Ген Атлантиды Риддл А. Дж.

Глава 95

Тибетский автономный район

Закончив возиться с перевязкой Дэвида, Кейт отползла к другой стенке корзины и привалилась к ней. Долгое время оба просто плыли по воздуху, чувствуя дыхание ветерка на лицах, глядя на увенчанные снегом вершины гор и зеленое плоскогорье внизу, и не говоря ни слова. Мышцы Кейт, надсаженные, когда она втягивала Дэвида в корзину, до сих пор пекло как огнем.

– Кейт! – наконец нарушил молчание Дэвид.

– Я хочу дочитать дневник. – Она извлекла из кошеля с медикаментами маленькую книжицу в кожаном переплете. – А уж тогда можно будет строить планы. Лады?

Кивнув, Дэвид прислонил голову к плетеной стенке корзины и слушал, как Кейт дочитывает несколько последних страниц.

4 февраля 1919 года

Год спустя после того, как я очнулся в трубе…

Мир умирает. И его убили мы.

Я сижу за столом с Канном и Крейгом, слушая статистику, будто это расклад ставок на бегах. Испанская инфлюэнца (так мы преподнесли это миру, так окрестили эту пандемию) добралась почти до каждого уголка на планете, обойдя стороной лишь несколько островов. К текущему моменту она убила несметные миллионы человек. В отличие от прочих эпидемий инфлюэнцы, она убивает сильных, не трогая слабых.

Наконец слово берет Крейг, высказываясь куда велеречивее, нежели заслуживают эти сведения. В двух словах все сводится к тому, что никто не нашел вакцины, и конечно же, Иммари на такое и не рассчитывали. Но считают, что по-прежнему могут подавать это как инфлюэнцу. Это «хорошая новость», возглашает Крейг.

И это еще не всё. В общем и целом настроение и оценки склоняются к оптимизму: племя людское выживет, но потери будут огромны. Как ожидается, от выпущенного нами морового поветрия погибнет от двух до пяти процентов всего народонаселения планеты, где-то от тридцати шести до девяноста миллионов человек. Заражены будут миллиард человек. По оценкам, нынешнее население планеты составляет одну целую восемь десятых миллиарда человек, так что «встряска недурная», по словам Крейга. Острова сулят хорошую защиту, но на деле люди напуганы, и весь мир забился по норам, избегая всякого, кто может оказаться носителем заразы. По оценкам, война унесла около десяти миллионов жизней. Чума – а вернее, испанка – убьет в четыре-десять раз больше народу, чем война. Конечно, скрыть такое проблематично. Война и мор, вместе взятые, унесут примерно от пятидесяти до ста миллионов человек.

Но я думаю только об одном человеке. Я ломаю голову, почему она умерла, а я остался жить. Я пуст, от меня осталась одна скорлупа. Но я держусь по одной причине.

Канн смотрит на меня холодным, злобным взором, и я смотрю на него в ответ. Он требует моего рапорта, и я говорю медленно, безжизненным, отсутствующим тоном.

Я докладываю, что мы раскопали участок вокруг артефакта.

– Оружия, – поправляет он.

Я игнорирую его. Я высказываю свое мнение: как только мы его отсоединим, то сможем проникнуть в сооружение. Они задают вопросы, и я отвечаю механически, как автомат.

Говорят об окончании войны, о том, что пресса фокусируется на пандемии, но конечно, планы есть и на сей счет.

Говорят, доктора в Америке изучают вирус, говорят, что могут распознать в нем нечто иное. Крейг, как всегда, играет роль миротворца. Он крепко держит ситуацию в руках, уверяет он каждого. Клянется, что вирус вроде бы уже выдыхается, как лесной пожар, пожирающий сам себя. А за угасанием пандемии, полагает он, последует и интерес к ее исследованиям.

Рабочая гипотеза заключается в том, что этот мор судного дня при передаче от человека к человеку утрачивает силу. Люди в выработке погибли мгновенно. Люди, нашедшие их, заболели и вскоре последовали за ними. Каждый из заразившихся на данный момент, вероятно, получил уже пятое или шестое поколение вируса из Гибралтара – отсюда и растущий коэффициент выживаемости. Были две последовательные вспышки инфлюэнцы. Мы считаем, что обе были вызваны телами первых заразившихся из Гибралтара или Испании, попавшими в густонаселенные районы.

Я доказываю, что мы должны обнародовать это, отследить каждого, кто покинул Гибралтар. Канн не согласен.

– Все умирают, Пирс. Уж наверняка не мне вам об этом напоминать. Их смерти служат высокой цели. С каждой новой волной инфекции мы узнаем все больше.

Мы кричим друг на друга до хрипоты. Я даже не помню, что говорил. Да и неважно. Организацией заправляет Канн. И я не могу себе позволить перечить ему.

Закрыв дневник, Кейт подняла голову.

– Там грузили трупы на поезда, идущие в Китай.

Дэвид какое-то время молча смотрел за борт корзины.

– Давай-ка сперва соберем все факты воедино. Сколько там еще записей?

– Всего одна.

12 октября 1938 года

Со времени моей последней записи прошло почти двадцать лет. Перерыв долгий, но вовсе не оттого, что я не считал события заслуживающими запечатления. Постарайтесь меня понять.

Начиная этот дневник, я искал в нем убежища от черной безысходности раненого, обреченного на пребывание там, где надеяться уже не на что. Он помогал мне разобраться в собственном отчаянии, был способом самосозерцания. Потом он стал документальным свидетельством того, что я считал неким заговором. Но когда на твоих глазах умирает существо, которое ты любишь больше всего на свете, павшее жертвой некоей напасти, по неведению выпущенной в мир твоей же рукой, порождения сделки, на которую ты пошел ради ее руки, и итог всей твоей жизни сводится к пылающему у тебя на ладони угольку… как-то трудно взять перо и писать о собственной жизни, которую ты сам считаешь более ненужной.

И обо всех деяниях, которых ты стыдишься. Вот что последовало за тем днем в медицинской палатке.

Но дело зашло достаточно далеко. Слишком уж далеко. Для меня это конец пути. Я не могу участвовать в геноциде, но и остановить его не в силах. Надеюсь, это удастся вам. Надежда – единственное, что мне осталось.

Со времени моей последней записи выяснилось следующее:

Аппарат:

Мы называем его Колоколом, а Канн и его немецкие дружки – die Glocke. Канн убежден, что это сверхоружие, и оно либо истребит весь род человеческий, либо вызовет сублимацию, оставив только генетически превосходящих и истребив всех, кто может представлять угрозу для этой избранной расы. Он стал одержим своими расовыми теориями, гонкой за своей расой господ, которая переживет грядущий апокалипсис – аппарат. Само собой разумеется, он верит, что сам принадлежит к этой высшей расе. Усилия исследователей сосредоточены на том, как создать эту господствующую расу контролируемым образом, до наступления предполагаемой атаки из Атлантиды. С той поры как Колокол извлекли на поверхность, меня отодвинули в сторону, но кое-какие сведения доходят до меня и по сей день. Канн увез Колокол в Германию, чтобы проводить эксперименты под Дахау. Положение в его Фатерлянде отчаянное – острая нехватка всего необходимого и опасно высокий уровень безработицы. Манипулировать тамошним правительством совсем нетрудно. И он пользуется этим в полной мере.

Иммару:

Я многое узнал об истории Иммари и родственной ей секте – Иммару. До какого-то момента в античности Иммари и Иммару были одной группой – предположительно, еще во времена шумеров, от которых до нас дошли первые письменные документы. В переводе с шумерского Иммару означает «свет». Канн считает, что Иммару знали об этом аппарате и фатуме рода человеческого за тысячи лет до нас, еще до Потопа. Согласно его теории, Иммари – его группировка – были раскольниками из числа Иммару, которые верили, что человечество можно спасти, но не могли убедить своих собратьев, представителей этой высшей расы. Согласно Канновской версии истории, его предки-Иммари пренебрегли собственной безопасностью, дабы совершить переход с арийской родины в Европу, где, как они считали, сумеют отыскать руины Атлантиды, о которой писал Платон, – а вместе с ней и ключ к спасению человечества.

Когда он огласил эту ревизионистскую историю, я спросил его напрямую, почему это не было явлено Иммари раньше; в конце концов, это представляется полезными историческими сведениями. Он же снисходительно прочел мне рацею, что-то наподобие «тяжек венец для носящего его» и «знание, что мы одни стоим на пути поголовного истребления человечества, могло бы раздавить нас. Наши предки были мудры. Они разрешили нас от непосильного бремени собственных поступков, дабы мы могли сосредоточиться на поисках истины и спасении мира».

Трудно спорить с маньяком, с каждым днем обретающим все больший вес.

Экспедиции Канна:

Канн отправил экспедиции во все регионы азиатских нагорий – в Тибет, Непал и Северную Индию. Он убежден, что Иммару скрываются где-то там, сидя на секретах, которые могли бы избавить нас от грядущего конца света.

Он настаивает, что эти Иммару обитают в холодном климате, в высокогорье, указывая, что нордические народы Европы давно господствуют на континенте как раз потому, что ведут свою родословную от первоначальных Иммару, процветающих в холодных, снежных условиях. От моих упоминаний о процветании высокоразвитых цивилизаций римлян и греков в благодатном южноевропейском климате он отмахивается. «Артефакты генетических даров, ниспосланные Иммари, проявили себя по пути на север, в поисках Атлантиды и своей природной, предпочтительной среды обитания», – твердит он. И настаивает, что этот «ген Атлантиды», которому человечество обязано всеми своими дарами – генетическое наследие, в наиболее концентрированном виде проявившееся в Иммари, – должен быть связан с холодами. Отсюда он постулирует, что остальная часть расы атлантов должна пребывать где-то в морозной спячке, ожидая шанса вновь захватить планету.

В результате Канн просто-таки одержим Антарктикой. Он послал экспедицию и туда, но пока от нее никаких вестей. Он планирует последовать за ней лично в суперсубмарине, которую строит на верфях Северной Германии. Я отчаянно пытался выяснить ее местонахождение в уповании, что смогу заложить в нее бомбу. Но я слыхал, что подлодка близка к завершению и скоро отплывет на Дальний Восток, чтобы разделаться с Иммару раз и навсегда, прежде чем повернуть к югу, чтобы отыскать в Антарктиде столицу Атлантиды. План, мягко говоря, амбициозный.

Я надеялся, что отсутствие Канна даст мне шанс захватить контроль над Иммари за время его отлучки, но он позаботился и об этом. Если я прав, то скоро меня уберут со сцены – более или менее радикально. Так что я подготовил иные планы.

Я уверен, что один из солдат экспедиции доставит этот дневник вам, подразумевая, что Канну все-таки удастся отыскать Иммару и что солдат сдержит свое обещание. Если он попадется с дневником, это будет означать для него гибель (как и для меня).

Кунсткамера:

И еще одну вещь хочу поведать вам напоследок. Я кое-что нашел. Некую камеру глубоко в руинах Гибралтара. Я считаю, что она несет ключ к пониманию назначения сооружения, а может быть, и атлантов. Техника там весьма совершенна – и опасна в порочных руках. Я пустился во все тяжкие, только бы уберечь ее от Канна. Прилагаю карту, указывающую, как добраться до этой камеры, которую я скрыл за фальшивой стеной. Торопитесь.

Бережно развернув тонкий желтый листок с картой, Кейт несколько секунд разглядывала его, а потом передала Дэвиду.

– В Китае был тот самый аппарат – Колокол. Они воздействовали им на меня – и на сотни человек. Вот что они делали – пытались найти генетический ключ, дающий иммунитет к воздействию аппарата. Все мои исследования, все исследования Иммари в области генетики сводились к одному – поискам гена Атлантиды. Вся ложь Мартина, вся моя жизнь… меня использовали.

Вернув ей карту, Дэвид устремил взгляд на горы и леса, проплывающие под ними.

– Что ж, я рад, что они это сделали.

Кейт воззрилась на него.

Вэйл посмотрел ей прямо в глаза.

– Это мог быть кто-то другой. Кто-то, не такой сильный. Или не такой умный. Ты способна разобраться во всем этом и остановить их.

– Я не понимаю…

– Давай-ка просто пройдемся по тому, что нам известно. Давай просто сложим фрагменты головоломки и поглядим, как их они стыкуются. Годится? – Кейт кивнула, и Дэвид продолжал: – Там в монастыре я сказал, что знаю, что такое Колокол. Это легенда Второй мировой войны. Адепты теории заговоров до сих пор судачат о нем – die Glocke, то бишь о Колоколе. Утверждают, что это был высокотехнологичный нацистский проект оружия возмездия, а может, революционный источник энергии. Дальше пускаются в самые дикие домыслы. Что угодно – от антигравитации до путешествий во времени. Но если он вызвал испанскую инфлюэнцу в восемнадцатом году, а трупы из Китая попадут…

– Будет очередная пандемия, на сей раз куда более страшная, чем испанка.

– Я хочу спросить, возможно ли это? – проронил Дэвид. – Правильна ли вообще статистика Иммари? Как может быть, чтобы у нас не нашлось вакцины против того, что убило от двух до пяти процентов населения планеты?

– В медицинской школе мы проходили испанский грипп, или пандемию инфлюэнцы восемнадцатого года, как ее еще называют. Их статистика правильна или близка к тому. Мы считаем, что испанский грипп погубил от пятидесяти до ста миллионов человек – то есть около четырех процентов глобального народонаселения.

– Это составит что-то вроде… двухсот восьмидесяти миллионов смертей на сегодня – все население Соединенных Штатов. Вакцина наверняка есть. И потом, как Иммари могли это скрыть – или выдать это за грипп?

– Поначалу врачи не считали, что это грипп. На первых порах ставили ошибочные диагнозы, объявляя, что это лихорадка денге, холера или тиф – прежде всего потому, что симптомы очень… явно не походили на грипп. У пациентов открывались кровотечения из слизистых оболочек, особенно носовой полости и желудочно-кишечного тракта, кровь шла даже из кожи и ушей. – Кейт вспомнила темную комнату, где Колокол висел над съежившейся толпой, об окровавленных трупах, и тряхнула головой, чтобы отогнать воспоминание. Надо сосредоточиться. – В общем, из всех штаммов вируса гриппа на планете это наименее понятный – и наиболее смертоносный. Вакцины не существует. Испанский грипп по сути толкает организм к саморазрушению; он убивает с помощью цитокинового шторма – организм разрушает его собственная иммунная система. Большинство штаммов вируса губительны для людей с ослабленным иммунитетом – детей и стариков. Вот почему мы проводим вакцинации – чтобы подстегнуть иммунитет. Испанский грипп радикально отличается от них. Он убивал людей с сильным иммунитетом. Чем крепче иммунная система человека, тем сильнее цитокиновый шторм. Он был смертоносен для людей в возрасте от двадцати пяти до тридцати четырех лет.

– Прямо как истребление всех, кто мог представлять угрозу. Неудивительно, что Иммари сочли его оружием, – заметил Дэвид. – Но к чему выпускать его? У мира не будет ни шанса. В восемнадцатом году, в конце Первой мировой войны, границы повсюду были на замке, весь мир со скрежетом остановился. Ты подумай, как тесно мы связаны сегодня; аналогичная вспышка болезни сотрет нас с лица земли за считаные дни. Если то, что ты говоришь, правда, то зараза уже покинула пределы Китая и в это самое время бушует на планете. Зачем они это сделали?

– Может, у них не было выбора.

– Выбор есть всег…

– У них в головах, – пояснила Кейт. – Просто исходя из написанного в дневнике, я уже сформировала пару гипотез. По-моему, Иммари искали ген Атлантиды, чтобы получить возможность пережить воздействие аппарата. Вот почему они были заинтересованы в моих исследованиях, вот почему похитили детей. Должно быть, они в цейтноте.

– Кстати, на спутниковом фото с шифром на обороте посередине была подлодка.

– Подлодка Канна, – подхватила Кейт.

– Готов спорить. А под ней какое-то сооружение. Нам известно, что они искали подлодку с сорок седьмого года – расшифровка некролога в «Нью-Йорк таймс» гласила: «Антарктика, субмарина не найдена, сообщите, санкционированы ли дальнейшие поиски». Так что они наконец отыскали подлодку, а под ней другую Атлантиду – угрозу, – покачал головой Дэвид. – Но я по-прежнему не ухватываю сути, к чему затевать очередную пандемию?

– По-моему, убитые Колоколом и есть «Протокол Тоба». Похоже, прямой контакт с Колоколом наиболее смертоносен, но есть – или был – лишь один Колокол. Может, они собираются распространить трупы по планете. Результирующая эпидемия радикально сократит мировое народонаселение лишь до тех, кто способен пережить Колокол, до обладателей гена Атлантиды.

– Да, но почему? Неужели нет способов получше? Разве они не могли – ну, не знаю – секвенировать пачку геномов или своровать какие-нибудь данные и найти этих людей?

– Нет… хотя, может, и могли. Вероятно, выявить людей с геном Атлантиды можно, но есть еще недостающее звено – эпигенетика и активация генов.

– Эпи…

– Тут малость сложновато, но в конечном счете все сводится к тому, что важно не только, какие гены у тебя есть, но и какие из них активированы, а также как эти гены взаимодействуют между собой. Предположительно мор вызовет второй Большой Скачок Вперед, активировав ген Атлантиды у всех, кто им обладает. А может, дело в чем-то совершенно другом; быть может, мор сократит население и вынудит нас мутировать или эволюционировать, точь-в-точь как это сделало катастрофическое извержение Тоба… – Кейт потерла виски. Есть ведь еще что-то, какой-то фрагмент, ускользающий из-под пальцев. В памяти у нее пронесся разговор с Цянем: гобелен, огненный потоп, гибнущая группка людей, съежившихся под пеленой пепла… спаситель, протягивающий чашу собственной крови, и твари лесные, преображающиеся в современных людей. – По-моему, мы что-то упускаем из виду.

– Ты думаешь…

– Что, если первый Большой Скачок Вперед был вовсе не природным явлением? Что, если эволюция тут вовсе ни при чем? Что, если человечество было на грани вымирания и атланты пришли нам на выручку? Что, если атланты дали этому умирающему человеческому племени что-то такое, что помогло им пережить Тоба? Ген, генетическое преимущество, сделавшее их достаточно умными, чтобы выжить. Изменение структуры мозга. Что, если они и дали нам ген Атлантиды?

Глава 96

Дэвид огляделся, словно в надежде подыскать слова. Наконец, открыл рот, чтобы заговорить, но Кейт остановила его поднятой ладонью.

– Я понимаю, что это кажется безумием, ну и ладно, только выслушай меня, дай мне проговорить это вслух. Вряд ли нам придется куда-нибудь торопиться в ближайшее время. – Она широким жестом обвела корзину и монгольфьер над ней.

– Что ж, справедливо, но предупреждаю, тут я ни в зуб ногой. Даже не знаю, смогу ли быть чем-нибудь тебе полезен.

– Просто скажи мне, когда все начнет звучать чересчур безумно.

– А обратную силу это имеет? А то сказанное тобой только что…

– Ладно, вообще-то, сначала просто послушай какое-то время, а уж после приводи меня в сознание. Вот тебе факты. Около семидесяти тысяч лет назад произошло извержение супервулкана Тоба. Наступила глобальная вулканическая зима, продлившаяся от шести до десяти лет, а возможно, и привела к похолоданию на тысячу лет. Пепел накрыл всю Южную Азию и Африку. Численность человеческой популяции стремительно сокращается где-то до трех-десяти тысяч, может, даже до одной тысячи жизнеспособных семейных пар.

– Ладно, это правда, я могу подтвердить, что это не умопомешательство.

– Потому что я же и рассказала тебе о катастрофе Тоба в Джакарте.

– Эй, я просто стараюсь быть полезным, – загородился ладонями Вэйл.

Кейт вспомнила свою собственную реакцию и слова, сказанные Дэвиду в фургоне всего несколько дней назад, хотя с тех пор пролетел будто целый век.

– Очень забавно. В общем, сокращение населения спровоцировало примерно в то время возникновение генетического бутылочного горлышка. Нам известно, что каждый человек на планете – потомок крайне малой популяции, от одной до десяти тысяч племенных пар, существовавших на планете около семидесяти тысяч лет назад. Каждый человек за пределами Африки ведет родословную от крохотного племени численностью всего в сотню человек, покинувшего ее около пятидесяти тысяч лет назад. Фактически говоря, все ныне живущие люди – прямые потомки одного человека, жившего в Африке шестьдесят тысяч лет назад.

– Адама?

– Вообще-то мы называем его Y-хромосомным Адамом, ведь мы ученые. Ева тоже есть – Митохондриальная Ева, но она жила куда раньше; мы полагаем, сто девяносто – двести тысяч лет назад.

– Путешествия во времени? Не пора ли мне трубить об умопомешательстве?

– Да никакие не путешествия, спасибо тебе от всей души. Это генетические обозначения людей, прямыми потомками которых являются все жители Земли. Тут несколько сложновато, но в двух словах Адам имел огромное преимущество – его отпрыски были куда более развитыми, чем любые другие соплеменники.

– У них был ген Атлантиды.

– Пока что будем придерживаться только фактов. У них было какое-то преимущество, в чем бы оно ни состояло. Примерно пятьдесят тысяч лет назад род человеческий начал вести себя иначе. Сложные модели поведения нарастают лавинообразно – язык, изготовление орудий, настенная живопись. Этот грандиозный прогресс мы называем Большим Скачком Вперед. Если взглянуть на человеческие окаменелости до него и после, разницы не будет ни на йоту. Да и в геноме разницы тоже почти никакой. То, что нам известно, можно практически свести к двум словам: какое-то ничтожное генетическое изменение привело к изменению образа мышления, а возможно, и к изменению структуры мозга.

– Ген Атлантиды.

– Что бы это ни было, это изменение связей мозга оказалось величайшим генетическим джекпотом всех времен. Человечество перешло от грани вымирания – менее десяти тысяч человек, занимавшихся охотой и собирательством, – к господству над планетой, достигнув численности свыше семи миллиардов человек на протяжении всего пятидесяти тысяч лет. В контексте эволюции это мгновение ока. Экстраординарный расцвет, почти невероятный с точки зрения генетики. В том смысле, что двенадцать процентов всех людей, живших когда-либо, живут сегодня. Мы возникли всего лишь около двухсот тысяч лет назад. Нас до сих несет грибовидное облако последствий Большого Скачка Вперед, а мы даже не представляем, как это случилось и к чему приведет.

– Ага, но почему мы? С какой такой радости на нас обрушилось подобное везение? Были ведь и другие человеческие виды, правильно? Неандертальцы, эти… не помню, как вы их называете – эльфы, что ли; с ними-то как? Если атланты пришли на выручку к нам, так почему бы не помочь и остальным?

– У меня есть гипотеза. Нам известно, что пятьдесят тысяч лет назад было по меньшей мере четыре подвида людей: мы, или анатомически современные люди, неандертальцы, денисовцы и Homo floresiensis, или хоббиты. Вероятно, были и другие, которых мы не нашли, но эти четыре подвида…

– Подвида? – переспросил Дэвид.

– Да. Технически это подвиды; все они люди. Мы определяем вид как группу организмов, способных к интербридингу и производству фертильного потомства, а все эти четыре группы людей могли скрещиваться. Фактически у нас есть генетические доказательства, что интербридинг происходил на самом деле. Когда пару лет назад мы секвенировали неандертальский геном, то обнаружили, что все за пределами Африки имеют от одного до четырех процентов неандертальской ДНК. Наиболее ярко выражено это в Европе – на родине неандертальцев. То же самое выяснилось и при секвенировании денисовского генома. Некоторые люди в Меланезии, а особенно в Папуа – Новой Гвинее имеют до шести процентов генов, общих с денисовцами.

– Интересно. Значит, мы все гибриды?

– Да, в техническом смысле.

– Значит, мы поглотили другие подвиды, образовав комбинированный человеческий род?

– Нет. Ну, может быть, небольшой процент, но археологические находки свидетельствуют, что все четыре группы выжили, как отдельные подвиды. Мне кажется, другие подвиды не получили гена Атлантиды, потому что не нуждались в нем.

– Они…

– Не были на грани вымирания, – растолковала Кейт. – Мы полагаем, неандертальцы появились в Европе еще от шестисот до трехсот пятидесяти тысяч лет назад. Все остальные подвиды также старше нас; вероятно, их популяции были значительно больше. Они находились вне радиуса поражения Тоба: неандертальцы населяли Европу, денисовцы находились на территории современной России, а хоббиты – в Юго-Восточной Азии, дальше от Тоба с наветренной стороны.

– Значит, у них все сложилось лучше, чем у нас, а мы почти вымерли. А потом мы сорвали генетический джекпот, а вымерли на самом деле они – у нас на руках.

– Да. И вымерли быстро. Мы знаем, что неандертальцы были сильнее нас, мозги у них были больше наших, и жили они в Европе сотни тысяч лет до нас. А потом за десять-двадцать тысяч лет вымерли.

– Может, это часть генерального плана Иммари, – предположил Дэвид. – Может, «Протокол Тоба» не сводится к одним лишь поискам гена Атлантиды. Что, если Иммари считают, будто эти высокоразвитые люди, эти атланты, пребывают в спячке, но когда вернутся, то устранят всех конкурирующих людей, всех, кто может представлять угрозу, – точь-в-точь как мы поступали последние пятьдесят тысяч лет после того, как получили этот ген Атлантиды? Ты читала речь Канна: они думают, что война с атлантами неминуема.

Размышляя над гипотезой Дэвида, Кейт мысленно вернулась к разговору с Мартином. К его голословным утверждениям, будто любая высокоразвитая раса истребит любых грозящих ей людей более низкого уровня развития; по его теории, человечество подобно компьютерному алгоритму, добивающемуся одной цели – гомогенности человеческого рода. Это стало последним фрагментом головоломки.

– Ты прав. «Тоба» не ограничивается одними лишь поисками гена Атлантиды. Он затеян ради создания атлантов, ради преображения рода людского путем его усовершенствования. Они пытаются синхронизировать человечество с атлантами – создать одну расу, чтобы в случае возвращения атлантов те не считали нас угрозой. Мартин сказал, что «Протокол Тоба» – «запасной план». Они считают, что если атланты пробудятся и увидят семь миллиардов дикарей, то перебьют нас. Но если они выйдут и найдут небольшую группку людей, генетически весьма им подобных, то позволят им выжить – воспримут их как часть собственного племени или расы.

– Да, но я думаю, это лишь половина плана, – сказал Дэвид. – Это научный фундамент, генетический аспект, резервный план. Иммари думают, что пребывают в состоянии войны. Они мыслят, как солдаты. Я уже говорил, что, по-моему, они создают войско, и по-прежнему так считаю. Я думаю, они проводили эксперименты с Колоколом над людьми с вполне конкретной целью.

– Чтобы пережить его воздействие.

– Пережить – это да, но более конкретно: чтобы обрести способность пройти под ним. В Гибралтаре им пришлось окопать его со всех сторон и извлечь. Я думаю, свой Колокол может иметься в каждом сооружении атлантов, играя роль этакого охранного устройства, не подпускающего никого; но на нас оно дало сбой, потому что на самом деле мы гибриды людей и атлантов. Если бы Иммари нашли способ активировать ген Атлантиды, они могли бы послать внутрь армию, чтобы перебить атлантов. А «Протокол Тоба» задуман на самый крайний случай – если они не преуспеют, то атланты пробудятся, а вокруг остались лишь члены их собственной расы.

– Они перебили бы тех самых людей, которые спасли нас от вымирания, быть может, единственных, кто помог бы нам справиться с чумой от Колокола, – кивнула Кейт. Помолчав, тяжко вздохнула и добавила: – Но это лишь гипотезы и домыслы. Мы можем и заблуждаться.

– Давай придерживаться того, что знаем наверняка. Мы знаем, что трупы вывезли из Китая и что погибшие от Колокола в прошлый раз вызвали пандемию.

– Может, уведомить органы здравоохранения?

– Ты же читала дневник, – покачал головой Дэвид. – Они знают, как втирать очки общественности. А теперь, наверное, еще больше в этом поднаторели, ведь они готовились к запуску «Протокола Тоба» очень долго. Нужно выяснить, верны ли наши предположения, а еще нам требуется какое-нибудь преимущество – способ связаться с атлантами или остановить Иммари.

– Гибралтар.

– Это наш лучший шанс. Камера, которую отыскал Патрик Пирс.

Кейт бросила взгляд на шар, начавший терять высоту, а мешков с песком для сброса балласта осталось всего ничего.

– Сомневаюсь, что мы доберемся в такую даль.

Улыбнувшись, Дэвид оглядел корзину, будто высматривая, что бы им могло пригодиться. В углу лежал небольшой тюк.

– Это ты принесла?

Кейт заметила тюк впервые.

– Нет.

Передвинувшись к тюку, Вэйл развернул его. Под слоями грубой домотканой холстины он обнаружил индийские рупии, по смене одежды для них обоих и сложенную бумажную карту Северной Индии, над которой они в это самое время наверняка пролетают. Дэвид развернул карту, и оттуда выпала небольшая записка. Отложив карту в сторону, он прочел записку и передал ее Кейт.

Простите нам наше недеяние.

Война не в нашей природе.

– Цянь.

Положив записку, Кейт внимательно поглядела на шар.

– Сомневаюсь, что мы долго тут продержимся.

– Согласен. У меня есть идея. Впрочем, рискованная.

Глава 97

В 1,5 милях от скважины № 6

Восточная Антарктика

Роберту Ханту пришлось сбросить скорость, потому что гигантский зонт дважды едва не стащил его со снегохода. Наконец, он отыскал удобную скорость, на которой мог держаться, но даже на такой скорости рев двигателя в сочетании с хлопками зонта был просто оглушителен. Сквозь грохот ему послышался необычный шум. Роберт оглянулся. Неужели подчиненные отправились за ним? Он остановил снегоход. Это не двигатель. Это голос.

Распахнув куртку, он начал нашаривать рацию. Индикатор сигнала горит – его вызывают. Роберт выключил зажигание, но сигнал пропал. Роберт подождал. Вдали порыв ветра сорвал снежную пыль с округлой вершины холма.

– Здесь Снежный Король, – нажав на тангенту, произнес Роберт.

Сделал глубокий вдох. Внезапный ответ и резкий тон радиста заставили его вздрогнуть:

– Снежный Король, почему не отвечаете на вызов?

Пораскинув умом, Роберт нажал тангенту:

– Мы в пути. Рации не слышно, – проговорил он как можно более ровным голосом.

– В пути? Где вы находитесь?

Роберт сглотнул. Прежде его никогда не спрашивали о местонахождении и не связывались с ними по пути с точки на точку. Что же тут сказать… Видят ли его с воздуха?

– Снежный Король! Как слышите?

Поерзав на сиденье, Роберт снова поднес рацию к губам.

– Добыча, здесь Снежный Король. Примерно в трех кэмэ от пункта семь. – Отпустив тангенту, он опустил рацию к снегоходу. Сделал вдох. – Мы столкнулись… У нас проблемы с одним из снегоходов. Ремонтируемся.

– Минуточку, Снежный Король.

Потянулись секунды. Несмотря на трескучий мороз, единственное, что чувствовал Роберт, это биение собственного сердца где-то в горле.

– Снежный Король. Вам требуется помощь?

– Никак нет, Добыча, справимся сами, – моментально ответил он. Выждал секунду и добавил: – Следует ли нам изменить пункт назначения?

– Никак нет, Снежный Король. Продвигайтесь с максимальной скоростью, соблюдая местный режим секретности.

– Вас понял, Добыча.

Роберт опустил рацию на сиденье. Голова вдруг стала тяжелой, как наковальня. Уровень адреналина в крови мало-помалу снизился, и тогда Роберт осознал, что правую руку так и ломит. Удерживание зонта взяло свою дань. Он едва мог сжать кулак, а плечо при каждом микронном перемещении прошивала боль. Скрипнув зубами, он переставил зонт на другую сторону снегохода.

Сквозь холод и боль до него донесся вопль внутреннего голоса: Возвращайся сейчас же! Роберт задумался, с какой стати его вызывали. Есть только две возможности: а) его накрыли; б) хотели убедиться, что он далеко от буровой. Если его засекли, то он спекся так или эдак. А если не хотят, чтобы он видел, что они делают на точке, то он влетел по полной программе.

Трогаясь обратно, он твердил себе, что если попадется, то просто скажет, что оставил на буровой что-то нужное. Ничего особенного. А зонт? Просто соблюдаю местный режим секретности.

Но радиопереговоры порушили эту легенду. Если он попадется теперь, то в лучшем случае лишится работы, а если они преступники, занятые чем-то противозаконным… дело обернется для него куда хуже.

Пораскинув умом, Роберт решил пойти на компромисс с самим собой: он доедет до вершины ближайшего снежного холма, оглядится и поедет обратно. Никто не скажет, что он не пытался.

Теперь Роберту пришлось ехать медленнее, держа зонт в сгибе левого локтя и прижимая его к туловищу. Потребовался почти час, чтобы добраться до вершины холма. Вынув бинокль, Хант оглядел далекий горизонт, отыскивая буровую.

И не поверил собственным глазам.

Над буровой возвышались такие громадные машины, каких он не видел ни разу в жизни – хотя уж кто-кто, а он навидался тяжелой техники на своем веку. Буровая, выглядящая так, будто по ней пронесся торнадо, в их присутствии показалась совсем крохотной. Буровая вышка валялась в снегу, будто опрокинутый микроскоп в детской песочнице рядом со строительными машинками. Вот только это не песочница, а гусеницы на этих «игрушечных» тягачах футов пятидесяти в высоту как минимум. Главный транспорт, похожий на сороконожку, в длину добрых четыреста-пятьсот футов с небольшой «головой» – несомненно, тягачом, приводящим его в движение. Тело сороконожки, огибающее участок полукругом, составляет ряд белых сегментов, формой смахивающих на цистерны.

Рядом с сороконожкой белый автокран раз в десять больше обычного промышленного строительного крана, вознесший стрелу высоко в воздух. Он, что, что-то поднимает? Нет, скорее опускает.

Роберт прибавил увеличение. Но прежде чем он успел навести резкость на трос крана, перед глазами мелькнуло что-то – или абрис чего-то – перед сороконожкой. Он пропанорамировал влево, но при таком увеличении совершенно промахнулся мимо участка. Сделав отъезд, снова поймал участок и увеличил изображение снова, сфокусировавшись на середине сороконожки.

Люди это или роботы? Кто бы это ни был, одеты они в белые костюмы наподобие химзащиты, только более громоздкие. И передвигаются медлительно, будто с трудом, видом своим более всего напоминая Зефирного Человека из «Охотников за привидениями» или надувного человечка Бибендума компании «Мишлен». Если судить по росту, то люди. Роберт проследил в бинокль за одним, заковылявшим к скважине. Кран, вытащивший что-то из скважины, начал поворачиваться к сороконожке. В поле зрения появился другой «зефирный человек», принявшийся помогать товарищу отцепить от крюка трофей и опустить его на землю. С виду находка походила на дискотечный зеркальный шар, только черный. Позади них в последней секции белой сороконожки открылась дверь, скользнув снизу-вверх. В ее проеме стал виден интерьер, освещенный желтоватым светом, с рядом компьютерных экранов. И большой белый ящик, который два человека в костюмах столкнули вниз по пандусу. На земле двое других присоединились к ним, принявшись отделять белые боковые панели. Те отсоединились без труда, оказавшись то ли эластичными, то ли сделанными из ткани.

Роберт навел бинокль на резкость. Ящик оказался клеткой с двумя обезьянами – возможно, шимпанзе; во всяком случае, довольно мелкими. Они скакали по клетке и льнули друг к дружке, избегая прикасаться к прутьям. Должно быть, окоченели до смерти. Один из людей, поспешно опустившись на колени, принялся выстукивать пальцами на чем-то – должно быть, панели управления в основании клетки. Бледно-оранжевый огонек у нее наверху ало зардел, и обезьяны немного успокоились.

Другой человек махнул рукой крановщику, и тот подвел крюк к клетке. Бригада подцепила к крюку клетку, а затем черный шар.

Рабочие расступились, и кран, подняв клетку, перенес ее к скважине и начал спуск. Два человека, зайдя за кран, появились оттуда верхом на двух машинах, напоминающих крабов. Подвели их к скважине и сцепили. Вместе две машины накрыли все устье, кроме небольшого отверстия – в самый раз, чтобы пропустить трос.

Все четыре человека поспешили в сороконожку, и дверь за ними скользнула вниз, закрывая вход.

Несколько минут ничего не происходило. Рука Роберта с биноклем начала уставать, и он задумался, сколько еще придется ждать. Теперь стало совершенно очевидно, что бурят они не на нефть. Так чем же тогда они заняты? И почему им для этого нужны «зефирные» костюмы? Почему такой костюм не нужен был ему – да и обезьянам, раз уж на то пошло?

Возможно, ответ уже на подходе. «Зефирчики» выбрались из сороконожки, направляясь к скважине. Пустили машины, закрывающие дыру, задним ходом, и клетка буквально вылетела из скважины, раскачиваясь на тросе из стороны в сторону. Наконец, ее колебания почти угасли, и она зависла в нескольких футах над землей. Задержав ее на месте, рабочие рывком распахнули дверцу.

Обезьян словно припорошили чем-то серым или белым… может, снегом? Обе недвижно застыли на дне клетки. Когда рабочие их вытащили, это белое к ним прилипло – значит, не снег. Сунув каждую обезьяну в отдельный мешок для трупов, они бегом припустили с ними ко входу во вторую секцию сороконожки. И когда ее дверь открылась, Роберт мельком заметил двух детей, сидящих на лавке в стеклянной клетке, будто в ожидании своей очереди.

Глава 98

Нью-Дели, Индия

– Жди здесь. Если я не выйду через пятнадцать минут, разыщи полицейского и скажи, что в магазине идет ограбление, – сказал Дэвид.

Кейт окинула взглядом улицу и фасад магазина – «Торговая хронометрическая компания». Улица весьма оживленная, забитая старыми автомобилями и индийцами, проносящимися мимо на велосипедах. Дэвид сказал ей, что магазин представляет собой один из ряда тайных форпостов «Часовой башни» – нечто вроде закулисного канала связи, где местные источники и агенты могут пересылать сообщения в Централь. По его предположению, он мог быть активирован, если «Часовая башня» еще действует. Большущее если. Если же «Часовая башня» пала – целиком, – то Иммари будут держать эти форпосты под наблюдением, а скорее, посадят там своих людей в уповании убрать всех мятежных агентов и болтающиеся концы.

Кейт кивнул, и Дэвид через улицу заковылял к магазину; не прошло и пары секунд, как он скрылся внутри. Закусив губу, доктур Уорнер замерла в ожидании.

Внутри магазин был буквально загроможден товаром. Все часы находились в стеклянных витринах – во всяком случае те, что не стояли на полу. Каждый предмет выглядел чрезвычайно хрупким, чрезвычайно хитроумно сработанным, чрезвычайно ломким. Протискиваясь между двумя стеклянными стеллажами, Дэвид чувствовал себя, как пресловутый слон в посудной лавке, пытаясь заставить раненную ногу слушаться.

Снаружи сияло солнце, а в магазине царил полумрак, и он почти ничего не видел. Задел витрину, буквально забитую старинными карманными часами сродни тем, которые могли бы носить люди с моноклями и парчовыми жилетами. Витрина затряслась, и хронометры забренчали, сталкиваясь между собой и дребезжа мелкими деталями. Дэвид ухватился за стеклянный ящик, стараясь удержать его, балансируя на здоровой ноге. Казалось, один неверный шаг, и все здесь разобьется вдребезги.

– Добро пожаловать, сэр! – донесся голос из глубины магазина. – Чем могу я послужить вам сегодня?

Дэвид обыскал комнату взглядом раз, другой, и наконец углядел обладателя голоса за высокой стойкой в задней части магазина. И заковылял к нему, стараясь избегать встреч со стеклянными колоннами.

– Я ищу особые часы.