленин коротко и сухо ответил «да», как бы закрывая перед Красиным некую дверку: мы, мол, с вами, батенька, еще мало вместе соли съели, чтобы задавать друг другу подобные вопросы. Красину стало неловко.

– Да, так вот именно это место, – отчеркнул ногтем Ленин.

Красин прочел отмеченное:

«…Принимая во внимание возможность того, что некоторые меньшевистские организации откажутся признать решения III съезда, съезд предлагает ЦК распускать такие организации и утверждать параллельные им, подчиняющиеся съезду организации, как комитеты, но лишь после того, как тщательным выяснением будет вполне установлено нежелание меньшевистских организаций и комитетов подчиниться партийной дисциплине…»

– Извините, Леонид Борисович, хоть вы и голосовали за эту резолюцию, – мягко сказал Ленин, – но, учитывая ваше «примиренческое» прошлое, я еще раз хочу обратить на нее ваше внимание. Убежден, пусть нас будет меньше, но мы должны быть твердыми и надо отказаться от болтовни…

Снова они шли вдвоем, теперь уже по Кенсингтон-роуд, и не смотрели больше на солнечные блики в витринах, на встречных дам и собак, вообще они забыли, что идут по Лондону в редкий для этого города солнечный день.

Вновь и вновь они обсуждали вопросы временного боевого соглашения с партией социалистов-революционеров, вопросы отношения к либералам, к крестьянскому движению…

«Да ну их к черту, – подумал тем временем субъект в ярком кашне. – Сколько можно плестись за ними? Все равно ничего не слышно».

Он кликнул кеб и через пятнадцать минут вошел в небольшое кафе на Стрэндс. Кафе было какое-то очень мягкое, покрытое стеганым плюшем – диванчики, пуфики, подушечки, и столь же мягким, стеганым, плюшевым казался толстый господин в углу, читавший «Панч». Это был глава русской заграничной агентурной службы коллежский советник Гартинг.

– Садитесь, «князь», – кивнул Гартинг и, вынув изо рта дешевую ямайскую сигару, выжидательно уставился цепкими рыжими глазами на субъекта в цветастом шарфе.

Тот фуфукнул носом, бубукнул, выдавив пухлыми губами желтенький пузырек, в глазах его появилась влага.

– Договаривались о закупке оружия в… в… в Японии, – пробормотал он.

– Только не врать! – оборвал его Гартинг. – Я полпути ехал за вами. Вы и на двадцать шагов к ним не приближались!

– Несколько раз приближался… – пролепетал «князь».

– О чем они говорили?

– Они смеялись, говорили о спорте, об уличных торговцах, о рыбе… В одном пабе они вынули какие-то бумаги, но я… но я в этот момент… упал… и…

– Все еще боитесь своих тифлисских дружков? – презрительно скривился Гартинг и пристукнул ладошкой по столу. – Ну-ну, еще заплачьте! Черт знает с кем приходится работать… – он вынул из портфеля конверт. – Сегодня же отправитесь обратно в Женеву и совершенно секретно передадите это письмо Георгию Аполлоновичу.

– Гапону? – глаза «князя» подскочили.

– Именно, – усмехнулся Гартинг. – Его можете не бояться. Через него получите дальнейшие распоряжения. Идите.

«Князь» – Арчаков вышел из кафе, и к Гартингу тут же подсел с улыбочкой человек в пенсне, в хорошем, очень добротном костюме берлинского бюргера.

– Вот с кем приходится работать, Андре. Что бы я без вас делал, не знаю, – проворчал Гартинг.

Сосед по купе, сидящий напротив, чем-то волновал, почти раздражал Красина, хотя более безликую, незаметную личность придумать было трудно.

Короткий ежик полуседых волос, выцветшие голубые робкие глазки, целлулоидовые полукружия оттопыренных ушей, пожелтевшие уголки целлулоидового воротничка. О такой персоне ничего и не скажешь, кроме «сосед», «пассажир», «покупатель», «прохожий»… Впрочем, может быть, именно эта неприметность одежды, манер, общее выражение лица и раздражали Красина. Он закрылся французской газетой и стал читать различные прогнозы предстоящей схватки русской армады с японцами.

Красин был в дурном настроении. Он думал о последней своей встрече с Морозовым. Суетливость, беспричинный дребезжащий смех, темные блики страха в глазах Саввы Тимофеевича выбили его из колеи. Он чувствовал, что в душе Морозова происходит какой-то неотвратимый, роковой процесс. Он отогнал тогда от себя это ощущение, но оно возвращалось снова и снова.

За короткое время их знакомства они очень сблизились. Красин с юношеских лет знал за собой свойство быстро, без оглядки привязываться к людям и потому часто заставлял себя быть сдержанным, даже суховатым с теми, кто ему нравился с первой встречи. Всегда сдержанным он был и с Морозовым, хотя ему чрезвычайно пришелся по душе этот умнющий и печальнейший человек. Морозов отвечал ему такой же сдержанностью, уважительной, деловитой, прохладной. Так нередко бывает между гордыми и независимыми людьми: долго они сохраняют в своих отношениях вежливую корректность, хотя оба прекрасно понимают: да, друг… точно – друг…

В эту их встречу в Виши Морозов смог дать совсем немного денег – больше у него не было: все дела прибирали к рукам родственники. Радостно набросившийся в первый момент встречи на Красина, он через несколько минут побледнел и стал пугливо оглядываться.

– Рассказывайте быстрее. Я не хочу, чтобы вас видели здесь…

– Кто?

– Вообще… Жена и вообще…

На глазах этого еще совсем недавно властного, жесткого человека появились слезы.

Красина передернуло, когда он вспомнил лицо Морозова в тот момент. Он отложил газету и стал смотреть в окно на милый французский пейзаж – зеленые холмы и лиловатые ложбины, скопления белых пятен и сверху красные пятнышки – проплывающие на горизонте крохотные городки с черепичными крышами и шпилями церквей.

Сосед был закрыт газетой, тем же «Фигаро». Вдруг он тихо пискнул. Газета опустилась. Глаза его округлились, рот приоткрылся.

– Подумать только, мсье, подумать только, – с почтительным ужасом произнес он.

– Простите? – сквозь зубы сказал Красин.

– Вы не прочли это сообщение? Вчера в Виши застрелился русский миллионер Морозов! Подумайте только, мсье, и чего человеку не хватало?

Глядя прямо в выцветшие, трепещущие, словно ждущие ответа глаза, Красин медленно поднимался с кресла. Голова его закружилась вдруг, и он схватился за подлокотники.

ГАЗЕТЫ, АГЕНТСТВА, ХРОНИКА

…От ворот до Покровского храма, где была совершена литургия и отпевание, по обе стороны дороги шпалерами выстроились депутаты с венками.

На похоронах присутствовали представители всей торгово-промышленной Москвы, представители ученого, литературного и художественного мира… известные представители московской адвокатуры, почти вся труппа Художественного театра… представители земства… и много рабочего люда. Скоплению последних способствовали прекрасная погода и воскресный день.

К началу литургии прибыл московский генерал-губернатор Козлов.

Вследствие узкой дороги, ведущей к могиле покойного, и страшной тесноты туда могло пройти немного публики. Могила обита внутри белой материей, а на последней нашит большой крест из золотого глазета.

С большим трудом пронесли к могиле венки. Большая часть – из живых цветов, есть много серебряных. На некоторых венках от рабочих и служащих имеются очень трогательные надписи…

«Московские ведомости».

…когда я прочитал телеграмму о его смерти и пережил час острой боли, я невольно подумал, что из угла, в который условия затискали этого человека, был только один выход – в смерть. Он был недостаточно силен для того, чтобы уйти в дело революции, но он шел путем, опасным для людей его семьи и его круга. Его пугали неизбежностью безумия, и, может быть, некоторые были искренно убеждены, что он действительно сходит с ума…

А. М. Горький.

Полный разгром русского флота в Цусимском проливе.

В Москве князем Волконским и другими организован черносотенный «Союз русского народа».

Расстрел рабочих на Талке в Иваново-Вознесенске.

Президент Северо-Американских Соединенных Штатов Т. Рузвельт начал переговоры с русским и японским правительствами относительно свидания Ойямы с Линевичем для выработки условий перемирия.

Расстрел демонстрантов в Лодзи.

В Ростове-на-Дону А. Гончаров покушался на жизнь чистосердечно раскаявшегося на допросе и выпущенного из тюрьмы П. Максимова. Оба члены «донского отделения с.-д. р. партии».

* * *

– Вся беда нашей державы состоит в том, что руководят ею бездарные люди. Ну, почему, скажите, Второй Тихоокеанской эскадрой командовал тупица Рожественский, а в Порт-Артуре заправлял олигофрен Стессель? Кстати, слышали, господа, эпиграмму о Стесселе? Автор – мерзавец Пуришкевич, но бьет она в самую точку:

– Примитивно рассуждаешь, любезный братец! – прервал Николая Берга старший брат.

– Подожди, подожди, Павел, не перебивай! Леонид Борисович, вы слушаете? Я хочу до конца развить свою нехитрую мысль. Так вот, государство наше великое и народ великий, и несмотря на все наши уродства и искривления, все-таки во всех сферах происходит процесс естественный – одаренность так или иначе возвышается над тупостью, талант над серостью.

Строят пароходы и паровозы, дома, фабрики, трамваи, выращивают скот, делают вино, торгуют подтяжками и «чудодейственными» лекарствами люди деятельные, энергичные, одаренные светлой мыслью. Без этого невозможно, без этого бы все давно развалилось, любое общество погибло бы.

Но есть у нас одна сфера, где все происходит наоборот, где только бездарность, только тупица чиновник может применить свои силы, куда талантливому человеку путь заказан. Это сфера административная, руководящая, правительственная. Там достоинства – не ловкость, а леность – не вдумчивость, а безмыслие. И вот получаются трагические ножницы, несоответствие, разлад. Кучка бездарных чиновников сводит на нет труд миллионов талантливых людей. Разве не так?

Николай Берг пробежался по веранде, зачем-то хлопнул ладонью по раме и обернулся к обществу, ища сочувствия или возражения. Последнее не заставило себя ждать.

– Примитивно! – крикнул Павел. – Таланты и бездарности. Очень просто! Ты начисто забыл о классовой структуре общества!

После этой совершенно обычной стычки братьев на веранде наступила тишина. Сегодня в Шашкино, загородное имение Бергов, приехал новый гость, известный инженер-электрик Красин. Никто из присутствующих не вмешивался в спор. Подразумевалось, что сейчас выскажется именно он.

Общество расположилось вокруг длинного стола с традиционным самоваром во главе. У самовара хозяйничали Лиза с Таней, Красин и Буренин сидели в центре, Горизонтов и Лихарев напротив, с ними и Кириллов, который привез Красина. Надя Сретенская по своему обыкновению устроилась на углу в тени, откуда диковато посвечивала глазами. Павел хотел было пристроиться рядом с ней, но был отогнан каким-то тихим словом и теперь, так же как и брат, разгуливал со стаканом по веранде, только другими траекториями.

А вокруг веранды бесчинствовал уже июнь. Запахи табака, резеды и маттиол, свежей листвы, травы и воды, коры и смолы, смешавшись вместе, волновали юные существа, отвлекали их от мыслительных процессов. В зеленовато-золотистом свете заката по цветущим кустам сирени проходил ветер, и они колыхались укромно, а ветер залетал на веранду.

– В том, что говорит Николай Иванович, есть, конечно, свой резон, – проговорил Красин, внимательно оглядывая всю компанию. Он уже успел разобраться в не очень-то сложной системе пересечения взглядов, и только один взгляд, поблескивающий взгляд его связной Нади Сретенской был ему неясен.

– В конечном счете я согласен с Николаем Ивановичем, – сказал он. – Бездарность ненавидит людей недюжинных, она никогда не даст им выйти вперед, и поэтому царский бюрократический аппарат обречен на деградацию.

– Видишь? – торжествующе крикнул брату Николай. – Есть неглупые люди, свободные от ваших марксистских догм. Люди, которые видят вещи в их истинном свете.

– В истинном свете! – воскликнул Павел, потрясая руками, расплескивая чай. – Вы, либералы, почему-то как огня боитесь классовой оценки явлений. Не хватает еще разговоров об «извечной борьбе добра и зла» и прочей мистике.

– Вы считаете меня либералом? – спросил Красин Павла.

– Простите, Леонид Борисович, но либерал для меня не самое ругательное слово, – с разгону обернулся к нему Павел и вдруг, всей кожей почувствовав насмешливый взгляд Нади, бурно покраснел, чуть слезы не брызнули.

Красин с легкой улыбкой сделал небрежный светский жест: либерал, мол, так либерал.

«Как он держится, какая выдержка, – думала Сретенская, – какое волевое лицо! А Павел – мальчишка…»

– В нашей семье, Леонид Борисович, все убежденные марксисты, – любезно и несколько снисходительно пояснила, высунувшись из-за самовара, Танюша. – Кроме Николая, все…

Красин одобрительно покивал ей.

– Нынче все марксисты, а я вот электротехник.

– Браво, Леонид Борисович! – закричал Николай Берг, влюбленно глядя на него.

После этого возгласа возникла пауза. Потом отчетливо прозвучал спокойный голос Ильи Лихарева:

– Вопрос сейчас не в том, как сложился царский аппарат, а в том, как его разрушить.

«Вот так, сразу быка за рога, – подумал Красин и внимательно посмотрел на Лихарева. – Должно быть, внутри у этого паренька пар поднят до высшей точки».

Он уже кое-что знал о молодом рабочем берговской фабрики с партийной кличкой Канонир, знал о его большой и полезной работе среди обувщиков, о неистовой страсти к самообразованию, теперь вот увидел его и сразу догадался: во-первых, влюблен, безусловно влюблен в Лизу Берг, а во-вторых, готов уже для баррикад, все в нем внутри бурлит, он еле сдерживается, но сдержится – нервы крепкие.

В самом деле, при одном только взгляде на Лизу круглощекий аккуратист в подштопанном пиджачке заливается краской, но вот он произнес короткую и, прямо скажем, довольно энергичную фразу про «царский аппарат», и в лице его обозначились мгновенно резкие линии, углы, а в глазах промелькнул жесткий блеск.

Красин подумал о том, как изменился тип рабочего-революционера с того времени, когда он пришел по заданию Бруснева в кружок на Обводном канале в Питере, с тех времен, когда он занимался агитационной работой на фабриках Кохмы, Шуи, Иваново-Вознесенска. Среди тех, первых, были еще такие, которые считали, что «царя-батюшку енаралы обманывают»… Современный передовой рабочий читает Маркса, знает историю, он уже думает о будущем своей страны. Вот ведь не кто-нибудь, а именно Канонир резко и, пожалуй, даже властно изменил направление беседы. «Вопрос сейчас не в том, как сложился царский аппарат, а в том, как его разрушить».

Павел Берг рванулся было вперед, но, поняв, видимо, что его мнение и без того ясно всем присутствующим, остановился и молча обернулся к брату.

– Выход один, – тихо сказал Николай. – Как это ни противно, нужно идти к ним, к этим тупицам, открывать им глаза, бередить их заплывшие жиром мозги, просвещать их…

Взрыв хохота заглушил его слова. Хохотали Горизонтов, Лиза, Илья, Павел и даже Надя. Каждый, видимо, представил себя среди персонажей картины «Государственный совет» в роли просветителя.

– Вот эсеры и идут к ним! – орал Горизонтов. – Вот и просвещают! Сазонов и Каляев здорово их просветили! Если так просвещать, то я согласен!

– Я стал замечать у тебя, Витя, симпатии к эсерам, – строго сказал ему Павел Берг. Он пристально следил за политическим развитием Горизонтова, ибо считал себя его крестным отцом в области научного социализма.

– А что? – задиристо вскинулся Горизонтов. – Некоторыми ребятками из их числа я просто восхищаюсь. С удовольствием бы и сам ухлопал какого-нибудь Дурново или Святополка-Мирского…

– Личный террор – глупость! – крикнул Павел.

– Не учи ученого! – по-мальчишески огрызнулся Горизонтов. – Я большевик и не хуже тебя знаю…

– Ты уже и большевик? – удивленно спросил Павел. – Не знал, не знал…

– Много ты про меня знаешь, – буркнул Горизонтов.

– Что касается меня, то я против раскола эсдеков, – сказала вдруг Лиза и покраснела.

Молодежь горячо заговорила разом. Буренин и Кириллов тоже приняли участие в разговоре о съезде. Молчали только Надя и Красин.

«Вот идеальная подпольщица», – думал о девушке Красин.

Красин вынул из кармана змейку, ту самую, купленную на Оксфорд-стрит во время прогулки с Ильичем. Плюшевая эта ленточка поражала его – по каким-то необъяснимым законам сцепления и скольжения она ползла по руке, словно живая, а на гладкой поверхности развивала просто-таки безудержную активность.

Он играл змейкой и смотрел на расшумевшуюся молодежь. Он знал, что эти юноши и девушки преданы делу революции и даже «позитивист» Николай не раз перевозил нелегальную литературу, а сестрички, так те на прошлой неделе, замаскировавшись под белошвеек, раздавали прокламации на Сухаревке солдатам Ростовского полка. Славные ребята. Однако сейчас совершенно уже необходимо прекратить дачную болтовню и делать дело, только дело. Спорить будем потом, а сейчас нужно напрочь искоренить эту русскую интеллигентскую расхлябанность, «душу нараспашку», эту отрыжку нигилизма, столь удобную «гороховым пальто». Спорить будем потом и потом будем строить, что-нибудь выдумывать, потом будем любить – авось, времени еще хватит. И обязательно разгадаем загадку этой змеи.

Разговор постепенно затихал. Первой заметила змейку Таня. Глаза ее расширились, отражение их растеклось по пузатой поверхности самовара. Красин бросил змейку в сухой стакан, и та тотчас же выползла оттуда, заюлила по накрахмаленной скатерти.

– Боже мой, Леонид Борисович, что же это у вас такое? – вскричала девушка.

– Это самый таинственный зверь в Европе, – улыбнулся Красин. – Ядовитая змея из плюша. Дарю ее вам.

Все столпились вокруг счастливой Тани, Горизонтов уверял, что он таких в Гонконге ел живыми, а Красин встал и попросил Кириллова проводить его до станции.

…– Я вам забыл рассказать важное, Алексей Михайлович, – говорил Красин по дороге. – Камо с товарищами перехватили и допросили какого-то Арчакова, есть у них такой «ручной» провокатор. Оказывается, охранка засылала его на гапоновскую конференцию, а потом он побывал и в Лондоне. Из его показаний видно, что охранка знает о существовании Винтера и Никитича, но не подозревает, что оба эти лица – Красин. Кроме того, выяснилось, что мое имя ни разу не выплывало на допросах наших арестованных цекистов. Коля Берг прав – бездарность в империи процветает, она проникает и в охранное отделение. Печально, печально… Куда мы идем?

Оба рассмеялись.

– В общем, я снова легален, – продолжал Красин. – В Орехово на всякий случай возвращаться не буду, но службу уже подыскал в Питере.

– Что за служба, Леонид Борисович?

– Служба завидная и весьма удобная во всех отношениях. Я буду заведовать кабельной сетью «Электрического общества 1886 года».

– Но как же с нашим бетоном?! – огорченно воскликнул Кириллов.

– Не волнуйтесь, Алексей Михайлович, я оговорил условие приступить к работе только осенью. Так что бетоном мы займемся в самое ближайшее время. Теперь относительно парохода. Мне это дело, откровенно говоря, не очень нравится. Тут замешан Гапон, а это имя почему-то мне не очень по вкусу. Может быть, и ошибаюсь. Некоторые товарищи в ЦК считают, что надо рискнуть. Оружие необходимо. Так что пароход будем принимать…

Буренин и Горизонтов ушли с веранды в столовую якобы для того, чтобы опрокинуть по рюмке «шустовки». На самом деле к «шустовке» ни тот, ни другой и не притронулись.

– Вам, Англичанин, скоро придется выехать в Санкт-Петербург, – сказал Буренин. – Приказ Никитича.

– Отлично! – воскликнул Горизонтов. – Надеюсь, наконец-то дело?

– И пресерьезное. С собой вы возьмете трех-четырех самых надежных людей из вашей группы, а по приезде в столицу займетесь чем-нибудь отвлекающим, чем-нибудь наиболее идиотским. Ждать придется, может быть, месяц, может быть, и больше.

– Я знаю, чем займусь, – улыбнулся Вася Англичанин. – Футболом.

– Теперь о Тюфекчиеве, – сказал Красин уже на дачном перроне.

– Тюфекчиев, Тюфекчиев, – пробормотал, наморщив лоб, Кириллов.

– Ну, тот болгарин, который мудрит над бомбами «македонками». Из Парижа пишут, что нашего человека ждут в Софии.

– Поедет Омега? – быстро спросил Кириллов.

– Правильно, – Красин протянул руку. – Вы возвращаетесь в Шашкино?

Из-за леса уже выкатился слабенький среди горящего закатного неба фонарь паровоза.

– Да, мне нужно еще отвезти Надю, – сказал Кириллов с некоторым смущением.

Красин очень крепко пожал ему руку, заглянул в чистое, славное лицо этого скромного человека, а потом проводил взглядом прямую, «гвардейскую» его фигуру.

Буренин и Павел шли в сумерках по главной аллее Шашкинского парка.

– Николай Евгеньевич, я говорил с сестрами и с братом. Все мы готовы, так же и Николай, хоть на будущей неделе продать всю нашу недвижимость и передать вырученные средства партии. Поймите, я не могу жить так, как я живу, зная, что партия задыхается без денег!

– Павел Иванович, успокойтесь, – Буренин деликатно, но крепко взял под руку старшего из юных Бергов и повлек его к красивому цепному мостику. – Ваш дом и имение – прекрасные явки. Все свои средства вы и так передаете на дело революции. Партии выгоднее, чтобы именно вы были хозяином фабрик, а не какой-нибудь Тит Титыч. Теперь послушайте, и это главное. Ленин и Никитич поручили мне передать вам…

– Они знают обо мне?

– А как же вы думаете! Итак, принято решение приступить к организации на ваших фабриках боевых дружин нашей партии, начать вооружение рабочих и обучение военному делу…

– Браво, – прошептал возбужденный донельзя Павел.

Таня и Лиза играли в серсо почти до полной темноты, и только когда колец совсем не стало видно, бросили игру и побежали к дому. Из дома уже доносились аккорды рояля: Николай Евгеньевич играл «Блестящий полонез». В освещенных дверях веранды застыл с поднятой к волосам рукой силуэт Нади Сретенской.

Надя посторонилась, пропуская Лизу, а Таню задержала, схватила за руку.

– Что, Надюша? – спросила Таня.

– Таня, отдай мне эту змейку, – прошептала Надя, – прошу тебя ради всего святого, умоляю, – она задрожала, – отдай мне эту змейку!

– Да что с тобой, Надя? – строго сказала Таня. – Ну что ты, как маленькая? Возьми, пожалуйста, эту ерунду и успокойся.

Николай стоял в полной уже темноте среди кустов сирени. Он смотрел, как за стеклом опустевшей веранды ходит взад-вперед Надя. Ему хотелось позвать ее, ему весь вечер хотелось ее позвать…

ГАЗЕТЫ, АГЕНТСТВА, ХРОНИКА

Демонстративные похороны убитых во время июньской демонстрации в Лодзи.

Расстрел толпы в Ставрополе.

Всеобщая забастовка и уличные бои в Лодзи.

Баррикады в Одессе. Столкновения рабочих с казаками.

Создана американская рабочая организация «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ).

Глава VI

Начинают броненосцы 

В толчее на Садово-Триумфальной Илья вдруг оказался перед цветочным рядом и растерялся. Ему неудержимо захотелось привезти Лизе тюльпаны, пионы или вот эти розы, огромные, кремовые, большой букет, пусть хоть четверть получки уйдет на это, но… но ведь это же будет полная нелепость – явиться в Шашкино с розами, тоже кавалер нашелся, ты рабочий, а она богачка, впрочем, это ерунда, вы с Лизой – товарищи по общему делу, и вдруг ты являешься с цветами, как какой-нибудь офицерик. Нет уж, такого не будет… Но ведь она даже и не подозревает, что он… что он о ней бесконечно думает…

Как странны шашкинские вечера! Разве замечал ты раньше висящих над аллеями стрекоз, паучьи хлопоты меж ветвей, капли на листьях, прозрачность листьев, их жилки?

Витька Горизонтов ни секунды не раздумывал бы перед этими цветами. Конечно, ему и в голову не пришло бы привезти Лизе цветы, но если бы пришло, он тут же бы их купил и привез. Флотские, они такие…

Горизонтов куда-то исчез, и Лизе теперь не на кого смотреть через плечо этим ее взглядом, и самое время привезти ей цветы, вот хотя бы те красные гвоздики, красные гвоздики, огненные, это просто будет как товарищеская солидарность… Глупость, глупость – в Шашкино с цветами, в Шашкино, где гвоздики растут под ногами.

Вдруг Илья увидел неподалеку какое-то завихрение толпы, мельканье рук, газет… Двое в котелках прошли мимо с развернутыми «Ведомостями». Илья услышал:

– Уму непостижимо – бунт на флоте!

Мгновенно забыв о цветах и о Шашкине, Илья бросился в толпу, и тут воздух разрезал веселый пронзительный крик мальчишки-газетчика:

– Восстание на Черноморском флоте! Красный флаг над броненосцем «Князь Потемкин-Таврический»!

Через несколько минут Илья уже был на империале конки. Быстрее, быстрее! В мире происходят потрясающие события! Еще и еще раз Илья перечитывал сухие строчки телеграфных сообщений, и даже дыхание у него перехватывало. Броненосцы, гигантские чудовищные утюги с огромными пушками, плавучие несокрушимые крепости, подняли красные флаги! Все! Это начало! Начало конца для старого мира, начало начал для нас! Быстрее на фабрику, рассказать ребятам, надо быть наготове, сегодня же вызвать Павла, собрать ячейку…

Кое-кто на фабрике, видимо, уже слышал новость. В дверях цеха Илью остановил хмельной пошатывающийся мастер Столетников.

– Илюша! Петрович! Петрович Илья! Я тебе жить давал? Нет, ты скажи, давал? Давал, давал и почти что, можно сказать, не препятствовал, сам знаешь… А теперь как ваша власть придет, не обидишь?

Илья, оттолкнув Столетникова, вбежал в цех.

ГАЗЕТЫ, АГЕНТСТВА, ХРОНИКА

«Георгий Победоносец» сдался властям.

«Потемкин» прибыл в румынский порт Констанцу. Румыния предложила броненосцу сдаться румынским властям.

«Потемкин» в Феодосии. Обстрел «потемкинцев» войсками.

Япония заняла остров Сахалин.

«Потемкин» сдался румынским властям в Констанце.

Религиозное умопомешательство. На днях у мирового судьи 7-го участка было рассмотрено дело по обвинению крестьянина Ксенофонта Виноградова, выдававшего себя за Илью Пророка, и сожительницы его Евдокии Ручьевской, именовавшей себя Богородицей.

«СПб. ведомости».

Только по подписке за 1 рубль. Печатается и рассылается немедленно альманах – Полиция и бюрократия по страницам русской сатиры.

«СПб. ведомости».

Каково усердие! Цензурный Комитет, ныне именуемый Комитетом по печати (г-н Бельгард), устранил из всех пьес Пшебышевского слово «тело». Браво!

«Биржевые ведомости» .

* * *

– Вот и правильно, что устранил, – сказал, отчихавшись, Высший Чин. – Тело – вещь сумнительная, потому что с грудями.

Стоя посреди горницы, Ферапонтыч свистел паровозом. Ну и сон ему нынче снился – чистый парад-ассамблей!

Страницы: «« « 23456789 » ... »»