Ген Атлантиды Риддл А. Дж.
Я делаю глоток, и чудище отползает в свою нору. А я наконец могу поспать по-настоящему.
Когда я пробуждаюсь, она рядом – вяжет в уголке на спицах. На столике около меня три стопочки с темно-коричневой жидкостью – дневной рацион насыщенного опиумом зелья, снабжающего меня морфином и кодеином, в которых я отчаянно нуждаюсь. Благодарение Господу. Испарина вернулась, и боль приходит вместе с ней.
– Я буду дома до заката.
Кивнув, я принимаю первую стопку.
Две стопки каждый день.
Она читает мне каждый вечер после работы и обеда.
А я лежу, время от времени вставляя глубокомысленные комментарии и остроумные реплики. Она смеется, а если я чуточку переступаю черту, она шутливо меня укоряет.
Боль почти терпима.
Одна стопка в день. Свобода!
Почти. Но боль не отступает.
Я все еще не в состоянии ходить.
Я всю жизнь провел в шахтах, в темных тесных пространствах. Но это мне несносно. Может, дело в свете или свежем воздухе, или в том, что я лежу в постели день за днем, ночь за ночью. Прошел уже месяц.
Каждый день, когда стрелки подходят к трем часам, я считаю минуты до ее возвращения домой. Мужчина, дожидающийся, когда женщина придет домой. Что наводит на вопрос о предпосылках этого утверждения.
Я настаивал, чтобы она бросила работу в госпитале. Микробы. Бомбы. Шовинисты. Я испытал все это. Она и слушать не хочет. Мне ее не переспорить. На ногу я встать не могу. Не могу даже просто поставить стопу на пол. А сверх того я потихоньку теряю рассудок, отпуская неуклюжие шутки о себе себе же самому.
Из окна я вижу, как она идет по дорожке. Который нынче час? Два тридцать. Она рано. И – с ней мужчина. За месяц, что я здесь, она ни разу не привела кавалера домой. Эта мысль еще ни разу не приходила мне в голову, и теперь сказывается на мне шиворот-навыворот. Я силюсь получше разглядеть их через окно, но не вижу. Они уже в доме.
Я лихорадочно расправляю постель и отталкиваюсь, преодолевая тупую боль, чтобы сесть в постели и выглядеть сильнее, чем на самом деле. Беру книгу и начинаю читать ее, держа вверх ногами. Поднимаю глаза и успеваю перевернуть книгу как надо, прежде чем Хелена переступает порог. За ней по пятам – усатый хлыщ с моноклем, облаченный в костюм-тройку, будто алчный пес на охоте.
– Ах, вы добрались до книжек. Что вы выбрали? – Она чуть подается ко мне, читает заголовок и чуть вскидывает подбородок. – Гмм, «Гордость и предубеждение». Одна из моих любимых.
Захлопнув книгу, я швыряю ее на столик, будто Хелена только что поведала мне, что та заражена чумой.
– Да, ну, такие вещи поддерживают человека. И я люблю… классику.
Мужчина с моноклем смотрит на нее с нетерпением. Готов продолжить визит – подальше от калеки в гостевой спальне.
– Патрик, это Дэмьен Уэбстер. Он прибыл из Америки повидать вас. И не говорит мне, по какому поводу, – она заговощицки приподнимает брови.
– Рад познакомиться, мистер Пирс. Я знал вашего отца.
Он вовсе не ухаживает за ней… Минуточку, он знал моего отца.
Похоже, Уэбстер понимает, что я в замешательстве.
– Мы телеграфировали в госпиталь. Вы не получили депешу?
Мой отец умер, но он пришел не из-за этого. Из-за чего же?
– Майор Пирс пробыл здесь месяц, – встревает Хелена, прежде чем я успеваю открыть рот. – Госпиталь каждый день получает огромное множество каблограмм. С чем вы пришли, мистер Уэбстер? – Ее тон становится строгим.
Уэбстер бросает на нее злобный взгляд. Вероятно, он не привык, чтобы женщина разговаривала с ним в подобном тоне. Пожалуй, ему не повредит еще толика подобного обхождения.
– По нескольким вопросам. И первый – имение вашего батюшки…
За окном птица садится на фонтан. Суетится, макает голову, поднимается и отряхивается от воды.
– Как он умер? – спрашиваю я, все не сводя глаз с птицы.
– Автокатастрофа, – говорит Уэбстер поспешно, будто торопясь разделаться с ненужной помехой. – Оба – и он, и ваша матушка – скончались мгновенно. Опасные машины, говорю я. Это было быстро. Они не мучились, уверяю вас. Итак…
Я ощущаю боль иного рода, сокрушительное чувство одиночества, пустоты, будто во мне разверзлась бездна, которую уже никогда не заполнить. Моей матери больше нет. Уже похоронена. Больше нам никогда не свидеться.
– Это приемлемо, мистер Пирс?
– Что?
– Счет в Первом национальном банке в Чарльстоне. Ваш отец был весьма рачителен. На счету почти двести тысяч долларов.
Рачителен до безобразия.
Явственно раздосадованный Уэбстер ведет свое в надежде на отклик.
– Счет на ваше имя. Завещания нет, но поскольку у вас нет ни братьев, ни сестер, проблем не будет. – Он выжидает еще секунду. – Мы можем перевести деньги в здешний банк. – Он переводит взгляд на Хелену. – Или в Англию, буде предпочтете…
– В Западно-Вирджинский детский дом. Он в Элкинсе. Проследите, чтобы они получили баланс счета. И чтобы знали, что дар поступил от моего отца.
– Э-э, да, это… возможно. Дозволено мне осведомиться, почему?
Правдивый ответ звучал бы «потому что он не хотел бы, чтобы они достались мне», а точнее, «потому что ему не нравился человек, которым я стал». Но я не говорю ни того, ни другого – быть может, оттого, что Хелена находится в комнате, а может, потому что не считаю этого крючкотвора заслуживающим честного ответа. Вместо того я мямлю нечто вроде: «Он бы так хотел».
Он смотрит на мою ногу, подыскивая подходящие слова.
– Все это распрекрасно, но военные пенсии… довольно скудны, даже майорские. Я бы полагал, вы можете пожелать удержать немного денег – скажем, сто тысяч долларов?
– Почему бы вам не сказать открыто, с какой целью вы явились? – смотрю я на него в упор. – Сомневаюсь, что из-за двухсоттысячного достояния моего отца.
Это застает его врасплох.
– Ну конечно, мистер Пирс. Я лишь пытаюсь поделиться рекомендацией… в ваших же собственных интересах. В самом деле, именно ради этого я и прибыл. Я доставил сообщение от Генри Друри Хэтфилда, губернатора великого штата Западная Вирджиния. Его превосходительство желает, чтобы вы… ну, прежде всего он выражает свои глубочайшие соболезнования в связи с вашей утратой, фактически от имени штата и нашей великой нации. Кроме того, он хотел бы, чтобы вы ведали, что он готов назначить вас на место отца в Сенате США силою полномочий, только что предоставленных ему законодательной властью штата.
Я начинаю понимать, почему Маккои так ненавидели этих змеев в человеческом обличье[16]. Генри Хэтфилд – племянник Дьявола Хэтфилда, предводителя пресловутого клана Хэтфилдов. Второй срок губернатору не светит. Он сам посягал на это кресло в Сенате США два года назад, но за год до того штаты ратифицировали Семнадцатую поправку, дозволяющую прямые выборы сенаторов США и отнявшую бразды у коррумпированных законодательных собраний штатов и махинаторов вроде Хэтфилда. Мой отец был в первой плеяде сенаторов США, избранных народом. Его смерть и речи о деньгах теперь обрели куда больше смысла. Но не назначение.
Уэбстер не в силах хранить тайну слишком долго. Прислонившись к изножью кровати, он переходит на запанибратский тон.
– Разумеется, ваш статус героя войны сделает вас народным избранником. Состоятся внеочередные выборы. Как вам известно, отныне сенаторов выбирает народ, – он кивает, – как сему и надлежит быть. Губернатор готов назначить вас на пост вашего отца при условии, что вы выступите за него на внеочередных выборах и в кампании в его поддержку. Взамен он желает и дальше поддерживать вашу карьеру. Предположим, как кандидата в Конгресс. Конгрессмен Патрик Пирс – по-моему, звучит недурно. – Оттолкнувшись от спинки кровати, он озаряет меня улыбкой. – Итак, значит, я могу принести губернатору добрую весть?
Я одариваю его испепеляющим взглядом. Еще ни разу в жизни мне так не хотелось стоять на собственных двоих, чтобы отконвоировать этого демона к двери дома и вышвырнуть за порог.
– Я понимаю, что обстоятельства далеки от идеальных, но всем нам приходится подниматься до высоты положения. – Уэбстер кивает на мою ногу. – А уж с вашими… ограничениями это может прийтись в самый раз. Вы вряд ли найдете работу получше…
– Вон!
– Ну-ну, мистер Пирс, я понимаю…
– Вы меня слышали. И не возвращайтесь. Вы получили единственный ответ, другого не будет. Скажите этому бандиту Хэтфилду, чтобы сделал свое грязное дело – а может, поручил его одному из кузенов. Я слыхал, они в этом поднаторели.
Он делает шаг ко мне, но Хелена хватает его за руку.
– Сюда, мистер Уэбстер.
После его ухода она возвращается.
– Искренне сожалею о ваших родителях.
– Как и я. Моя матушка была очень доброй и любящей. – Я понимаю, что сейчас она видит мое горе, но сдерживаться больше не могу.
– Может, вам что-нибудь нужно?
Я вижу, что это непреднамеренно, но она бросает взгляд туда, где раньше у постели стояла бутылка.
– Да. Врач. Для моей ноги.
Глава 73
Ситуационный центр
Штаб-квартира «Часовой башни»
Нью-Дели, Индия
Дориан мешкал у двери, озирая оперативный пункт. С виду прямо центр управления полетами НАСА. Несколько рядов аналитиков говорят в микрофоны гарнитур и работают на компьютерах, управляющих беспилотниками. Мозаика экранов на стене показывает данные телеметрии летательных аппаратов – горные и лесные пейзажи.
Координирует поиски Дмитрий. Вид у дюжего русского такой, будто тот не спал с самого взрыва в Китае. Протолкавшись сквозь толпы аналитиков, он присоединился к Дориану в глубине зала.
– Пока ничего. Слишком большую площадь надо покрыть.
– А как насчет спутникового наблюдения?
– Все еще ждем.
– Почему? Что так долго?
– Смена орбиты требует времени, а площадь надо охватить очень большую.
Дориан с минуту наблюдал за экранами.
– Начинайте трясти кусты.
– Трясти?
– Жечь, – отрезал Дориан, поворачиваясь и ведя Дмитрия к двери, подальше от ушей аналитиков. – Чтобы посмотреть, кто выскочит. По моим догадкам, Уорнер в одном из этих монастырей. Что у нас с «Тоба»?
– Трупы на самолетах, вылетающих в Европу, Северную Америку, Австралию и Китай. Живые будут размещены в местных больницах в Индии и, – он бросил взгляд на часы, – Бангладеш через час.
– Рапорты?
– Покамест ничего.
Ну хоть какие-то хорошие новости.
Глава 74
Монастырь Иммару
Тибетский автономный район
Назавтра утром Мило поджидал Кейт точь-в-точь как накануне. «И давно он тут сидит, ожидая, когда я проснусь?» – гадала она.
Встав, Кейт обнаружила очередную миску с кашей на завтрак на том же месте. Они с Мило обменялись утренними любезностями, и он снова повел ее в комнату Дэвида.
Дневник лежал на столике у кровати, но Кейт, не обращая на него внимания, сразу устремилась к Вэйлу. Дала антибиотики и осмотрела раны на плече и ноге. За ночь багровые кольца вокруг них расползлись, охватив грудь и верхнюю часть бедра. Покусывая щеку изнутри, Кейт с отсутствующим видом посмотрела в окно.
– Мило, мне нужна твоя помощь. Это очень важно.
– Как я и сказал при первой встрече, мадам, – он снова отвесил поклон. – Мило к вашим услугам.
– Тебя не тошнит при виде крови?
Несколько часов спустя Кейт закрепила последнюю повязку на плече Дэвида. Груда окровавленной марли лежала в луже крови и гноя в тазу на столе. Мило зарекомендовал себя восхитительно – до операционной сестры квалификацией не дотянул, но его чань-самообладание[17] оказалось весьма на руку, особенно когда у Кейт нервы начали пошаливать.
Покончив с перевязками, доктор Уорнер провела ладонью Дэвиду по груди и перевела дух. Теперь остается только ждать. Прислонившись к стене алькова, она смотрела, как грудь раненого вздымается и опадает почти незаметным для глаз движением.
А через пару минут открыла дневник и взялась за чтение.
3 июня 1917 года
– А сейчас? – справляется доктор Карлайл, ткнув пером чернильной ручки мне в ногу.
– Ага, – цежу я сквозь стиснутые зубы.
Он передвигает перо и тычет снова.
– А здесь?
– Чертовски.
Выпрямившись, он созерцает плоды своих тыканий.
Прежде чем осмотреть ногу, он не пожалел времени, собирая «анамнез». Приятное разнообразие после полевых хирургов, глядящих на ранение, а не на человека, и обычно кромсающих без единого слова. Я сказал ему, что мне двадцать шесть лет, в остальном здоровье хорошее, не имею «зависимостей» и получил ранение на Западном фронте, в рухнувшем тоннеле. Он кивнул и провел тщательный осмотр, отметив, что ранение не так уж и отличается от тех, что ему довелось повидать за свою практику у шахтеров и спортсменов.
Я жду его вердикта, гадая, следует ли мне что-нибудь сказать.
Городской доктор чешет в затылке и присаживается у постели.
– Должен признаться, я согласен с тем, что сказали вам армейские хирурги. Я бы лучше отнял ее еще тогда – вероятно, чуть ниже колена, или, по крайней мере, начал бы там.
– А что теперь? – я страшусь ответа.
– Теперь… даже не знаю. Вам уже никогда не ходить на ней – по крайней мере нормально. По большей части это зависит от того, насколько больно вам будет. Несомненно, нервы получили большие повреждения. Я бы рекомендовал вам попытаться ходить, уж как сумеете, в ближайший месяц-два. Если боль будет несносной – каковой, подозреваю, она и будет, – мы отнимем ее под коленом. Большая часть ощущений идет от стопы; там больше нервов. Сие даст вам некоторое облегчение. – И будто предвосхищая мое отчаяние, добавляет: – Мы здесь боремся не только с болью. Тщеславие тоже нельзя сбрасывать со счетов. Ни один человек не хочет лишиться половины ноги, но это не делает его человеком в меньшей степени. Лучше быть прагматичным. Вы же сами будете благодарны. И полагаю, последним фактором выступает та работа, которой вы станете заниматься, капитан… нет, майор, не так ли? Ни разу не видел майора вашего возраста.
– Когда вокруг гибнут один за другим, чины приходят быстро, – отвечаю я, оттягивая время перед другим вопросом, от которого отгораживался с того самого момента, когда рухнул тоннель. Горное дело – единственное, что я умею. – Я пока не знаю, что буду делать, когда… когда встану на ноги. – Это выражение как-то само собой приходит на язык.
– Кабинетная работа будет… э-э… благоприятна для вашей диспозиции, если вы сумеете сыскать таковую. – Кивнув, он встает. – Что ж, тогда все, позвоните мне или напишите через месяц. – И он вручает мне карточку со своим адресом в Лондоне.
– Спасибо вам, доктор, искреннее спасибо.
– Ну, мне было как-то несподручно отклонить просьбу лорда Бартона. Мы припомнили наши деньки в Итоне, а когда он мне сказал, что вы герой войны и что его малышка очень настаивает, и он опасается, что если я не посмотрю, это совсем разобьет ей сердце, я сел на поезд на следующий же день.
В коридоре слышится грохот, будто кто-то сшиб что-то с полки. Мы с доктором Карлайлом оба смотрим в направлении шума, но ни один из нас не говорит ни слова. Он собирает свой черный саквояж и встает.
– Я оставлю Хелене наставление о том, как перевязывать ногу. Удачи вам, майор.
5 августа 1917 года
Минуло два месяца, и я уже месяц как «хожу». По большей части ковыляю. В удачные дни с помощью трости – просто хромаю.
Карлайл приезжал на прошлой неделе полюбоваться моими колченогими подвигами. Стоя рядом с Хеленой, он радовался, как гордый владелец на собачьей выставке.
Несправедливый попрек. И вовсе не заслуженный человеком, который был так добр ко мне.
Пилюли. Они притупляют боль – да и все остальное, в том числе и мои мысли. Они делают меня бесчувственным, когда действуют, и злым, как осиное гнездо, когда действие их кончается. Вести сражения в собственном рассудке – странная пытка. Пожалуй, я предпочел бы стрелять по людям кайзера; там я хотя бы знал, на чем стою, и мог получить передышку, когда покидал фронт. Недели ходьбы, глотания таблеток и новых усилий посеяли в моей душе новый страх: что я никогда не избавлюсь от присосавшейся ко мне твари, неустанно подзуживающей меня утолять боль. Мне нужны пилюли, без них я не могу и не хочу. Я обменял дьявола – настойку опия – на пару костылей: один под мышкой, а второй в кармане.
Карлайл говорит, что моя походка станет улучшаться по мере того, как я буду «знакомиться с ногой» и определю минимальную приемлемую дозу пилюль от боли. Говорить легко.
Но не к пилюлям я пристрастился более всего за месяцы, прошедшие с той поры, как покинул госпиталь. Таких, как она, я еще не встречал. Одна лишь мысль съехать от нее, сказать «прости» повергает меня в ужас. Я знаю, что хотел бы сделать: взять ее за руку, сесть на корабль и отплыть прочь из Гибралтара, прочь от войны, прочь от прошлого, и начать сызнова – где-нибудь в безопасном месте, где наши дети могли бы расти, не зная горя.
Уже почти три, а я не принял за весь день ни пилюли. Хочу иметь ясную голову, когда буду говорить с ней. Не хочу упустить ни малейшего нюанса, несмотря на боль – будь то в ноге или сердце.
Мне потребуется весь мой ум. Может быть, дело в ее британском воспитании с его стоицизмом и суховатым юмором, а может, в двух годах работы в полевом госпитале, где эмоции так же заразны и опасны, как инфекции, с которыми там борются, но вникнуть в мысли этой женщины почти невозможно. Она смеется, она улыбается, она полна жизни, но никогда не теряет самообладания, никогда лишнего слова не скажет, ничем не выдаст свои мысли. Я бы отдал вторую ногу, только бы знать, что она на самом деле чувствует по отношению ко мне.
Я обдумал свои возможности и предпринял все приготовления, какие мог. Через день после визита этого демона Дэмьена Уэбстера я написал три письма. Первое отправилось в Первый национальный банк в Чарльстоне с уведомлением, что баланс счета моего отца надлежит перевести на счет Западно-Вирджинского детского дома в Элкинсе. Второе я послал детскому дому, извещая, чтобы ожидали взноса, и в случае, если посмертный дар не прийдет[18] к ним напрямую, связались с мистером Дэмьеном Уэбстером по сему вопросу, как с последним лицом, каковое располагало доступом к сказанному счету. Искренне надеюсь, что они получат эти средства.
Последнее письмо я написал в Городской банк Чарльстона, где держу собственные средства. Полторы недели назад пришел ответ, известивший меня, что на моем счету в общем итоге 5752 доллара 34 цента, за перевод каковых банковским чеком в Гибралтар полагается мзда. Я заранее предполагал, что меня обжулят, едва я нацелюсь за порог, как это в заводе у банков, и посему отвечал незамедлительно, поблагодарив их и потребовав, чтобы они выслали банковский чек с наивозможной поспешностью. И как раз вчера курьер с ним прибыл.
Я также получил остаток своего мизерного армейского жалованья, большую часть которого армия приберегает для тебя, пока ты воюешь. На прошлой неделе я был с почетом демобилизован, так что это последнее денежное поступление.
В общем и целом у меня имеется 6382 доллара 79 центов, коих крайне мало, чтобы содержать жену и где-либо обустроиться. Мне придется найти какую-либо сидячую работу, вероятнее всего, где-нибудь в банке или на бирже, возможно, в знакомой мне сфере – горном деле или, скажем, военной индустрии. Но такая работа подходит лишь людям определенного склада, располагающим нужными связями и соответствующим образованием. Будь у меня собственный капитал, можно было пустить его в ход и при толике везения наткнуться на жилу – уголь, золото, алмазы, медь или серебро – и не знать недостатка в деньгах. Я установил себе цель в двадцать пять тысяч долларов. Это почти не оставляет мне права на ошибку.
Я слышу, как Хелена открывает дверь, и выхожу в тесную переднюю, чтобы поприветствовать ее. Ее одеяние сестры милосердия запятнано кровью, являя диковинный контраст с доброй улыбкой, озаряющей ее лицо при виде меня. Я бы отдал все на свете, только б знать, какая искра ее воспламенила – жалость или искренняя радость.
– Вы встали. Не обращайте внимания на мой вид; я как раз собираюсь переодеться, – говорит она, устремляясь прочь.
– Наденьте что-нибудь элегантное, – окликаю ее. – Я хочу пригласить вас на прогулку, а потом на обед.
Она высовывает голову из-за двери своей спальни.
– В самом деле? – Улыбка становится шире, в ней сквозит намек на изумление. – Не приготовить ли ваш мундир?
– Нет. Благодарю вас, но с ношением мундира для меня покончено. Сегодня речь пойдет о будущем.
Глава 75
Ситуационный центр
Штаб-квартира «Часовой башни»
Нью-Дели, Индия
Дориан расхаживал по комнате, дожидаясь телеметрии от беспилотников. Экраны загорались один за другим, показывая монастырь, угнездившийся на склоне горы.
– Может, сделать пару заходов, чтобы найти оптимальную мишень? – обернулся к нему техник.
– Не надо, не трудитесь. Просто ударьте чуть правей основания, точность не нужна. Мы хотим главным образом вызвать там пожар. Пусть второй беспилотник идет следом и снимает, что будет после, – бросил Дориан.
Минуту спустя он увидел, как ракеты, выпущенные беспилотником, врезаются в склон, и застыл в ожидании, искренне надеясь увидеть, как из горящего здания выбежит Кейт Уорнер.
Глава 76
Монастырь Иммару
Тибетский автономный район
Отложив дневник, Кейт вгляделась вдаль, пытаясь понять, что там происходит. Звук прямо как взрывы. Камнепад? Землетрясение? За самой дальней горной грядой в небо потянулся дым – сперва белый, потом черный.
Не ищут ли их Иммари?
А что она может поделать, если и ищут? Дав Дэвиду его дневную дозу антибиотиков, она продолжила читать ему дневник.
5 августа 1917 года
Мы с Хеленой идем вдоль булыжного причала, наслаждаясь бризом с моря и слушая гудки пароходов, входящих в гавань и швартующихся в порту. Рядом с зубчатой громадой Гибралтарской скалы деревянные постройки порта кажутся миниатюрными, как кучка зубочисток. Я сую руки в карманы, и Хелена, пропустив свою ручку мне под локоть, прижимается поближе, подстраивая свои шаги под мою поступь. Я воспринимаю это как добрый знак. Мало-помалу вдоль улицы загораются огни, по мере того как лавочники восстают от своих сиест в испанском духе и возвращаются в предвкушении наплыва желающих отобедать и вечерних покупателей.
Каждый шаг вонзается мне в ногу ножом – вернее, такое ощущение вызывает у меня ходьба. Я чувствую, как на лбу у меня от тупой муки проступает испарина, но не осмеливаюсь поднять руку, чтобы утереть ее, из страха, что Хелена отпустит мой локоть.
Хелена останавливается. Она заметила.
– Патрик, вам больно?
– Нет, конечно, нет. – Я утираю лоб рукавом. – Просто не привык к жаре. Находясь в помещении под вентиляторами, так и не успел приспособиться. А ведь я к тому же вырос в Западной Вирджинии.
– В пещерах прохладнее, – кивает она в сторону скалы. – И там есть обезьяны. Вы их видели?
Я спрашиваю, не шутит ли она, и Хелена уверяет, что нет. Я говорю, что время до обеда у нас есть, и позволяю ей увлечь меня туда – главным образом потому, что она снова берет меня под руку, я готов идти хоть на край света.
Британский сержант персонально устраивает нам экскурсию вдоль вольер, где держат обезьян, глубоко в недрах пещеры Св. Михаила. Наши голоса раскатываются по пещере эхом. Этих обезьян называют магрибскими макаками, и они подобны макакам, только без хвоста. Очевидно, эти магрибские макаки в Гибралтаре – единственные во всей Европе приматы, живущие на воле. Ну, не считая людей, если верить теории эволюции, а я что-то в ней сомневаюсь.
Когда мы уже удаляемся, дабы отобедать, я спрашиваю Хелену, откуда ей известно об обезьянах.
– Больных обезьян лечат в британском военно-морском госпитале, – поясняет она.
– Вы шутите?
– Ничуть.
– А это безопасно? Лечить обезьян и людей в такой близости друг от друга?
– Полагаю, да. Не могу представить, какая болезнь может передаться от обезьян людям.
– А к чему утруждаться?
– Легенда гласит, что до тех пор, пока макаки живут в Гибралтаре, править им будут британцы.
– Ваш народ весьма суеверен.
– А может, мы лишь жаждем заботиться обо всех, до кого нам есть дело.
Некоторое время мы шагаем в молчании. Я гадаю, не представляюсь ли ей этаким домашним питомцем, подопечным или лицом, которому она нечто задолжала за спасение в госпитале.
Боль начинает ускользать из-под моего контроля, и Хелена без единого слова останавливается и, не выпуская моей руки, разворачивается вместе со мной снова лицом к скале и солнцу, садящемуся по ту сторону бухты.
– Есть еще одна легенда о скале. Греки говорят, что это один из Геркулесовых столбов, и туннели и пещеры под ней уходят глубоко в землю, вплоть до самых врат Гадеса.
– Врат преисподней.
– Вы считаете, что она там? – Хелена лукаво приподнимает брови.
– Нет, скорее сомневаюсь. Я практически уверен, что пекло находится в тысяче миль отсюда, в траншеях Западного фронта.
На лицо Хелены тенью ложится серьезность, и она опускает взор.
Она шутила, я пытался отпустить остроту, но лишь напомнил нам о войне, погубив настроение. Как же мне хочется вернуться назад и отыграть все заново!
Чуть просветлев, она тянет меня за рукав.
– Что ж, лично я рада, что вы далеко оттуда… и не вернетесь.
Я разеваю рот, но она не дает мне вставить слова, вероятно, в уповании не дать мне сказать что-нибудь чудовищное:
– Вы голодны?
Приносят вино, и я быстро выпиваю два бокала подряд, в качестве лекарства. Хелена выпивает полбокала – наверное, из вежливости. Мне бы хотелось, чтобы она выпила побольше – мне бы хотелось, чтобы эта маска сдвинулась хоть на миг и я мог бы постичь, что она думает, что чувствует.
Но приносят блюда, и мы оба обоняем их, и говорим, как аппетитно они выглядят.
– Хелена, я намеревался поговорить с вами кое о чем… – Выходит чересчур уж серьезно. Я чаял держаться небрежно, обезоружить ее.
Положив вилку, она жует крохотный кусочек, почти не двигая челюстью.
– Было очень любезно с вашей стороны приютить меня, – не унимаюсь я. – Не помню, говорил ли я вам «спасибо», но я вам искренне благодарен.
– Это не составило ни малейшего труда.
– Это составило уйму труда.
– Мне он был вовсе не в тягость.
– Тем не менее, полагаю, мне надо найти место для постоя, раз моя… реабилитация закончилась.
– Было бы осмотрительнее обождать. Ваша нога могла не вполне выздороветь. Доктор Карлайл сказал, что когда вы начнете ходить больше, возможны повторные травмы. – Она гоняет кусочки еды туда-сюда по тарелке.
– Нога меня не тревожит. Может пойти молва. Неженатые мужчина и женщина в одном доме…
– Люди всегда болтают. Молву не унять.
– Я бы не хотел, чтобы они болтали о вас. Я найду новое место постоя, а заодно и работу. Мне нужно привести дела в порядок.
– Казалось бы… разумнее… подождать, пока вы не узнаете, где будете работать, прежде чем принимать какие-либо меры.
– Это верно.
Хелена немного просветлела.
– Кстати, кое-кто хотел бы поговорить с вами насчет работы. Кое-кто из друзей моего отца.
К собственному огорчению, я не в состоянии скрыть гнев в голосе:
– Это вы попросили его найти мне работу!
– Нет, уверяю вас! Я понимала, что вы почувствовали бы, поступи я так, хоть мне этого и хотелось. Он позвонил мне с неделю назад, и они жаждали встретиться с вами. Я откладывала разговор, потому что не знала ваших намерений.
– Встреча с ними не повредит, – отзываюсь я. И более сугубой ошибки совершить не мог.
Распахивая дверь их совместной однокомнатной квартиры, Дэвид услышал ее чтение – или еще чье-то чтение. Подняв на него глаза, Эллисон прошла к стереосистеме и нажала на кнопку паузы.
– Ты рано. – Улыбнувшись, она принялась мыть руки под кухонным краном.
– Не мог учиться. – Он указал на стереосистему. – Очередная книга на пленке?
– Ага, с ними стряпать не так скучно. – Она привернула огонь.
– Я мог бы придумать что-нибудь повеселее стряпни…
Он привлек ее к себе и поцеловал в губы. Прижав мокрые ладони к его груди, она принялась отбиваться от объятий.
– Я не могу, эй, ну же, брось, меня переводят в другой кабинет завтра, надо прийти пораньше.
– О-о-о, неужели великой инвестиционной банкирше наконец предоставили кабинет с окном?!
– Да где там! Я буду на 104-м этаже. Пройдет, наверное, лет двадцать, прежде чем мне дадут там кабинет с окном. Скорее, пока что кубышка рядом с туалетом.
– До этого стоит дожить.
Он подхватил Эллисон на руки и бросил на кровать. Снова поцеловал и провел ладонями по ее телу. Дыхание ее участилось.
– Во сколько там у тебя занятия? Что у нас завтра? Вторник, одиннадцатое?
Читать бесплатно другие книги:
