Запретная правда о Великой Отечественной. Нет блага на войне! Солонин Марк

Бабий бунт в Иваново

Это произошло в конце октября 1941 года в Иванове — знаменитом «городе невест» и крупном центре текстильной промышленности СССР. Разумеется, об этом событии не сообщалось в газетах. Предельно скупые в те страшные дни октября 41-го года сводки Совинформбюро монотонно и глухо сообщали о «напряженных боях на Можайском, Малоярославецком и Калининском направлениях». Ничего не писалось про «ивановский бунт» и в последующие шесть десятилетий. Да и сегодня, после того как бывший архив ЦК КПСС (ныне РГАСПИ, фонд 17, опись 88, дело 45) раскрыл одну из своих тайн, мы не можем достоверно сказать — насколько уникальными (или, напротив, типичными) были эти события.

Осенью 1941 года, после эвакуации управления Наркомата текстильной промышленности из Москвы в Иваново, этот город окончательно превратился в «текстильную столицу страны». Вот только с женихами стало совсем худо: мужчины в городе остались (как становится очевидно из тех документов, что будут приведены ниже) только среди начальства, простых мужиков почти поголовно забрали в армию.

В начале сентября (документ не позволяет установить точную дату) инструктор Козлов и ответорганизатор оргинструкторского отдела ЦК ВКП(б) Сидоров направили в Москву докладную записку «О положении на текстильных предприятиях Ивановской области». Положение было весьма тревожным, проще говоря — предзабастовочным:

«… В последнее время имели место волынки отдельных групп рабочих, самовольно бросавших работу до окончания рабочего дня. Такие факты имели место на трех фабриках Вичугского района… на двух фабриках Фурмановского района… и на некоторых других предприятиях Ивановской области (многоточиями заменен длинный перечень крупных фабрик с числом работающих от 7 до 12 тысяч человек. — МС.). Рабочие высказывают резкое недовольство, а иногда и антисоветские настроения. Обычные разговоры на фабриках, передаваемые друг другу, о том, что на той или иной фабрике забастовали и им увеличили норму хлеба до килограмма.

На собрании рабочих фабрики им. Ногина работница Кулакова заявила: «Гитлер хлеб-то ведь не силой взял, ему мы сами давали, а сейчас нам не дают, ему, что ли, берегут?» Работница Лобова высказала следующее: «Ходим голодные, работать нет мочи. Начальство получает в закрытом магазине, им жить можно». Пом. мастера Соболев и мастер Киселев (это единственные две мужские фамилии, все остальные «волынщики» — женщины) заявили: «Если нас возьмут в армию, мы покажем коммунистам, как нас морить голодом». Работница прядильной фабрики комбината «Большевик» заявила коммунистке Агаповой: «Сохрани Бог от победы советской власти, а вас, коммунистов, всех перевешают».

Констатируя факты столь «нездоровых настроений», а также и некоторые причины, такие настроения порождающие («в столовых непролазная грязь, в большинстве столовых нет бачков и кружек… качество обедов крайне низкое, меню в большинстве состоит из пустых щей (вода с капустой без лука, без всякой приправы) и ячневой каши, сваренной на воде без всяких жиров»), Козлов и Сидоров ограничились следующими предложениями:

«Ввести в обкоме и горкоме секретарей по снабжению… заменить слабых секретарей парторганизаций… руководство агитколлективами поручить ответственным работникам обкома и горкома… направить в помощь обкому партии группу квалифицированных лекторов и докладчиков…».

Успела ли «группа квалифицированных лекторов» прибыть в Иваново, успели ли они объяснить голодным ткачихам, почему в рабочей столовой «непролазная грязь, а начальство получает в закрытом магазине», — неизвестно. Зато доподлинно известно другое: 2 октября немецкие войска начали крупномасштабное наступление, и неделю спустя более 60 советских дивизий были окружены в двух гигантских котлах — у Вязьмы и Брянска; еще через неделю последние очаги организованного сопротивления окруженных были подавлены, 16 октября в Москве началась массовая паника, грабежи магазинов и беспорядочное бегство населения на восток по всем доступным дорогам. Одним словом — началось именно то, что предшествовало падению Минска, Смоленска, Пскова, Орла, Харькова… Казалось, еще немного — ив этом трагическом списке появится и город Москва.

В ситуации, когда прорыв немцев к Волге, Ярославлю и Нижнему Новгороду представлялся вполне реальным, было принято решение об эвакуации предприятий Иваново. И вот тут-то начался бунт.

«Ивановский обком ВКП(б) в дополнение к сообщениям по телефону считает необходимым более подробно информировать ЦК ВКП(б) о фактах антисоветских выступлений. Беспорядки имели место в г. Иваново на Меланжевом комбинате, на фабриках им. Дзержинского, им. Балашова и в известной степени на фабрике «Красная Звезда», а также в г. Приволжске на Яковлевском льнокомбинате.

Наиболее характерными являются события на Меланжевом комбинате. Никакой разъяснительной работы среди рабочих по вопросам эвакуации проведено не было. В результате 18 октября рабочие, придя в 6 часов утра на работу, увидели в цехах часть разобранного оборудования… Начался шум и выкрики: «Оборудование увезут, а нас оставят без работы. Не дадим разбирать и увозить оборудование»… Чтобы избежать дальнейшей неорганизованности и беспорядка, было объявлено о созыве собрания рабочих. Собрание началось в 14 часов. На него прибыли секретарь горкома т. Таратынов, секретарь обкома т. Лукоянов, секретарь Кировского райкома т. Веселов, директор комбината т. Частухин (стоит обратить внимание на то, что здесь и далее все начальники — мужчины). Станкообходчица, член партии Бутенева взяла слово и в своем выступлении заявила: «Уж если вы жалеете станки, так надо сначала вывезти семьи. Вывозить оборудование не дадим». Группа активных участников беспорядков начала разбивать ящики с оборудованием топорами и молотками.

Утром 19 октября события на комбинате начали принимать более острый характер. Около 9 часов утра та же группа ткачих снова начала разбивать ящики с оборудованием. Попытки противодействия, предпринятые руководителями комбината, ни к чему не привели. Многие работницы стали бросать работу. Примерно 150 человек ворвались в кабинет заведующего прядильной фабрикой Растригина, который от них убежал и спрятался в сортировке под брезентом. Сбежал домой и заведующий ткацкой фабрикой Николаев, испугавшийся угроз убить его за грубость с рабочими.

На комбинат прибыли секретари обкома т.т. Пальцев, Капранов, Энодин, Лукоянов, начальник облуправления НКВД т. Блинов. На дворе комбината собралось более 1000 рабочих, главным образом женщины. Выступивший здесь секретарь обкома т. Пальцев сообщил о прекращении демонтажа оборудования (выделено мной. — М.С.) и отдал распоряжение приступить к сборке уже разобранных станков. Многие из присутствующих встретили это заявление одобрительно… Часть рабочих приступила к работе в ночную смену, а 20 октября заработал весь комбинат.

Начало демонтажа оборудования было использовано для провоцирования беспорядков на фабрике им. Дзержинского и на Дмитриевской мануфактуре им. Балашова… 19 октября секретарь партбюро фабрики им. Дзержинского Филиппов стал разъяснять работницам, зачем проводится эвакуация оборудования, но одна из работниц крикнула: «Пусть оборудование останется на месте, а если и придет Гитлер, мы у него будем работать». Тогда Филиппов заявил: «Мы Гитлеру ничего не оставим, уничтожим своими руками, взорвем фабрику». Это заявление было немедленно подхвачено провокаторами. Начались крики и суматоха. Группа невыявленных лиц стала вооружаться бобинами и деталями от машин и бросилась избивать Филиппова и секретаря партцехбюро Грабочкину…

Подстрекаемые провокаторами ткачихи выставляли такие требования: «Не поедем на трудовой фронт! Прибавьте к обеду 100 граммов хлеба! Дайте бесплатно мануфактуры!» Партийный актив, работники райкома и горкома ВКП(б) разъясняли работницам неправильность распускаемых провокаторами слухов. В ответ на это из толпы раздавались выкрики: «Не слушайте их, они сами ничего не знают, они обманывают нас уже 23 года. Сами эвакуировали свои семьи, а нас посылают на трудовой фронт».

Беспорядки в г. Приволжске были вызваны решением мобилизовать 4000 человек для сооружения оборонительного пояса в районе г. Иваново. На фабриках льнокомбината безо всякой разъяснительной работы стали составлять списки мобилизованных, включая в них подростков 16 лет, стариков и многодетных матерей, чем было вызвано недовольство рабочих… Утром 20 октября группа работниц Рогачевской фабрики бросила работу и вышла на фабричный двор. Руководители фабрики растерялись, секретарь партбюро Васильев убежал от работниц со двора в прядильный отдел… Группа в 200–300 человек пошла по улицам города на Яковлевекую и Васильевскую фабрики, чтобы вывести на улицу и рабочих этих предприятий. В толпе раздавались выкрики: «Не пойдем на трудовой фронт!», а группа провокаторов и враждебных личностей выбросила даже лозунг: «Долой советскую власть, да здравствует батюшка Гитлер!».

Что дальше? А ничего. Дальнейшее — молчание, как говаривал принц датский Гамлет. Пошумев-покричав, толпы измученных, голодных женщин разошлись по домам. Где-то в тот же день, где-то — на второй или третий. И не ждали они никакого «батюшку Гитлера», а просто лопнуло в какой-то момент даже их бесконечное, всему миру известное, терпение русской бабы. Устали они от 10-часового рабочего дня, от постоянного вранья сытых мужиков-начальников, от изматывающего, неизбывного страха за ушедших на фронт мужей, от плача голодных и раздетых детей. Но и даже в своей «ярости отчаянья» не пошли ивановские ткачихи дальше требования «100 граммов хлеба к обеду» и гарантированного права каждый день в 6 часов утра (это если повезет, и в ночную смену не поставят) приходить в грохочущий, пыльный цех ткацкой фабрики. Пошумели бабоньки, сорвали свое зло на попавшем под горячую руку секретаре партбюро т. Филиппове — и разошлись.

Но не всем дали так просто разойтись по домам. Вылезла власть из-под «брезента в сортировке», оправилась от первого испуга и взялась за свое привычное дело — карать.

«Областным управлением НКВД предпринимаются соответствующие меры к изоляции антисоветских элементов… Военный трибунал уже рассмотрел дела группы активных участников беспорядков на Меланжевом комбинате и осудил С., Е., С., Г., Я. На 10 лет лишения свободы каждую с поражением в правах на 5 лет, а Д. приговорил к высшей мере наказания — расстрелу. Органами суда и прокуратуры усилено также преследование за распространение провокационных слухов…».

Ну и последнее. Вы, конечно, спросите — что же сделали с секретарем обкома товарищем Пальцевым, который сорвал выполнение постановления ГКО об эвакуации фабрики? Ничего с ним не сделали, более того — именно он, товарищ Пальцев, и пишет весь вышеприведенный доклад в ЦК ВКП(б). И это понятно и где-то даже правильно. Не станки ведь были нужны ответственным товарищам, а покорность работниц, к этим станкам прилагающихся. Каковую покорность тов. Пальцев и обеспечил, ловко сбив волну бунта обещанием прекратить демонтаж оборудования…

Две блокады

Самый производительный и самый дешевый вид транспорта — водный (морской, речной). Так было и так будет всегда. С древнейших времен «моря соединяли разъединенные ими страны», а крупные города вырастали в устьях рек. Значительно хуже и дороже транспорт наземный (железнодорожный и автомобильный). Авиацию же и «видом транспорта» назвать — рука не поднимается. По сравнению с ТТХ убогого деревянного баркаса лучший транспортный самолет смотрится летающим анекдотом. У баркаса вес перевозимого груза в 5-10 раз больше веса самого баркаса, а очень хороший самолет (вместе с потребным для его полета топливом) весит в три раза больше, чем перевозимый груз. Про энергозатраты (а следовательно, и себестоимость перевозки) вообще говорить страшно. Самый знаменитый транспортный самолет эпохи поршневой авиации («Дуглас» DC-3, он же С-47, он же, в советской лицензионной версии, Ли-2) с помощью двух прожорливых авиамоторов по 1000 л/с каждый поднимал в воздух 2 тонны груза. С двумя экономичными низкооборотными дизелями такой же мощности танкер «Волгонефть» везет 4620 тонн. И не так уж медленно везет — 20 км/час с грузом. Каждый час, днем и ночью, в дождь и туман, без обеденного перерыва и 12-часового отдыха экипажа. Даже с учетом 15-кратной разницы в скорости, танкер в 150 раз лучше «Дугласа» по показателю «тонно-километр в час», а следовательно, более (за счет экономичности дизеля) чем в 150 раз выгоднее по показателю топливной эффективности, а уж с учетом разницы в стоимости солярки и высокооктанового авиабензина…

Причем все это не случайно, а связано с некоторыми фундаментальными физическими законами, отменить которые никогда не удастся. Хуже авиационного транспорта только ракетно-космический, где вес полезной нагрузки в 1 % от общего стартового веса может считаться великолепным результатом.

На этом необходимый технический ликбез заканчивается, и мы переходим к истории.

1. Блокада Берлина

Современный (1999 г. р.) и рекомендованный для средних школ «Словарь по новейшей истории» под ред. А. А. Кредер дает следующее описание этого события:

«(1948–1949), блокада Западного Берлина (американского, английского и французского секторов города), предпринятая властями советской зоны оккупации Германии в ответ на начало сепаратной денежной реформы в западной части Германии. Это решение было принято западными странами вопреки сопротивлению CCCР и формально нарушало принцип совместного управления Германией, утвержденный на Потсдамской Конференции. Блокада свелась к прекращению наземной связи Западного Берлина с оккупационными зонами союзников. Однако западные страны не отказались от проведения денежной реформы и не ушли из города. Для снабжения Западного Берлина ими был создан воздушный мост; советские войска не препятствовали пролету самолетов над Восточной Германией. Когда ежедневные поставки грузов по воздушному мосту достигли 13 тыс. т, блокада стала бесполезной. На дальнейшую конфронтацию с союзниками Сталин не пошел. Блокада длилась почти 11 месяцев. Это было первое проявление открытой конфронтации СССР с западными странами».

Что самое главное в этом тексте? Хотя он великолепен от первого до последнего слова, я все же обращаю ваше особое внимание вот на этот перл: «Блокада свелась к прекращению наземной связи». В русском языке слово «свелась» используется для обозначения чего-то неожиданно мелкого, слабого и недостойного («дискуссия свелась к пустой перебранке», «перестройка свелась к косметическому ремонту по цене капитального» и т. п.). Видимо, господин Кредер и те, кто рекомендовал его «Словарь» школьникам, единодушны во мнении о том, что «прекращение наземной связи» — это так, мелкая неприятность. Вот если бы Сталин накрыл Берлин пуленепробиваемым колпаком — тады ой…

Вторая мировая война закончилась полной капитуляцией Германии. Армии победителей встретились на Эльбе, но товарищ Сталин «нажал», и союзники отошли на 50-200 км на запад от Эльбы. Территория бывшей Германии была разделена на четыре зоны оккупации, но так как империалисты США, Англия и Франция действовали заодно, то принято говорить о двух зонах — «восточной» и «западной». На территории «восточной зоны» — причем на расстоянии в 250 км от ближайшей точки «западной» зоны — оказался город Берлин. Берлин взяла штурмом Красная Армия, но в 45 году Сталин согласился с разделом города на четыре (фактически — на две) зоны. В скобках отметим, что три «западные» зоны Берлина были по площади примерно равны одной советской.

В феврале 1948 г. коммунисты захватили власть в Чехословакии, в советской зоне оккупации Германии полным ходом шли «глубокие социально-политические преобразования», и Сталин решил, что «буржуазный гнойник» на теле будущей социалистической Германии ему не нужен.

12 июня 1948 г. «из-за ремонтных работ» было прекращено автомобильное сообщение с Западным Берлином, 21 июня остановлен речной транспорт и, наконец, 24 июня введен режим полной транспортной блокады. Для полноты эффекта советские оккупационные власти отключили все силовые электрокабели, ведущие в Западный Берлин. В качестве предлога для обоснования таких действий была названа денежная реформа, проведенная союзниками в «западной зоне» оккупации Германии. Гитлер, скажем прямо, до такой наглости не доходил. Он не пытался объяснить свое вторжение в СССР тем, что на советских денежных банкнотах изображен Ульянов-Ленин вместо Хорста Весселя…

Так началась блокада, которая продлилась 11 месяцев. Никакой город не проживет 11 месяцев без снабжения извне, но Берлин 1948 года был городом особенным. Этот город несколько лет бомбили, причем очень сильно (так, например, 3 февраля 1945 г. авиация союзников сбросила на Берлин 2,25 килотонн бомб), а затем окончательно разрушили в ходе ожесточенных уличных боев. Жители снабжались продовольствием «по карточкам», запасов у населения не было, все, что горит, сгорело (и этим Берлин сильно отличался от Ленинграда, жители которого могли хотя бы топить «буржуйки» собственной мебелью и книгами). Город был обречен Сталиным на голодную смерть — или на еще одну капитуляцию.

Германия, как государство, на тот момент не существовала, но именно по этой причине союзная оккупационная администрация несла юридическую ответственность за обеспечение минимальных жизненных условий для немецкого населения. Кроме того, в Западном Берлине находилось порядка 6,5 тыс. англоамериканских военных (не считая гражданские службы). Президент Трумэн оказался перед необходимостью принять решение. Причем быстро.

Как известно каждому образованному россиянину, ненавистная Америка вынашивала адские планы нанесения ядерного удара по СССР. Если это правда, то в таком случае в июне 48-го можно было начинать. Все необходимые условия были в наличии: абсолютная монополия на ядерное оружие, несколько десятков готовых атомных бомб, дальний высотный бомбардировщик В-29, способный с авиабаз в Западной Германии долететь до Москвы и Ленинграда, и повод. Очевидный, бесспорный causes belli — блокада безоружного города была несомненным актом войны, а то, что Сталин эту войну не объявил, только усугубляло ситуацию. Однако Трумэн отверг настойчивые предложения своих военных советников и не дал санкцию ни на ядерный удар по СССР, ни на проведение наземной операции сухопутных войск по деблокированию Берлина.

Как известно каждому образованному россиянину, если ненавистные «пиндосы» сделали что-то хорошее (или не сделали чего-то плохого), то уж, конечно, не из гуманистических побуждений. В данном конкретном случае именно так все и было. Дело вовсе не в том, что Трумэну стало жалко мирных жителей Москвы и Ленинграда, вовсе нет — он отказался от ядерной бомбардировки по причине своей феерической… Стоп. Не знаю, можно ли такое говорить про президентов (даже чужой страны и давно усопших), поэтому ограничусь цитатой. Выступая в июне 1948 г. в штате Орегон, президент Трумэн сказал:

«Я очень сблизился с Джо Сталиным, и мне нравится старина Джо! Он честный парень. Но Джо является пленником Политбюро. Он не может делать то, что хочет. Он заключает договоры, и, если бы он мог, он бы, конечно, выполнял их; но люди, руководящие правительством, очень четко говорят ему, что он не может их выполнять».

На основании столь глубокого анализа советской политической системы Трумэн решил не огорчать измученного нарзаном «старину Джо» и приказал организовать «воздушный мост» с Берлином.

Ничего подобного никто никогда не делал. Более того, никто даже не обсуждал возможность снабжения по воздуху города с населением в 2 млн человек. В годы войны были прецеденты снабжения «воздушным мостом» окруженных группировок: в случае с «демянским котлом» у немцев это получилось, в Сталинграде — не получилось. Но снабжать по воздуху продовольствием и топливом целый город? Дальше будет много цифр. Я прошу обратить на них самое пристальное внимание.

Американцы начали с 1000 тонн грузов в день. К концу июня довели грузопоток до 4400 тонн в день. В экстренном порядке, с привлечением всех имеющихся ресурсов, построили в Западном Берлине еще два аэродрома (!) в дополнение к двум имеющимся. К осени грузопоток составил 5620 тонн в день. Каждые 2–3 минуты на один из аэродромов Западного Берлина прилетал огромный 4-моторный транспортник. «Старина Джо» с изумлением наблюдал за этим аэрошоу и ждал зимы — Берлин должен был замерзнуть без топлива и подачи электроэнергии извне. Тогда американцы начали возить самолетами… уголь! 1 421 119 тонн (почти полтора миллиона тонн угля) было доставлено в блокированный город. Перевезли даже разобранную на самые мелкие агрегаты тепловую электростанцию. Абсолютный рекорд был поставлен 16 апреля 1949 года: 1400 самолетовылетов, 13 тыс. тонн груза. Самолет в минуту.

12 мая 1949 г. товарищ Сталин в очередной раз подтвердил неизменно миролюбивый курс советской внешней политики. Блокада была снята, но американцы решили перестраховаться, и «воздушный мост» работал еще до сентября — таким образом накапливались запасы продовольствия на следующую зиму. В общей сложности было выполнено 278 228 вылетов, доставлено 2,32 млн тонн грузов (в среднем 8,3 тонны одним рейсом). Ежедневно в Берлин в среднем доставлялось порядка 2700 т. продовольствия (не считая уголь и все прочее). В ходе операции погиб 31 американский и 41 британский лётчик — чудовищное перенапряжение сказалось и на людях, и на технике.

«Старина Джо» не потратил на всю эту историю ни копейки. Американцам «воздушный мост» обошелся в 2 миллиарда долларов (в современных ценах). Да, репутация Советского Союза немного подмокла, но Сталина это едва ли интересовало — он уже давно перестал тешить себя иллюзиями…

2. Блокада Ленинграда

Ленинград находится не на острове. И даже не на полуострове, соединенном с материком крошечной перемычкой (как Севастополь в Крыму). С запада от Ленинграда — вода, Финский залив. В 40 км к востоку от Дворцовой площади — вода, Ладожское озеро. Два огромных водоема соединены тонкой «ниткой» реки Нева. У впадения Невы в Финский залив Петр построил столицу своей империи, а в том месте, где Нева выходит из Ладожского озера, — крепость Шлиссельбург (ныне Петрокрепость). А вот с юга и севера от Ленинграда — необъятные просторы суши.

Покончив с этой простейшей (но почему-то всеми забытой) географией, переходим к трагической истории 41-го года. О политике (т. е. о причинах, побудивших мирную социал-демократическую Финляндию вступить в войну «на одной стороне баррикад» с фашистской Германией) — ни слова, только ход военных действий.

В последних числах августа на Карельском перешейке финские войска вышли на линию, примерно совпадающую с советско-финской границей 1939 года. Фронт стабилизировался, и на этом «фронте» было тихо вплоть до 9 июня 1944 года; никаких попыток продвинуться дальше к Ленинграду финны не предпринимали. Даже в самой ближней (западной) части перешейка линия соприкосновения советских и финских войск находилась на расстоянии 30 км к северу от Ленинграда; на восточном же фланге в руках Красной Армии остался участок побережья Ладожского озера в 60 км по прямой (не считая естественные извивы береговой линии).

Немцы наступали с юго-запада и перерезали одну за другой железные дороги, ведущие к Ленинграду. 29 августа была занята станция Мга, последняя по счету на пути противника к Ладожскому озеру. 8 сентября немцы заняли Шлиссельбург; таким образом, Ленинград был отрезан от «Большой земли» с юга. До января 1943 г. фронт стабилизировался по линии реки Нева; впрочем, о стабильности говорить трудно — на проклятом «невском пятачке» шли ожесточенные бои, в которых, по современным данным, погибло 50 тыс. бойцов Красной Армии и 10 тыс. немцев.

С юга — немцы, в 30–60 км к северу от города — финны, на западе — Финский залив, который Краснознаменный Балтийский флот отдал противнику без боя. Но есть же еще одна, четвертая, сторона света — восток. На востоке было более 60 км свободного от противника берега Ладожского озера. Если проложить маршрут транспортных караванов по кратчайшему расстоянию (через т. н. «шлиссельбургскую губу»), то до «Большой земли» (портовый поселок Кобона) было не более 30 км водного пространства. Если же идти в Новую Ладогу (город и порт у впадения реки Волхов в Ладожское озеро), то наберутся все 100 км. В любом случае даже самая тихоходная «посудина», ползущая с черепашьей скоростью в 5 узлов, могла дойти от западного, «ленинградского», берега Ладожского озера до Новой Ладоги за 11–12 часов (т. е. в течение одной осенней ночи, тьма которой лучше любой ПВО защищала движущееся судно от вражеской авиации). Если это называется «блокада», то тогда надо признать, что Англия и Япония в условиях гораздо худшей «блокады» провоевали всю войну. И по сей день живут, причем припеваючи.

Дальнейшее обсуждение событий и вызванные этим обсуждением вопросы имеют смысл лишь в рамках представления о том, что советское руководство и лично «эффективный менеджер» стремились к тому, чтобы обеспечить выживание жителей Ленинграда. Стремились по меньшей мере с той же настойчивостью, с которой американцы и англичане спасали от голодной смерти жителей чужого (а еще совсем недавно — вражеского) для них города. Вне этого допущения и спорить-то не о чем…

Уместно ли такое допущение? Соответствует ли оно исторической правде? Бог весть. Академик Лихачев, человек заслуженный и всеми уважаемый, да к тому же и переживший блокаду лично, в своих воспоминаниях пишет:

«А между тем из Ленинграда ускоренно вывозилось продовольствие и не делалось никаких попыток его рассредоточить, как это сделали англичане в Лондоне. Немцы готовились к блокаде города, а мы — к его сдаче немцам. Эвакуация продовольствия из Ленинграда прекратилась только тогда, когда немцы перерезали все железные дороги».

Никаких документальных подтверждений того, что продовольствие из обреченного города вывозилось (а не завозилось), Лихачев не приводит, впрочем, мемуары и не претендуют на роль научного исследования.

В научном исследовании (Д.В. Павлов. «Ленинград в блокаде». — М.: Воениздат, 1958 г.), да еще и изданном в самые что ни на есть советские времена, читаем:

«Главное управление сахарной промышленности, находившееся в Москве, прислало в середине сентября 1941 года телеграмму ленинградской конторе «Сахаросбыта» с требованием отгрузить несколько вагонов сахару из Ленинграда в Вологду, хотя с 8 сентября Ленинград был уже блокирован».

Автор приводит этот факт в качестве курьезного примера «несвоевременной осведомленности людей». Я же предлагаю обратить внимание на направление предписанного перемещения высококалорийного продукта. А если бы немцы не перерезали дороги — так бы и вывезли сахар в Вологду? И только ли сахар?

Предположение о том, что из предблокадного Ленинграда вывозились продукты, кажется абсурдным и кощунственным — но лишь на первый и к тому же изрядно затуманенный общеобязательной патетикой взгляд. По здравому размышлению, речь идет лишь о частном случае выполнения общего указания товарища Сталина:

«Не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться».

Заметьте — про эвакуацию населения с территорий, на которых не должно быть оставлено «ни килограмма хлеба», не сказано ничего. Вот если бы Гитлер и солдаты вермахта были людоедами в самом прямом смысле слова — тогда бы старина Джо, возможно, распорядился «угонять всех жителей в тыл». А так — только скот.

Тем не менее, руководствуясь незыблемым принципом презумпции невиновности (по-русски это звучит «не пойман — не вор»), будем в дальнейшем изложении исходить из того, что «партия и правительство, Ставка, ГКО и лично тов. Сталин делали все возможное для спасения Ленинграда». А поскольку спасти всех, как известно, не удалось, то вполне оправданным будет вопрос: почему?

О блокаде Ленинграда в целом, о проблемах транспорта и снабжения в частности написано очень много. Есть целые монографии, посвященные «транспортной составляющей» ленинградской трагедии. Цифр и фактов — море. И чем больше знакомишься с ними, тем менее понятной становится ситуация. Цифры противоречат друг другу даже в мелочах (впрочем, для жителей блокадного города это были совсем не «мелочи»).

Например, в одном абзаце читаем следующее:

«С 20 ноября 1941 г. ленинградцам стали выдавать самую низкую норму хлеба за все время блокады — 250 г по рабочей карточке и 125 г по служащей, детской и иждивенческой.

Если учесть, что рабочие карточки в ноябре — декабре 1941 г. получала только третья часть населения, то мизерность этих норм станет еще более очевидной. Теперь для снабжения 2,5 млн жителей Ленинграда расходовалось ежедневно всего 510 т муки».

Несколькими строками выше указана и рецептура, по которой готовили этот страшный блокадный хлеб:

«Хлеб выпекался из смеси: пищевой целлюлозы—10 %, хлопкового жмыха—10 %, обойной пыли — 2 %, мучной сметки и вытряски из мешков — 2 %, кукурузной муки — 3 %, ржаной муки — 73 %. Хлебозаводы перевели на формовую выпечку хлеба, припек довели до 68 %».

Был бы я учителем, я бы из этого сделал задание для школьного учебника по арифметике — тут и проценты, и пропорции, и обратные дроби, и повод впервые задуматься о своей сытой жизни… Но мои читатели — люди взрослые, поэтому, не утруждая их работой с калькулятором, приведу сразу же готовый ответ. На изготовление одного килограмма такого «хлеба» расходуется всего лишь 430 грамм муки. Соответственно, «для снабжения 2,5 млн жителей Ленинграда» по указанным выше нормам требовалось всего лишь 179 т муки. А расходовалось ежедневно — 510 тонн.

Это арифметика. Это не философия, не политология, не дискуссия «о сложном и во многом неоднозначном периоде нашей истории…». Это — простая арифметика. При расходе в 510 тонн муки паек можно было увеличить почти в три раза. Так из чего же были сделаны эти «сто двадцать пять блокадных грамм с огнем и кровью пополам?» И где, простите, сотни тонн муки?

Не будем, однако, придираться к частностям — впереди нас ждут гораздо более странные факты. Но прежде чем перейти к вполне официальной статистике, проделаем еще один «дилетантский» расчет. Посчитаем, сколько муки необходимо для того, чтобы дать каждому из 2,5 млн жителей (в сентябре 1941 года в Ленинграде было выдано 2544 тыс. хлебных карточек) по 800 грамм отличного (совсем не похожего на ту жуткую массу из жмыха с опилками, которую в декабре 41-го получали ленинградцы) хлеба. 800 грамм хлеба в день — это самый большой, рабочий паек на «Большой земле». О голоде, тем паче о голодной смерти, при таком пайке говорить уже не приходится. Принимая типовой для выпечки ржаного хлеба «припек», равный 33 %, мы получаем очень «круглую» и легко запоминающуюся цифру в 1500 тонн.

Если в этом расчете и есть погрешности, то не слишком большие. Так, за время работы ледовой «дороги жизни» в Ленинград поступало в среднем по 1920 тонн продовольствия в день. При этом удалось с 11 февраля 1942 г. повысить нормы снабжения до уровня: 800 грамм для солдат на фронте, 600 — в тыловых частях, 500 — для рабочих, 400 — для служащих, 300 — для детей и неработающих; хлеб стали печь из муки почти без примесей «условно-съедобных» компонентов; с середины февраля населению стали выдавать настоящее мясо, натуральные жиры, сухофрукты. Более того, при таком грузопотоке удалось даже накопить серьезные запасы продовольствия (по оценкам разных авторов — на срок от 18 до 60 дней). В Берлин, как было выше отмечено, доставляли в среднем 2700 тонн продовольствия в день, при таком грузопотоке о голоде не было и речи.

Доставить по воздуху 1500 тонн — задача колоссальной сложности. Но у водного транспорта совершенно другие измерения. Совсем небольшая (меньше мне в современном справочнике найти не удалось) речная баржа («проект Р-137») имеет грузоподъемность 1500 тонн (общее водоизмещение — 1953 тонны). Речная баржа «проект Р-165» при длине 91,6 м и ширине 15,7 м имеет грузоподъемность 2670 тонн. Одна такая баржа может обеспечить суточную потребность в продовольствии миллионного города. Да, в начале 40-х годов речной (озерный) флот СССР таких судов не имел, но и имеющиеся были не слишком малы. Так, в соответствии с постановлением ГКО от 30 августа 1941 г. наркоматам военно-морского и речного флотов предлагалось выделить для снабжения Ленинграда 25 буксиров и 75 озерных барж грузоподъемностью по 1 тыс. тонн каждая. Фактически использованные в навигацию 1941 г. баржи имели в среднем грузоподъемность (не водоизмещение, а именно грузоподъемность) порядка 400–700 тонн. Хуже того, из-за проблем с причалами, погрузкой и буксировкой по штормовой Ладоге их реальная загрузка снижалась до 300–500 тонн.

Все это обилие цифр сводится к простому выводу: 5–6 самых скромных барж в сутки снимали все проблемы с обеспечением Ленинграда продовольствием по обычным (т. е. весьма скромным) нормам военного времени. Еще 3–4 баржи могли обеспечить доставку необходимого количества горючего и боеприпасов для фронта (именно в такой пропорции — 785 тыс. т продовольствия и 495 тыс. т. горючего, боеприпасов и вооружения — сложился общий грузопоток в Ленинград за все время блокады, с сентября 1941-го по март 1943). Вот и все, что требовалось для «транспортного прорыва» блокады.

А теперь переходим от расчетов к фактам.

Водными перевозками в бассейне Невы, Свири и Ладожского озера ведала организации под названием «Северо-Западное речное пароходство» (СЗРП). В 1940 г. только через Ленинградский речной порт СЗРП перевезло 3,4 млн тонн грузов. Даже если забыть о том, что бывает зима, это дает 9300 тонн в день! Фактически, с учетом реальной продолжительности навигации на Неве, эту цифру можно смело увеличить раза в полтора. К началу 1941 г. в составе СЗРП находилось 323 буксира и 960 несамоходных судов общей грузоподъемностью 420 тыс. тонн. Даже один процент (!) от такой грузоподъемности составляет 4200 тонн. Не кажется ли вам, господа, что после таких цифр слово «блокада» рядом со словом «Ленинград» надо писать в кавычках?

Началась война — и с баржами, на Неве стало происходить точно то же самое, что и с танками, самолетами, пушками, циклопическими запасами боеприпасов… Они стали таять, исчезать в тумане…

«Большое число судов было передано в ведение военных органов и ушло из Ленинграда на восток (?) с населением (?) и эвакогрузами. Вернуть эти последние суда, а также пополнить плавучие средства СЗРП путем перевода судов из других водных бассейнов было невозможно… В результате к началу блокады Ленинграда СЗРП имело на Ладожском озере и на Волхове всего 5 озерных и 72 речных буксира, 29 озерных и около 100 речных барж».

С каким таким «населением» ушли суда на восток — понять невозможно, массовой эвакуации населения из Ленинграда, к сожалению, проведено не было; и что уже совсем непонятно — где находился этот далекий «восток», если с него было «невозможно вернуть» уплывшие суда? Впрочем, даже с учетом всех этих странностей, в составе СЗРП осталось 129 баржи 77 буксиров. Казалось бы, какие проблемы?

Проблемы известные, точнее говоря, проблема одна — внезапность. Внезапно выяснилось, что:

«По своему состоянию суда, особенно несамоходные, были малопригодны для плавания по Ладоге. Поэтому для перевозок были выделены только 43 деревянные сухогрузные, 4 металлические и 2 деревянные нефтеналивные баржи. При этом из выделенных судов более

20 сухогрузных барж из-за своей ветхости не могли плавать по озеру в осенний период…».

Итак, огромный речной (озерный) флот скукожился до 29 пригодных для плавания по Ладоге барж. Это очень мало — в сравнении с потенциальными возможностями СЗРП, но в сравнении с потребным количеством «тоннажа», необходимого для снабжения Ленинграда, — более чем достаточно. Такое количество плавсредств теоретически позволяло не только обеспечить текущие потребности города, но и создать многомесячные запасы продовольствия. Почему же в городе возник жуткий, смертный голод?

«Военная прокуратура Ладожской военной флотилии (да, кроме гражданского СЗРП была еще военная флотилия — М.С.) и комиссар Управления тыла фронта Н.Н. Жмакин, проверившие 22 октября работу Осиновецкого порта (основной порт на западном, «ленинградском» берегу Ладожского озера. — М.С.), констатировали, что между Осиновцом и Новой Ладогой курсирует ограниченное количество барж и что разгружаются они очень долго. Так, баржи № 512 и № 768 с боеприпасами прибыли в Осиновец 13 октября, а были разгружены только 17 октября; баржа № 367 с бензином прибыла 17 октября, а разгружена 21 октября… Все эти трудности и недочеты приводили к тому, что оборачиваемость барж вместо 4 суток составляла 6-12 суток…».

Можете не сомневаться — перечисление объективных трудностей, вследствие которых переход на 100 км и обратно занимал 12 суток, а «через две недели после начала перевозок в эксплуатации осталось только 9 озерных и 13 речных барж», занимает не один десяток страниц. И причалы были не оборудованы, и маяков на маршруте не хватало, и уголь для буксиров не завезли, и противник всячески противодействовал… Так ведь на то и война, что с противником. За первые шесть дней высадки союзников в Нормандии (июнь 1944 г.) на французский берег было выгружено 104 тыс. тонн снаряжения. 17 300 тонн в день. Эти тонны выгружались не в порту и не на пустом необорудованном пляже, а на очень даже оборудованном берегу. Несколько лет немцы оборудовали этот берег всеми мыслимыми видами заграждений так, чтобы к нему не могла подойти даже легкая плоскодонная десантная лодка, не говоря уже о тяжелом морском судне…

Всего за 58 дней навигации (с 10 сентября по 7 ноября 1941 г.) в блокадный Ленинград было доставлено 58 873 тонны различных грузов, в том числе 45 тыс. т продовольствия, главным образом зерна и муки. На затонувших по разным причинам, включая удары авиации противника, судах было потеряно 2,8 тыс. т грузов (4,8 % от общего грузопотока). Потери достаточно умеренные, но это не должно нас удивлять, принимая во внимание как мизерность сил немецкой авиации, оставленной под Ленинградом после переброски основных сил люфтваффе на московское направление, так и состав Осиновецкого и Свирьского бригадных районов ПВО (по числу зенитных орудий и прожекторов они превосходили ПВО нефтепромыслов Плоешти или крупнейшего порта Констанца в Румынии).

Что касается продовольствия, то по Ладоге в город доставлялось чуть меньше 800 тонн, т. е. фактически две-три недогруженные баржи в день. Понятно, что потенциальные возможности огромного речного флота были использованы исключительно плохо. Непонятно другое — с точки зрения неопровержимой арифметики даже 800 тонн продовольствия в сутки позволяли выдавать населению гораздо больше, нежели 125 грамм суррогатного хлеба…

Как бы то ни было, именно ситуация первых месяцев «блокады» предопределила гибель сотен тысяч ленинградцев. Именно тогда погибла основная масса людей, а здоровье многих выживших было необратимо подорвано — вот почему «хронология смерти» сдвинута относительно статистики грузопотока. В декабре 41-го, когда нормы выдачи хлеба снизились до минимума, умерло 53 тыс. человек, в январе —120 тысяч, и даже в феврале 42-го, когда паек стал уже значительно больше и калорийнее, умерло более 80 тыс. человек (такова документальная статистика, в газетных публикациях «к юбилею» цифры, как вы знаете, гораздо большие — мы ведь «мерилом работы считаем усталость», а «вклад в победу» измеряем числом собственных потерь).

Во время «второй навигации» (1942 г.) средний грузопоток увеличился до 3732 тонн в день, в том числе 1863 тонн продовольствия (не считая живого скота). При этом удалось не только довести продуктовый паек до общего по стране уровня, но и доставить в город 290 тыс. человек воинского пополнения — 20 полных дивизий по предвоенному штату! Всего же за полтора года «блокады» всеми видами транспорта в Ленинград было доставлено 1,3 млн тонн разных грузов (а также 28 тыс. голов живого скота). Много ли это? Все познается в сравнении. Это всего 8 % от общего объема перевозок речным транспортом СССР за годы войны. Это почти в два раза меньше того, что американцы самолетами (!!!) доставили за значительно меньший срок в Западный Берлин.

«Наша влада буде страшною…»

Версия первая. Советская-традиционная

Подлые изменники, наймиты германского фашизма, они еще задолго до начала гитлеровской агрессии против СССР со всеми потрохами продались немецким спецслужбам. В немецкой форме, с немецким оружием в руках боевики ОУН пришли на Украину. Пожары и кровь, зверские расправы с советскими и партийными активистами, семьями командиров Красной Армии — вот вехи, которыми отмечен путь преступлений украинских националистов. В то же время, пытаясь ввести в заблуждение широкие народные массы, оуновцы разыграли «спектакль» с провозглашением 30 июня 1941 г. в оккупированном Львове так называемого «правительства суверенной Украины» — таким неуклюжим приемом прислужники фашизма хотели изобразить себя в качестве равноправных «союзников» Германии. Для большего правдоподобия устроители «спектакля» даже инсценировали арест Бандеры, Стецко, ряда других деятелей львовского «правительства», как якобы нарушивших волю своих немецких хозяев. На самом же деле все это было лишь дешевой клоунадой — якобы «ушедшие в подполье» бандеровцы активных боевых действий против немецких оккупантов не предпринимали и даже не планировали.

Борьбу против захватчиков поднял сам украинский народ, возглавляемый подпольными партийными организациями; с каждым днем росло и ширилось партизанское движение, взлетали на воздух немецкие эшелоны, в лесах Волыни и Житомирщины возникли целые «партизанские районы». В этой ситуации, выполняя очередной приказ своих немецких хозяев, украинские националисты разыграли новый подлый трюк — они заявили о создании так называемой «Украинской повстанческой армии» (УПА), которая якобы будет бороться против немецко-фашистских оккупантов. Таким образом лидеры ОУН надеялись отвлечь трудящихся Украины от реального сопротивления оккупантам и даже более того — направить вооруженные отряды УПА против советских партизан. С весны 1944 г., после того как победоносная Красная Армия начала освобождение Правобережной Украины, последние маски были сброшены, и оуновские главари открыто повернули оружие против советских воинов-освободителей.

Банды УПА обстреливали колонны Красной Армии, минировали мосты и дороги, пытались атаковать отдельные подразделения советских войск. И даже после окончания войны укрывшиеся в лесах и горах банды националистов пытались помешать восстановлению мирной жизни, терроризировали население, убивали врачей и учителей, мешали объединению крестьян в колхозы. Однако советская власть, проявив беспримерную гуманность, пять раз объявляла амнистию, предлагая тем, кого обманом или угрозами загнали в бандеровские отряды, выйти из леса, сложить оружие и приступить к созидательному труду. Большая часть боевиков УПА (порядка 80 тыс. человек) воспользовалась возможностью прекратить бессмысленное сопротивление; в бандах остались лишь те, кто был повинен в тягчайших преступлениях и не мог рассчитывать на снисхождение. Органы правопорядка при поддержке «истребительньгх отрядов» из числа местного населения успешно уничтожили бандитов.

Версия вторая, перестроечная-демократическая

Ярчайшей страницей в истории сопротивления народов СССР сталинской диктатуре стала борьба Украинской повстанческой армии. В августе 1943 года на освобожденной бойцами УПА территории Западной Украины состоялся 3-й Чрезвычайный Съезд ОУН, на котором была принята программа движения под лозунгом: «Воля народам! Воля людинi!» («Свобода народам! Свобода человеку!»). В июле 1944 г. был сформирован Украинский Главный Освободительный Совет (УГВР — по первым буквам соответствующих слов украинского языка). УГВР, выполняя роль «подпольного правительства» Украины, провозгласил следующие цели и принципы: равенство всех народов, населяющих Украину; построение в независимом украинском государстве свободного от эксплуатации человека человеком общества, основанного на общественной собственности на основные средства производства; свободу совести, слова, печати и собраний; революционное переустройство СССР в русле создания независимых государств для всех порабощенных сталинской тиранией народов.

Под руководством УГВР Украинская повстанческая армия повела самоотверженную борьбу против карательных войск НКВД. Не дать сталинской диктатуре закрепиться на западно-украинских землях, не допустить закабаления крестьян в колхозном рабстве, воспрепятствовать созданию враждебных украинскому народу молодежных и культурных организаций, уничтожать агентуру оккупантов — таковы были цели этой борьбы, в ходе которой бойцы УПА и подпольщики в городах проявили беспримерное мужество и героизм. Ни постоянная угроза гибели, ни тяготы многолетней жизни в лесах и «схронах», ни пытки в подвалах НКВД не смогли сломить волю героев. Нигде и никогда сталинский режим не сталкивался с такими упорным вооруженным сопротивлением, и он ответил на него жесточайшим массовым террором. Горели села, десятки тысяч мирных жителей были убиты и замучены, сотни тысяч высланы в Сибирь. Желая скомпрометировать бойцов УПА в глазах населения, чекисты создали специальные отряды головорезов — так называемые «спецбоевики НКВД». Укомплектованные последним сбродом, эти банды патологических садистов и насильников, действуя под видом и от имени структур вооруженного подполья, зверски расправлялись с мирными крестьянами. В конечном итоге огромная военная машина сталинской империи раздавила горстку смельчаков, но «безумство храбрых», проявленное бойцами и командирами УПА, нашло сегодня свое высшее оправдание в создании независимой, демократической Украины.

Версия третья. Новейшая суверенная

На протяжении веков сменявшие друг друга орды захватчиков делили между собой землю Украины, грабили ее богатства, терзали и растлевали душу украинского народа. Насилием и обманом чужеземцы пытались заставить украинцев забыть родной язык, лишить их веры в свои силы, приучить смотреть на самих себя, как на второсортных «хохлов», «малороссов». В тяжелейший для судеб Украины час, после трагической гибели УНР и оккупации украинских земель Польшей и советской Россией, лучшие представители украинского народа создали Организацию Украинских Националистов. Нация, ее интересы, ее будущее — вот та единственная путеводная звезда, которая вела их на тернистом пути борьбы и самоотвержения. Украинский национализм создавал новый тип человека с железным, несгибаемым характером, готового в любой момент пожертвовать собой и другими ради великой цели — Украинской Соборной Независимой державы. С твердостью и прозорливостью истинных вождей народа лидеры ОУН отбросили блестящую мишуру разлагающей либеральной болтовни о «правах человека» и «демократических свободах». Только силой, только огнем и мечом строятся и рушатся государства, и не вина украинского народа в том, что ему выпало на долю создавать свою державу в 20-м веке, веке мещанского лицемерия и засилья ханжеской морали.

Разорванная на части многочисленными противниками, Украина нуждалась в сильном союзнике, и руководители ОУН твердо и последовательно взяли курс на сотрудничество с новой, динамичной европейской силой — гитлеровской Германией. У союзников была общая цель — воссоздание своего (германского и украинского) государства в его справедливых этнических границах, и общий враг — загнивающая Польша и агрессивный, нацеленный на безостановочную экспансию Советский Союз. С огромным политическим мастерством лидеры украинских националистов использовали ситуацию ожесточенной схватки мировых держав для достижения своей неизменной цели — освобождения Украины от многовекового московского ига. Поддерживая в тактическом плане Германию, они старались в максимально возможной степени переложить на немецкую армию тяжесть борьбы со сталинской империей, сберегая тем самым жизненные силы украинского народа для последнего решительного боя. Трагическое стечение обстоятельств сделало невозможной реализацию этого замысла, но и перед лицом неизбежного поражения лидеры украинских националистов проявили несгибаемую твердость духа. Они воевали на своей, не чужой земле; они вели на смерть тысячи своих соратников, они требовали полной самоотдачи от малодушных обывателей, но и сами без минутного колебания отдавали за отчизну свою кровь и жизнь. Слава Украине! Героям слава!

Самое невероятное — это то, что в известной степени все вышеизложенное (за исключением митинговой риторики) недалеко от истины (да и сам текст составлен из вполне аутентичных цитат). Найдется ли в истории 20-го века еще один, столь же многоликий, феномен? Найдется ли еще одна политическая организация, которая бы совершила столь невероятный «дрейф» от тоталитаризма к декларируемому демократизму и обратно?

С чего следует начать краткий обзор истории бандеровского движения? С географии.

«Далеко от Украинского края, проехавши Польшу, минуя и многолюдный Лемберг (Львов. — М.С.), идут рядами высоковерхие горы… Там и вера не та, и речь не та».

Так писал известный путинский пропагандист, доктор коммунистических наук, великодержавный шовинист и украинофоб (я ничего не упустил из стандартного перечня ярлыков?) Н.В. Гоголь. Именно такой («и вера не та, и речь не та»), далекой от украинского края, казалась в 19 веке Галичина.

Восточная (украинская) Галиция, т. е. территория восточных предгорий Карпат с городами Львов, Самбор, Стрый, Галич, Станислав (ныне Ивано-Франковск), Коломыя, Тернополь, Збараж, Броды, никогда, ни одного дня, не была частью Российской империи. Расцвет Галицко-Волынского княжества в середине 13 века был подорван нашествием Батыя; после этого удара княжество просуществовало еще целый век (став на короткое время первым и единственным восточнославянским королевством), но к концу 14 века его земли были окончательно разделены между Великим княжеством Литовским (к нему отошла Волынь) и Польшей, в состав которой вошла Галичина. Столица края — город Львов — с течением времени превратился в один из важнейших экономических и культурных центров Польши, в 1661 г. был учрежден Львовский университет. После первого раздела Речи Посполитой (1772 г.) и вплоть до Первой мировой войны Галичина была составной частью огромной многонациональной империи Габсбургов (т. н. «Австро-Венгрии»).

Географическая, историческая и административно-государственная удаленность Галичины от «центральной», Приднепровской, Украины усугублялась и различием в вероисповедании. Многовековая кровопролитная борьба православия и католицизма привела к возникновению и закреплению в Галичине «греко-католической» (униатской) церкви. Проблема, разумеется, не В ТОМ, ЧТО ГАЛИСИЙСКОГО и, к примеру, ВОЛЫНСКОГО или житомирского крестьянина разделяли противоречия в догматике двух конфессий (едва ли безграмотные крестьяне могли разобраться в этом хитросплетении). Все было гораздо проще — и жестче. Православная украинская дивчина и галичанский хлопец из униатской семьи не могли обвенчаться в одном храме, не могли совместно крестить народившихся в браке детей. Более того, с течением времени в Галичине сложилась весьма необычная (если не уникальная) традиция определения национальности в семье. Вот как об этом пишет украинский историк Виктор Полищук:

«В Галичині, з причини пануючого (господствующего) там серед українців греко-католщъкого (уніатського) віровизнання, догматичной організаційно підпорядкованого (подчиненного) Римсько-католицькій Церкві, членами якої були переважно (преимущественно) поляки й галицькі українці, дійсні шлюби (венчание, бракосочетание) могли відбуватися то в одній, то в другій церкві, тобто (т. е.) в церкві римсько-латинського, або ж східного (восточного, т. е. униатского) обряду… В такій сімьї сини (мальчики, сыновья), коли йдеться (если речь идет) про віровизнання, а навіть (и даже) національність, ішли по батькові, а дочки по матері. Складалися на перший погляд дивовижні сімьї, в яких одні діти були рiмсько-католиками і поляками, а інші греко-католиками й українцями…».

Понятно, что такая традиция, с одной стороны, вела к взаимной ассимиляции поляков и украинцев, с другой — усугубляла разрыв между униатской Галичиной и православным центром и востоком Украины. Длинная череда поколений, родившихся и состарившихся в Речи Посполитой, с неизбежностью вела к насыщению языка галицийских украинцев полонизмами и германизмами до такой степени, что житель Восточной Украины не всегда мог понять галичанина. В любом случае Тарас Бульба едва ли признал в галицийских униатах «своих» — скорее наоборот, сказал бы что-то вроде: «Перенимают черт знает какие бусурманские обычаи, гнушаются языком своим; свой со своим не хочет говорить…». Да и страшно подумать, чем бы в реальности могла закончиться встреча запорожских казаков с семьей Степана Бандеры, отец которого был униатским священником, а мать — дочерью священника («Дыбом стал бы ныне волос от тех страшных знаков свирепства полудикого века, которые пронесли везде запорожцы. Избитые младенцы, обрезанные груди у женщин, содранная кожа с ног по колена у выпущенных на свободу, — словом, крупною монетою отплачивали козаки прежние долги…»).

Вхождение Галичини в состав империи Габсбургов привело к значительным изменениям в социальном статусе галицийских украинцев. Империя в рамках традиционной политики «разделяй и властвуй» вела искусную линию поддержки слабых в их противостоянии с сильными. Доставшиеся Австро-Венгрии земли представляли собой польско-еврейские города в окружении украино-польских сел. Именно в такой пропорции. Так, согласно энциклопедии Брокгауза и Эфрона, в конце 19 века население Львова состояло из 67 тыс. поляков, 36 тыс. евреев, 21 тыс. украинцев. А поскольку в любую эпоху власть, деньги и знания находились в городе, а город был польский, а потом еврейский и уже совсем чуть-чуть украинский, то австрийские власти сочли целесообразным поддерживать украинцев, используя их как противовес полякам.

Во Львове и Вене издавались украинские газеты, печатались книги на украинском языке, открывались украинские национальные школы (а в 20 веке — и украинские университеты). В последней четверти 19-го века во Львове существовало множество украинских национально-культурных, молодежных, просветительских организаций; действовала (правда, на «общественных началах», без властных полномочий) Украинская Народная Рада. В атмосфере национального возрождения, в «карпатском Пьемонте», как тогда называли Львов, у галичан формировалось весьма своеобразное отношение к восточным украинцам — как к «бедным (во всех смыслах этого слова) родственникам», угнетенным и даже не понимающим всю меру своего угнетения.

С началом мировой войны львовская Народная Рада призвала украинцев Австро-Венгрии встать в первые ряды борцов против Российской империи, «угнетающей единокровных братьев-украинцев». На базе молодежных военно-спортивных обществ был создан так называемый «легион Сичовых стрельцов», ставший одной из наиболее боеспособных частей австрийской армии. Русскую императорскую армию в Карпатах встречали отнюдь не цветами. Российские власти в долгу не остались, и из Галичины были депортированы десятки тысяч украинских активистов, представителей интеллигенции и униатского духовенства (правда, до Сибири эти эшелоны так и не доехали — в России началась революция…).

Едва ли простым совпадением является тот факт, что книга Д. Донцова «Национализм» была впервые издана на Галичине (в г. Жовква) в типографии греко-католического монашеского братства, что учредительный съезд Организации Украинских Националистов (ОУН) состоялся в Вене, а первым руководителем организации стал полковник Сичовых стрельцов Евген Коновалец, а большая часть руководителей движения (С. Бандера, А. Мельник, Я. Стецько, Р. Шухевич, Д. Клячкивский, В. Кук, И. Гриньох, М. Матвиейко) родились на Галичине, и так называемый «Акт восстановления независимости Украины» от 30 июня 1941 г. был провозглашен во Львове, и первая (она же единственная) украинская дивизия ваффен-СС формировалась во Львове и получила название «Галиция»…

В скобках заметим, что любое обсуждение тезиса о том, что оуновский национализм был скорее галичанским, нежели общеукраинским феноменом, приводит нынешних апологетов бандеровщины в неописуемую ярость. Еще бы, ведь вся их «аргументация» строится на том, что «бандеровцы — это и есть украинский народ», а «народ всегда прав, потому что право имеет», и «отношение к Бандере и ОУН является лакмусовой бумагой, выявляющей украинофобов и имперских шовинистов». В русле таких представлений в последние 10–15 лет были произведены тщательнейшие «раскопки», долженствующие выявить хотя бы малейшие следы бандеровского движения на востоке Украины (дело дошло аж до такой бессоромной брехни, как утверждение об ОУНовском происхождении краснодонской «Молодой Гвардии»).

В результате националисты высекли себя больнее, чем гоголевская унтер-офицерская вдова: ничего похожего на существование сколь-нибудь активного бандеровского подполья к востоку от Днепра найти так и не удалось; среди установленных 254 имен руководителей ОУН, УПА, УГВР лишь 63 человека не были уроженцами Галичины (да и те занимали третьестепенные должности). Впрочем, самым объективным и показательным «исследованием» стали результаты первого тура президентских выборов в Украине 2010 г. За Тягнибока, кандидата от национал-экстремистов, открыто воспевающих бандеровщину, проголосовало аж… 1,4 % избирателей. Даже во Львове (!!!) Тягнибок набрал всего лишь 5,35 % голосов, уступив «пророссийскому» Януковичу (5,67 %). Максимальный уровень поддержки был отмечен в Бродовском районе Львовской области — 9,8 %. В центральных же и восточных областях Украины за Тягнибока проголосовало исчезающе малое число избирателей, что и сформировало конечный, весьма плачевный для националистов, результат. И это, заметим, в обстановке затяжного политического и экономического кризиса, при остановившихся заводах, падающей гривне, массовой безработице, параличе власти — то есть в идеальной для развития экстремистских движений «питательной среде»…

Вернемся, однако, к истории. Две империи (Российская и Австро-Венгерская) не выдержали напряжения многолетней мировой войны и рухнули; на их обломках немедленно началась ожесточенная кровопролитная борьба «всех против всех». Для украинского народа результаты этой войны стали, без преувеличения, трагическими. Созданная в Галичине ЗУНР (западно-украинская народная республика) была разгромлена армией возродившейся Польши; в центральной Украине левыми националистами (т. н. «петлюровцами») была провозглашена УНР (Украинская народная республика), армия которой терпела одно за другим поражения от Красной Армии советской России. В этой ситуации в апреле 1920 г. Петлюра и Пилсудский заключили соглашение о создании «польско-украинской конфедерации», при этом граница между Польшей и Украиной была проведена по реке Збруч (т. е. Галичина и Волынь переходили в состав Польши). Как известно, в Москве план создания польско-украинской конфедерации «не одобрили». В мае 1920 г. началась советско-польская война, в ходе которой Красная Армия сначала гнала поляков от Киева до Варшавы, затем сама в беспорядке бежала от Варшавы до Минска. В конце концов 18 марта 1921 г. в Риге был подписан мирный договор между Польшей и… отнюдь не Советским Союзом (которого на тот момент не было вовсе), а двумя формальными противниками Польши — советской Россией и советской Украиной. По условиям Рижского договора граница между Польшей и Украиной также была проведена по реке Збруч; таким образом, включение Волыни и Галичины (то, что позднее получило название «Западная Украина») в состав воссозданной Польши было подтверждено подписями двух (петлюровского и советского) украинских правительств.

К востоку от Збруча появилась «суверенная» советская Украина, вскорости включенная в состав СССР. Политические игры с партийно-коммунистической «украинизацией» 20-х годов быстро закончились («игроки», равно как и их политические оппоненты и союзники были почти поголовно расстреляны в эпоху Большого Террора), и на советскую Украину обрушились все бедствия, все «казни египетские» сталинской тирании, включая рукотворный голод 32–33 гг., жертвами которого стали миллионы украинцев. На Волыни и в Галичине, т. е. в «польской Украине», складывалась значительно более сложная и неоднозначная ситуация.

Об обязательстве предоставить украинцам права широкой автономии власти 2-й Речи Посполитой быстро забыли; с другой стороны, формально-юридически все национальные меньшинства в Польше (т. е. прежде всего украинцы и евреи) обладали равным с поляками правами, украинцы были и в составе депутатов Сейма (парламента), и в органах местной власти, и в офицерском составе польской армии. В то же время проводилась вполне осознанная политика «полонизации» — сокращалось число украинских школ, закрывались украинские газеты и издательства. На Волынь из центральной Польши переселяли т. и. «осадников», которым отдавали лучшие земли (по версии современных украинских историков — с целью изменить национальный состав населения в пользу поляков; по версии же польских авторов, имело место всего лишь возвращение поляков на земли отцов и дедов, конфискованные царским правительством после поражения польского восстания 1863 года). Наконец, самое большое напряжение создавали незафиксированные ни в одном своде законов, но, увы, ставшие «именем нарицательным», польская спесь и польский гонор. Нетрудно догадаться, как разгорелись эти недостойные чувства в новообретенном польском государстве, которое спешило «взять реванш» за два столетия поражений и национального унижения.

В целом приходится констатировать, что руководство 2-й Речи Посполитой (приведшее страну прямиком к катастрофе сентября 1939 г.) вело национальную политику самым глупым образом, какой только можно придумать: польский национальный гнет был достаточно силен для того, чтобы его нельзя было не заметить, но совершенно недостаточен для того, чтобы (по примеру товарища Сталина) задавить всякую возможность сопротивления. Что и возымело свои, вполне предсказуемые, последствия.

Горечь поражения особенно остро переживалась украинцами Галичины, которым из привилегированного (в условиях бывшей Австро-Венгрии) меньшинства пришлось превратиться в объект неприкрытого давления со стороны польских властей. Руководители и активисты разгромленной ЗУНР переместились в весьма близкую (в Вену и Прагу) эмиграцию, и уже в сентябре 1920 году возникает «Украинская военная организация» (УВО), во главе которой стал полковник легиона Сичовых стрельцов Ев ген Коновалец (внук униатского священника). Название организации вполне откровенно говорило о предполагаемых методах борьбы за восстановление украинской государственности. Впрочем, в начале 20-х годов резко негативное отношение к либерально-демократическим идеям стало общеевропейской (а не только западно-украинской) тенденцией. Под влиянием «новостей с Востока» (т. е. из сталинского СССР) быстро теряли былой авторитет и столь распространенные ранее лево-социалистические взгляды. Образовавшийся вакуум требовал заполнения. Для галичанских экстремистов ядром идейной консолидации стал «интегральный национализм» Дмитрия Донцова.

Этот человек родился в Мелитополе, в русской семье, рано осиротел, жил и учился в Петрограде, Вене, Львове, Берлине, был лично знаком с Петлюрой, работал в прогерманском правительстве гетмана Скоропадского в Киеве. Он пришел в мир как Митька Шелкоперов, но поскольку заниматься публицистикой с такой фамилией решительно невозможно, будущий кумир украинских националистов взял себе псевдоним «Донцов». Первые «антимоскальские» статьи были опубликованы им еще в 1913 г., а в 1926 г. вышел в свет фундаментальный труд Д. Донцова «Национализм». На этой книге было воспитано два поколения украинских националистов (а на излете президентства Ющенко изучение «Национализма» Донцова даже включили в вузовские программы).

Интеграл — это объединение, соединение, суммирование. В данном случае это слово было, по сути дела, «калькой», синоним того же понятия («связка», «пучок»), которое в итальянском языке легло в основу термина «фашизм» (с работами Муссолини Д. Донцов был не просто знаком, но и перевел «Dottrina del Fascismo» на украинский язык). Донцов связал воедино две, на первый взгляд, не очевидно связанные вещи. Во-первых, идущие еще из 19 века ницшеанские идеи, культ «сильной личности», для которой не существует ни закона, ни морали. Этот посыл мог быть истолкован и как оправдание крайнего эгоизма и гедонизма, но Донцов соединяет его с идеей Нации, превращаемой в абсолютную ценность. Нация выше человека, выше партий, выше классов, при этом воля нации реализуется через активные действия охваченного фанатическим порывом меньшинства, освободившегося от «мещанских ограничений» морали и права. Эти положения Донцов декларировал предельно жестко и с удивительной откровенностью:

«Національний фанатизм, це зброя (оружие) сильних народів, якою докопуються (вершатся) великі вчинки (деяния)… Фанатик визнає (признает) свою правду за об явлену (единственно верную), загальну (всеобщую), яка має бути (должна быть) прийнята іншими. Звідси (отсюда) його агресивність і нетерпимість до інших поглядів (взглядов)… Будьте напасниками і здобувцями (агрессорами и захватчиками), поки не зможете бути володарями і посідачами (властителями и владельцами). Воля життя є однозначна з жадобою панування… Суть життя— це посідати і панувати (владеть и господствовать); суть — боротьба за перевагу (превосходство), за зріст (рост) і поширення, за могутність, бо жага могутності, це власне жага життя (ибо жажда могущество и является, по сути дела, жаждой жизни)… Людський рід, хоч і отарна (стадной) порода, все ж таКи завжди був і тепер лишається (всегда был и теперь остается) ще хижацькою (хищной) породою… Закон природи є право сили, експансія — не тільки самоутвердження власної (своей) волі до життя, а й заперечення її (отрицание, неприятие её) в інших… Воля життя і воля влади (стремление к власти) перемінюються в волю війни… Воля війни між націями вічна. Вічна є війна… Природа та історія не знають рас агресивних і неагресивних, лише (а только) раси сильні і слабкі. Раси сильні — визволяються, коли вони підбиті (ослабли), і розширюються коштом (за счет) слабших, коли є вільні…».

И так далее. На сотнях страниц идет бесконечная вариация на тему: «Человек человеку — волк», причем этот тезис перенесен на уровень межгосударственных и межнациональных отношений и возведен в ранг Абсолютной Истины. Без тени смущения Донцов называет в качестве основных «вимог чинного націоналізму» (требований активного, действенного национализма) «романтизм, догматизм, ілюзіонізм, фанатизм і «аморальність». Да, слово «аморальность» поставлено им в кавычки, но, как видно хотя бы из приведенных выше высказываний, кавычками Донцов хотел лишь усилить выражение своего презрения к «слабакам», которые ищут себе жалкое утешение в нормах общепринятой морали.

Идеи Донцова легли в воспаленное сознание галичанских националистов, как патроны в обойму. Да, кстати, при вступлении в ОУН новообращенный приносил клятву верности, положив руку не на Евангелие, не на распятие, не на Устав организации, не на Конституцию будущей суверенной Украины, не на горсть родной земли, а на… револьвер! В январе — феврале 1929 г. в Вене состоялся учредительный Съезд (1-й Великий Сбор, ряд авторов использует термин «1-й Конгресс»), на котором была создана Организация украинских националистов (ОУН). Во главе ОУН стал все тот же Евген Коновалец (УВО еще некоторое время просуществовала в неофициальном статусе «вооруженного крыла» движения). В обращении Съезда к украинскому народу, в частности, было сказано:

«…Повнеусунення (полное устранение, изгнание) всіх займанців (захватчиков) з українських земель, що наступить в бігу національної революції, відкриє можливості для широкого розвитку Української Нації в межах власної держави (в границах собственного государства)… У своїй зовнішньо-політичній чинності (внешнеполитической деятельности) Українська Держава стремітиме до осягнення меж (установления границ), що охоплюють (которые охватывают) всі українські етнографічні терени… Лиш національна диктатура, витворена в ході національної революції, зможе забеспечити внутрішню силу Української Нації…».

Для того чтобы по достоинству оценить, что именно пообещали будущие творцы «национальной диктатуры», каких «займанців» вознамерились они «полностью устранить с украинской земли», следует принять во внимание, что под «украинскими этнографическими землями» лидеры ОУН понимали не только всю без изъятия территорию сегодняшней Украины (с Крымом, Одессой и Донбассом), но и Перемышль, Холм, часть Люблинского воеводства в Польше, Брест и Пинск в Белоруссии, Курск, Воронеж, Таганрог, Ставрополь, Краснодар в России. В некоторых официальных заявлениях границы описывались совсем просто: «от Дуная и Карпат до Каспия».

Слово «диктатура» также было использовано не для красоты речи. В п. 16 Постановления Великого Сбора читаем: «Організація Українських Націоналістів побудована на засадах (построена на принципах) всеукраїнства, надпартійності і монократизму». Все три сводятся к одному, и на современном политическом языке это называется «тоталитаризм». Один из главных на тот момент идеологов ОУН (к слову говоря, сын униатского священника) С. Ленкавский составил текст «Декалога», в котором в форме «десяти заповедей», обращенных к участнику движения, в яркой и доступной форме были сформулированы основные принципы и задачи. Прежде всего провозглашалось: «Здобудеш Українську Державу, або загинеш у боротьбі за неї». Пунктом (грех и назвать-то такое «заповедью») седьмым стояло: «Не завагаєшся виконати найбільший злочин, якщо цього вимагатиме добро Справи (не остановишься перед совершением наитягчайшего преступления, если того потребуют интересы Дела)». Пункт восьмой: «Ненавистю і підступом прийматимеш ворогів Твоєї Нації (ненавистью и вероломством одолеешь врагов твоей нации)».

Была установлена и форма «большого националистического приветствия» — правая рука с открытой ладонью, поднятая вверх. Обращение: «Слава Украине!», ответ: «Слава вождю!» (много позднее, после гибели Коновальца и раскола организации на мельниковцев и бандеровцев, бандеровцы, которые не признавали Мельника в качестве «вождя», ввели в качестве ответа «Героям слава»). В августе 1939 г., когда возник вопрос о том, что немцы, разгромив Польшу, может быть, разрешат ОУНовцам создать на ее обломках какую-то «мини-Украину», Мельник и Сцыборский экстренно составили текст Конституции будущей державы. Начиналась она так: «Украина является суверенной, авторитарной, тоталитарной, профессионально-сословной державой». Во главе «суверенной тоталитарной» Украины должен был стоять назначаемый пожизненно Вождь Нации, имеющий право созывать и распускать правительство и парламент, причем в своих действиях Вождь несет ответственность только «перед Богом, историей и собственной совестью».

Есть такая хорошая поговорка: «Если птица ходит, как утка, плавает, как утка, и крякает, как утка, то это — утка». Как же должна называться организация, которая пропагандирует культ силы, открыто воспевает агрессию, экспансию, межнациональную вражду и войну? Не имея к тому ни малейших полномочий, начинает вещать от имени «всей нации»? Готовится к насильственному захвату власти? Обещает установить диктатуру несменяемого «вождя» и провести тотальные этнические чистки? Не существует ли некий общеизвестный термин, которым принято обозначать подобные организации и движения?

Молчат нынешние апологеты бандеровщины, молчат и не дают ответа. Или, напротив, истошно вопят, демонстрируя возмущение оскорбленной невинности — совсем как воспитанницы пансиона благородных девиц, которым показали голую лошадь. А иные идут еще дальше, пускаются «во все тяжкие», начинают фальсифицировать документы — в результате в конце 60-х годов, в среде канадской украинской эмиграции, сочиняют «новый декалог», в котором вместо откровенно «хижацького» пункта семь («совершишь наитягчайшее преступление») появляется вполне вегетарианское «выполнишь наиопаснейшее задание»…

Отдадим должное галичанским фашистам — они своего идейного «родства» не стеснялись, соратниками и единомышленниками не брезговали. Еще в 1923 году в издаваемом УВО журнале «Литературно-научный вестник» Д. Донцов публикует статью под названием «Чи ми фашисти?», в которой всецело одобряет «політичний і морально-психологічний дух» этой новой (на тот момент) общеевропейской заразы. В формате литературного приложения к «Вестнику» («Книгозбірня Вісника») была выпущена серия брошюр, рассказывающих о боевом пути лидеров европейского фашизма. Вот некоторые названия: «Муссоліні — людина і чин», «А. Гітлер», «Вогнистий хрест — полковник ля Рок» (это про несостоявшегося французского «фюрера»), «Франко — вождь еспенців».

В предисловии к брошюре про Муссолини Донцов пишет: «Своїм чином (действием, порывом) очистив він народ від розкладаючих (разлагающих) сил інтернаціональності і рідної колтунерії, а Італію з країни-провінції зробив нацією, без якої не сміє нічого важного статися на нашім континенті, а подекуди й поза ніш…».

Упомянутый выше Мыкола Сцыборский в 1935 г. написал большую книгу «Нациократия», где был 4-й раздел под названием «Фашизм». На этих страницах просто гремит торжественный гимн фашизму:

«Фашизм та інші націоналістичні рухи (движения) відкрили забутий світ великих ідей; в основу своєї чинності (деятельности) вони поклали здорові принципи авторитарності проводу (руководства) нації, гієрйрхії, обов'язку (долга) й дисципліни. На цих ідеях і принципах оперта їх велика місія лікарів хворої епохи… Диктатура є тим творчим, мобілізуючим і виховуючим (воспитывающим) фактором, що пориває за собою більшість (увлекает за собой большинство) і твердою рукою скеровує її (руководит им) до розбудови (построения) духових і реальних цінностей. Не признавати цього можуть лише сліпці, або озлоблені прихильники (приверженцы) старих, збанкротованих талмудів…».

Правды ради надо отметить, что в какой-то момент Сциборский вспоминает про свою любимую «незалэжность» и уточняет: «Український націоналізм, признаючи за фашизмом велику історичну заслугу, і дійсно (действительно) наближаючись до нього своїм ідеологічним змістом (содержанием), є водночас рухом наскрізь оригінальним (является в то же время движением насквозь оригинальным) і ні від кого незалежним. Він орієнтується лише на завдання власної (задачи своей) нації…».

К сказанному остается лишь добавить, что в апреле 1941 г. на 2-м Великом Сборе (Съезде) бандеровской ОУН в качестве символа движения был принят черно-красный флаг (у германских нацистов — черная свастика в белом круге на фоне красного знамени), а после т. н. «восстановления независимости» (30 июня 1941 г.) самозванное «правительство» Я. Стецько 4 июля 1941 г. разослало приветствия Адольфу Гитлеру, Герману Герингу, Иоахиму Риббентропу, Бенито Муссолини, Франциско Франко и Анте Павеличу (главарь хорватских усташей). Весь «фашистский интернационал» в сборе, никого не забыли…

Стоило ли в рамках небольшой статьи уделять столь много места и времени обсуждению идеологии и фразеологии галичанского фашизма? Не лучше ли было сразу же начинать рассказ о «боях-пожаршцах»? Убежден, что без хотя бы минимального знакомства с историей создания и идеологией ОУН невозможно понять всю дальнейшую эволюцию украинского национализма. В частности — по достоинству оценить тот ошеломляющий, небывалый «поворот на 180 градусов», произошедший на рубеже 43–44 годов. Организация, построенная на идеях «вождизма», террора, тоталитарной диктатуры и национальной вражды, декларирует вдруг принцип равенства всех граждан Украины без различия национальности и вероисповедания, да еще и дополняет его розкладаючими лозунгами личной свободы, свободы совести, слова, печати и собраний. Что это с ними случилось? Был ли искренним этот, едва ли не единственный в истории, молниеносный поворот от проклятий и глумления над идеалами свободы и демократии к их прославлению?

Зная предысторию бандеровского движения, памятуя об его исходных идеологических основах, мы без труда, находим ответ на эти, вопросы. Ответ предельно прост — для бандеровских лидеров понятия «искренний» не существовало вовсе. С тем же успехом можно было обратиться к дальтонику с вопросом о том, какие обои ему больше нравятся: нежно-розовые или небесно-голубые… Какая «искренность» могла быть у людей, воспитанных в духе «фанатизма, догматизма, иллюзионизма и аморальности»? Трудно ли было им произнести «полезные» слова, если 15 лет назад они уже дали клятву совершить в «интересах дела» найбільший злочин и сокрушать своих врагов «ненавистью и вероломством»?

Ну, а те, кому такой вывод кажется необоснованным (или даже оскорбительным по отношению к «борцам против сталинской тирании»), пусть ответят на два простых вопроса. Сменились ли после 3-го Чрезвычайного Сбора (август 1943 г.) лидеры движения? Осудили ли они свои прежние взгляды, программы и действия? Или замечательный лозунг «Свобода народам! Свобода человеку!» выдвинули те самые деятели, которые чуть раньше приняли программу «повнего усунення всіх займанців з українських земель», да так здорово преуспели в осуществлении этого самого усунення, что были залиты кровью невинных жертв не по локоть даже, а по самую макушку? И, наконец, самый главный критерий — черт с ними, со словами и программами, изменились ли вслед за словами дела бандеровцев?

Вот теперь самое время обратиться к истории дел. Про деятельность ОУН в 30-е годы (постоянное провоцирование польских властей с целью «поддержания масс в состоянии революционного кипения», разорванные и втоптанные в грязь польские флаги, избиения польских учителей, выстрелы из-за угла, «экспроприации», теракты против польских чиновников, постоянный поиск и убийства «изменников» среди своих, убийства «пособников польских оккупантов» из числа здравомыслящих украинских интеллигентов) написано немало, все интересующиеся без труда найдут соответствующую литературу. В самом кратком изложении напомним, что реакция польских властей была вполне предсказуемой: тысячи украинцев были арестованы, сотни крестьянских хат сожжены в ходе «зачисток», проводившихся польской жандармерией в украинских селах во время т. н. «пацификации» («замирения») 1930 года (правда, по версии польских историков, «пацификация» была вызвана волной массовых поджогов польских крестьянских хозяйств). Вершиной «достижений» боевиков ОУН стало убийство 15 июня 1934 г. министра внутренних дел Перацкого.

Как видим, убийство Перацкого и убийство Кирова произошли в одном и том же году. Вполне сопоставимым был административный «вес» этих чиновников. Схожими были даже обстоятельства убийства (Перацкий безо всякой охраны приехал на обед в варшавском ресторане, когда к нему подошел террорист Мацейко и трижды выстрелил в министра из пистолета). Совершенно различными были последствия. В сталинском СССР в тот же (не на следующий!) день, 1 декабря 1934 г., было принято Постановление ЦИК «Об особом порядке ведения дел о террористических актах». Срок ведения дела сокращался до 10 дней, суд рассматривал обвинение без участия сторон (прокурора и адвоката), приговор к расстрелу обжалованию не подлежал и немедленно приводился в исполнение. Фактически это была чуть прикрытая фиговым листком законности «лицензия на отстрел».

В панской Польше дело об убийстве министра внутренних дел рассматривалось в открытом судебном процессе, который растянулся на 56 дней, превратился в грандиозное политическое шоу и привлек внимание «всей прогрессивной общественности». В результате ни один из 12 подсудимых (сам Мацейко благополучно бежал за границу и мирно прожил в Аргентине до 1966 года) — в их числе были Степан Бандера (25 лет) и Мыкола Лебедь (24 года) — не был казнен; все они получили длительные срока тюремного заключения, Бандера и Лебедь были приговорены к пожизненному заключению.

Чешская полиция (до того весьма снисходительно относившаяся к нахождению структур ОУН на ее территории) арестовала в Праге одного из крупных функционеров движения, Емельяна Сеныка, у которого был изъят архив ОУН, содержавший учетные дела 2000 активистов и финансовые документы организации; все это было передано в распоряжение польских властей (по другой, менее распространенной версии, польская полиция захватила архив ОУН с помощью внедренного в организацию осведомителя, а история про «чешскую полицию» была вымышлена в целях дезинформации). Сразу же после убийства Перацкого в местечке Береза-Картузска (Брестская область современной Белоруссии) был создан концлагерь, в который без суда и следствия, простым решением административных властей направляли на 3-месячное «перевоспитание» посредством побоев и изощренных издевательств активистов ОУН и подпольной компартии Западной Украины; всего до начала германо-польской войны через этот концлагерь прошло более 3 тыс. человек. В 1938 г. в Роттердаме был убит (как считается, агентом НКВД Судоплатовым) Евген Коновалец. В целом руководящим структурам и боевому активу ОУН был нанесен серьезный удар, и организация имела немалые шансы навсегда исчезнуть во мраке истории.

Начавшаяся 1 сентября 1939 г. война перевернула все. Польша, против которой украинские националисты вели многолетнюю борьбу, исчезла с политической карты мира за один месяц. Из полуразрушенной немецкими бомбами тюрьмы в Бресте бежал (ушел) С. Бандера и его «подельники». Галичина и Волынь были оккупированы советскими войсками и торжественно присоединены к «братской семье советских народов» — так галичане впервые в истории оказались в составе государства со столицей в Москве. В сравнении с методами, при помощи которых органы НКВД приводили Западную Украину к «общесоюзному знаменателю», репрессии бывших польских властей могли показаться нестрогим выговором в детском саду…

В ОУН начался острый внутренний кризис. После гибели Коновальца на роль «вождя» был назначен Андрей Мельник — давний соратник и близкий друг Коновальца (их жены были родными сестрами). Возможно, на принятие решения повлияла и позиция главы униатской церкви (польского графа по происхождению) митрополита Шептицкого — фигуры в Галичине чрезвычайно влиятельной (Мельник не просто был знаком с Шептицким, но и одно время работал управляющим в его имении). Вышедшие на свободу «молодые герои» не согласились с тем, что «старые функционеры», прохлаждавшиеся в сытой и безопасной эмиграции, оказались во главе движения. Как это всегда бывает в подобных организациях (т. е. подпольных военизированных структурах, принципиально отвергающих демократические методы управления и согласования интересов), конфликт вылился в раскол со взаимными обвинениями в «предательстве идеалов» и «провокаторстве». В феврале 1940 г. сторонники Бандеры провозгласили создание новой, «революционной» партии. К началу 1941 года бандеровская ОУН(б) и мельниковская ОУН(м) существовали фактически как две отдельные, конкурирующие и во многом враждебные друг другу экстремистские организации.

Вооруженное подполье требует денег, и немалых. В отличие от современных афганских талибов или бирманских «маоистов», ОУНовцы не могли финансировать свою деятельность за счет продажи героина и мака-сырца. В таких обстоятельствах сотрудничество со спецслужбами иностранных государств, враждебных Польше, было вполне естественным и предсказуемым. В межвоенный период главным финансовым спонсором галичанских фашистов была Литва (что, в частности, было подтверждено и документами «архива Сеныка»), а сам Е. Коновалец до конца своей жизни имел литовское гражданство, что и позволяло ему беспрепятственно перемещаться по Европе.

Контакты со спецслужбами Германии (сначала — веймарской демократической, затем — гитлеровской) начались еще в 1923 г. и были весьма «плодотворными» — в немецких разведшколах было подготовлено несколько сотен боевиков, а суммарный объем финансовой помощи (с 1923 по 1938 год) некоторые авторы оценивают в 5 млн марок. С другой стороны, после убийства Перацкого немецкая полиция по первому же требованию польских властей арестовала и депортировала в Польшу М. Лебедя, арестовала и заключила в немецкую тюрьму еще одного активиста ОУН, тесно связанного с германскими спецслужбами, Рико Ярого (уроженец Австрии, немец по отцу и венгр по материнской линии).

На этапе подготовки к советско-германской войне (насколько можно судить по документам ОУН и мемуарам его активистов, в неизбежности скорой войны между партнерами по пакту Молотова — Риббентропа никто даже не сомневался) сотрудничество между всеми группировками украинских националистов и немецкими спецслужбами резко активизировалось. Значительно возросло и финансирование — за один только 1940 год обе фракции (ОУН(м) и ОУН(б)) получили более 5 млн марок. В тренировочных лагерях абвера (военная разведка) на территории Германии и Австрии были подготовлены два разведывательно-диверсионных батальона (иногда их называют «легионы»), укомплектованные активистами бандеровской ОУН. Батальоны, получившие название «Роланд» и «Нахтигаль» (соловей), были организационно подчинены немецкой военной разведке (а вовсе не СС, как иногда ошибочно пишут), обмундированы в стандартную форму вермахта, но с двумя особыми эмблемами: жовто-блакитной нашивкой на рукаве и «трезубом Владимира» на кокарде.

С точки зрения митинговой риторики факт получения немецких денег, да еще и службы в немецких диверсионных частях, исключительно «ценен». Неудивительно, что советская пропаганда эти обстоятельства усиленно педалировала, а апологеты бандеровщины — столь же усиленно и неуклюже маскировали. Я же не считаю уместным придавать этим частностям решающее значение — не они определили «лицо», цели и задачи галичанских фашистов. Ульянов (Ленин), скорее всего, получал немецкие деньги, но сводить грандиозное явление большевистской революции в России к «проискам немецких агентов» просто смешно. Да и всенародно любимый Штирлиц носил немецкую форму (да еще какую — черную форму СС, а не скромную серо-зеленую гимнастерку вермахта, которую носил Шухевич), разъезжал по Берлину в немецкой машине и зарплату в кассе PCXА получал отнюдь не в рублях…

Очень бы хотелось современным политическим наследникам бандеровщины представить своих кумиров в роли эдаких «штирлицев», которые ловко обманули беспечных немцев, втерлись в доверие, а на самом-то деле… Но, увы и ах — даже под электронным микроскопом невозможно обнаружить хотя бы одну песчинку, которую бойцы «Нахтигаля» всыпали в мотор немецкого танка, да и разведывательных донесений, направленных ОУНовскими «юстасами» в лондонский (вашингтонский, московский) «Центр», в природе не существует, зато существуют пухлые тома документов, свидетельствующих о разведывательной (в интересах Германии, разумеется) деятельности бандеровского подполья на территории Польши и СССР. Поэтому, вдохновляясь предписанным Д. Донцовым принципом «иллюзионизма», они пошли другим путем: оказывается, бандеровцы не обманывали немцев, а, напротив, сами были ими подло обмануты; оказывается, лидеры ОУН надеялись на то, что замена советских «оккупантов» на немецких осчастливит украинский народ, но обманулись в своих лучших чувствах…

Мне эти рассуждения всегда казались чем-то непостижимым. Ведь не в Новой же Зеландии находились в 1940–1941 гг. бандеровские лидеры, а на территории оккупированной немцами Польши; «новый порядок», который устанавливали гитлеровцы в порабощенной Европе, видели они с самого близкого расстояния. И ничего не увидели? Ничего не поняли? Ни о чем не догадались? Впрочем, на все эти вопросы есть вполне конкретный ответ. Его дал самый авторитетный знаток истории бандеровского движения — сам Степан Бандера. В июле 1948 г. в Западной Германии отдельной брошюрой была опубликована его статья под названием «Слово до українських націоналістів-революціонерів за кордоном». В ней прямым текстом, безо всяких экивоков сказано:

«3 весною 1941 року, напередодні вибуху німецько-совєтської війни стали очевидними гітлерівські плани супроти України:., запрягти до свого імперіялістичного воза, а потім зробити з України терен колонізації, господарської (хозяйственной, экономической) експлуатації і джерело (источник) невольничої робочої сили». И чуть далее: «Було ясно, що гітлерівська Німеччина не думає позитивно ставитися до справи (до дела) державної самостійносте України».

Согласитесь, такой текст отлично смотрелся бы и на первой полосе газеты «Правда». Но, разумеется, с одним необходимым дополнением — надо же поставить на место те слова, которые я коварно скрыл от читателя, заменив их троеточием. А слова эти вот какие: «підманути туманними кличами и обіцянками». Вот, оказывается, в чем дело! Підманули проклятые, с ума с розума свели наивного и доверчивого Бандеру; так затуманили ему голову, что он приказал своим соратникам с оружием в руках поддержать колонизаторов, которые (что уже весной 1941 года стало для Бандеры очевидным!) намеревались превратить Украину в «зону эксплуатации и источник подневольной рабочей силы».

Все понятно, одно непонятно — чем? Чем, какими именно «обіцянками» ввели немцы Бандеру в такой соблазн? Что и, главное, кому они обещали? К настоящему времени опубликованы многотомные сборники документов бандеровского движения, написаны десятки пухлых монографий, защищены сотни диссертаций, опубликованы многие тысячи статей — и хоть бы одна бумажка, один обрывок чьих-то воспоминаний с ответом на простой и наиочевиднейший вопрос: «Что хорошего обещали сделать немцы для украинского народа?».

Именно так — для украинского народа, а не для самозваных «вождей» хижацкой породы, охваченных необузданным желанием посідати і панувати (владеть и господствовать). Прозвучали ли с немецкой стороны хотя бы обещания — обещания построить на Украине (за немецкий счет, разумеется) еще парочку ДнепроГЭСов и «Запорожсталей», наладить производство дешевых «Фольксвагенов» на бывшем танковом заводе в Харькове, выстроить 100 млн квадратных метров благоустроенного жилья (примерно столько было построено после войны в советской Украине), предоставлять ежегодно 10 ООО стипендий для обучения украинской молодежи в университетах Германии (думаю, что не меньшее число украинцев ежегодно получали высшее образование в советских вузах)… Молчат апологеты бандеровщины, не дают ответа.

Затянувшуюся неловкую паузы позвольте заполнить анекдотом, старым еврейским анекдотом. Прибегает маленькая девочка со двора в дом, вся в слезах, и кричит:

— Мама, мама, там… на улице… злые мальчишки кошечку мучают!

— Ах, они негодники! Не плачь, доченька, я их сейчас прогоню.

— Да, мама, прогони, прогони их скорей! Я сама хочу её муууучить…

Уместна ли столь оскорбительная аналогия между намерениями «доброй» девочки из анекдота и планами вполне, к несчастию, реальных лидеров ОУН? В поиске ответа на этот вопрос вернемся к истории реальных событий.

«Зігнано (согнано) було людей, мабуть, більше сотні—української інтеллігенції. Кажу «зігнано» тому, що це був перший день вступу німців до Львова. У місті лунали постріли, здалека чувся гуркіт гармат (в городе звучала перестрелка, издалека слышался грохот пушек). Люди побоювалися виходити на вулицю, а ті, що виходили, не відривались далеко від дому. Серед присутніх (присутствующих) нимало було (немало было) греко-католицьких священиків, зібраних зусиллями бандерівського капелана отця Івана Гриньоха. Представником митрополита був коадютор Иосиф Сліпий, який поводив себе тут чи не як протектор тих, хто скликав цю нараду (собрание). Виявилось, що це непроста нарада. Оголошено було, що всі ми приступі (присутствующие) являємо собою «народні збори», які мають проголосити утвердження української держави і затвердити «уряд» (правительство), сформований за вказівками Степана Бандери якимось (каким-то) Ярославом Стецьком…

Слово взяв голова «уряду» (глава правительства) Ярослав Стецько — миршавенький (невзрачный) чоловічок, який, не вміючи себе тримати на людях (не умеющий держать себя на людях), тремтячим (дрожащим) голосом зачитав Акт проголошення «державної соборної самостійної України» і проголосив, так би мовити (так сказать), декларативну заяву «уряду». З того, що оголошував і говорив цей миршавий чоловічок, який іменував себе головою «уряду», запам'ятались дві особливості: неперевершена (непревзойденная) хвалебність німецькому фюреру і його непереможному (непобедимому) воїнству, і погрози, страшні погрози всім, хто виявляє непокору «урядові» «української держави», який, говорив Стецько, «буде діяти в єдності з Великонімеччиною фюрера».

«Політику ми будемо робити без сантиментів, — намагаючись взяти застрашливий тон, цілком серйозно провістив (объявил) миршавий чоловічок. Ми винищемо всіх, без винятку, хгао ставатиме нам на перешкоді (уничтожим всех без исключения, кто будет нам вредить). Керівниками (руководителями) всіх галузей (сторон) життя будуть українці і тільки українці, а не вороги-чужинці: москалі, поляки, євреї, Наша влада (власть) буде політичною і воєнною диктатурою ОУН, диктатурою, для еорсе/е страшною і навблаганною (неумолимою)…».

Так в своих послевоенных воспоминаниях доктор богословия Гавриил Костельник описывает то самое событие, которое бандеровцы и их политические наследники считают величайшим достижением — провозглашение Акта восстановления украинской государственности от 30 июня 1941 г. Но, быть может, память подвела отца Гавриила, и никаких восхвалений в адрес «фюрера» Великой Германии и его «непобедимого войска» в тот день не прозвучало? Может быть, как пишут иные, потерявшие остатки всякого стыда авторы, «с первых дней гитлеровской оккупации ОУН, руководимая С. Бандерой, повела против них активную подпольную борьбу»?

Обратимся к документам, к той самой «Декларации правления украинской державы», которую тремтячим голосом зачитал миршавий чоловічок. Там, в частности, было сказано:

«Нова Українська Держава, базуючись на повній суверенности своєї влади, стає добровільною в рамці нового ладу (порядка) Європи, який творить вожд німецької Армії й німецького народу Адольф Гітлер. Ми мали змогу доконати (имели возможность осуществить) акту відновлення нашої державности саме завдяки (именно благодаря) повідом Славної Німецької Армії, яка під проводом (руководством) свого великого вождя вийшла на боротьбу за цей новий лад. Виходячи з цієї основи, повязуючи дальше до міждержавного акту з 1918р. (здесь авторы Декларации ссылаются на Брестский мирный договор 1918 г., одним из участников которого была Украина), до почувань (чувств) найглибшої приязні, які має український загал (общество) у відношенні до Німецької Армії та світоглядових (мировоззренческих) іідеологічнихзаложень Українського Революційного націоналізму, Нова Українська Держава і її Влада стають у процес будівництва (построения) нового ладу в Європі і цілому світі…».

С неприличной поспешностью поделив портфели в «правительстве» несуществующего государства и заявив о готовности принять участие в построении фашистского «нового порядка» во всей Европе (и даже в цілом світі), бандеровцы не озаботились восстановлением минимального порядка в охваченном массовым безумием городе. Львов переживал в июне 41-го страшные дни. 23–25 июня в городе шли настоящие уличные бои между частями отступающей Красной Армии и вооруженными отрядами украинских националистов. Уходя из города, палачи НКВД уничтожили во Львовских тюрьмах (судя по отчету начальника тюремного управления НКВД Украины капитана госбезопасности А.Ф. Филиппова от 12 июля 1941 г.) 2464 заключенных. В весьма сдержанном (количество жертв в нем было даже значительно занижено), для нужд пропаганды отнюдь не предназначенном, немецком документе (донесение штаба 49-го горнострелкового корпуса в штаб 17-й армии от 12.00 01.07.41 г.) эта «эвакуация по 1-й категории» была описана так:

«После вступления немецких войск 30.6.41 во Львов в трех тюрьмах города были обнаружены несколько сот трупов мужчин и женщин, которые были убиты в течение последних дней. Так, в подвалах военной тюрьмы Львова только в одной камере были обнаружены около 120 трупов мужчин и женщин, сложенных друг на друга…В камерах тюрьмы ГПУ также находится много убитых, точное количество которых не могло быть установлено, так как вход в эти камеры замурован. Как показал осмотр обнаруженных трупов, убийству предшествовали сильные пытки и истязания. На всех частях тела трупов имеются тяжелые ранения от ударов и уколов. У некоторых трупов были раздавлены и переломаны пальцы рук и ног…».

Выражаясь «высоким штилем», вошедшим 30 июня во Львов бандеровским активистам следовало бы с молитвой и надлежащими воинскими почестями проводить в последний путь своих замученных соратников.

Выражаясь предельно цинично и грубо, следовало незамедлительно, во избежание вспышки эпидемий, захоронить тысячи разлагающихся на 30-градусной жаре трупов (из рассказов очевидцев известно, что над городом висел страшный трупный смрад, а в районе тюрем находиться без противогаза было просто невозможно). Вместо это Стецко и К°, охваченные восхваляемой Д. Донцовым жадобою панування, поспешили согнать сотню ничего не понимающих, почти случайных людей и объявить себя «урядом».

Сразу же после занятия Львова немецкими войсками (в рядах которых был и батальон «Нахтигаль» под командованием Романа Шухевича) в городе начались массовые убийства евреев и представителей польской интеллигенции. Слово «погром» в данном случае будет едва ли уместным. «Ці страшні події не були справою диких, паяних солдатів. Я відніс враження (вынес впечатление), що все діялося в організований спосіб, все докладно діялося, як в машині», — пишет один из очевидцев событий. Вопрос об участии/неучастии в этом преступлении батальона «Нахтигаль» и его командира многие десятки лет остается предметом ожесточенных, непримиримых споров. Не отвлекаясь на них (желающие могут ознакомиться с обширной литературой по этому вопросу) и признавая, что убедительных доказательств причастности Шухевича к массовым убийствам во Львове предъявлено не было, следует отметить, что даже самые благосклонные к бандеровцам авторы не смогли найти и каких-либо следов того, что «уряд Стецька» хотя бы попытался прекратить зверские бессудные убийства. Ничего подобного — мысль о том, что вожделенная влада сопряжена с ответственностью за жизнь подданных, была им столь же чужда, как и бежавшим из города коммунистам.

Несмотря на бесконечные славословия и заверения в преданности, несмотря на плакаты и листовки с лозунгом «Heil Hitler! Слава Гітлерові!», расклеенные бандеровцами по всему городу, немцы были крайне возмущены фактом самовольного, не согласованного с Берлином создания «правительства». Свою позицию они выразили предельно ясно: «Мы не позволим, чтобы на территории, занятой ценою крови немецких солдат, появлялись самозваные «правительства». На мой взгляд, позиция вполне логичная. С другой стороны, нет никаких оснований преувеличивать значение и, главное, последствия возникшего конфликта. Несмотря на позднейшие усилия бандеровских пропагандистов «притянуть за уши» события сентября 41 — го к 30 июня, никаких «зверских репрессий» со стороны немецких властей в ответ на самоуправство Стецко и К⁰ не последовало.

9 июля Стецко был арестован и доставлен во львовское гестапо, где его (как он сам пишет в своих послевоенных воспоминаниях) не били и не пытали, а «принесли на ужин какао с хлебом», после чего отвезли в Краков и оттуда — в Берлин, в распоряжение полковника абвера Е. Штольце. Там Стецко «воссоединился» с Бандерой, также доставленным под конвоем из Кракова в Берлин. В течение нескольких дней сотрудники абвера словами, безо всякого рукоприкладства, объясняли лидерам ОУН(б), что место лакея — в лакейской. 15 июля их в целости и невредимости освободили, но с обязательством не покидать Берлин. Скажем прямо — несравненно более жестоким способом обошлись с собачонкой Муму, которая своим невинным лаем нарушила покой капризной и жестокой барыни… Бандеровцы урок поняли и начали засыпать немцев покаянными письмами.

14 августа они написали очередной «меморандум», который по стилю своему напоминает задание из школьного учебника грамматики, в котором ребенок должен освоить правила спряжения глагола «співпрацювати» (сотрудничать):

«Для ОУН співпраця з Німеччиною не була справою порожніх слів (слов); співпрацю здійснено протягом років (в течение многих лет) великими і тяжкими жертвами. ОУН сама повела боротьбу за державну незалежність України на тлях (по пути) співпраці з Німеччиною; за це вона сама несе повну відповідальність перед українською історією. ОУН і надалі (и далее) намагатиметься працювати на відбудову Української держави шляхом співпраці з Німеччиною… ОУН захищає (отстаивает) свою концепцію визволення України та відновлення Української держави у співпраці з Німеччиною, у відвертій та щирій (в открытой и искренней) співпраці… Німеччина повинна бути зацікавлена (должна быть заинтересована) в тому, щоб співпрацювати з ідейними, динамічними українськими силами, котрі спричинилися (пришли к) до цієї співпраці з ідейних, політичних і патріотичних причин…».

Особенно старался Стецко, который чувствовал себя главным виновником. Не ограничившись «меморандумом», он решил сообщить немцам свое жизненное кредо в пространном тексте под названием «Мій життєпис». То была не обычная, канцелярская автобиография, а приторно-льстивая «клятва верности» фашистским идеям:

«…В політичній площині стою на становищі (на позиции) монопартійного и авторитарного устрою України; в соціальній площині — національного солідаризму, що стоїть близько до націонал-соціялістичної програми… Стою на становищі винищення (уничтожения) жидів і доцільности (целесообразности) перенести на Україну німецькі методи екстермінації жидівства… Я вважаю (признаю), що в теперішній світовій (мировой) війні вирішується на давні часи доля України, і свідомий того (осознаю то), що лише через перемогу (победу) Німеччини можлива є відбудова (строительство, создание) Суверенної і Соборної Української держави… Стоїмо на становищі повної, яка тільки буде необхідна (необходима) для Німеччини, господарської підтримки (экономической поддержки) всіма можливими заходами (всеми возможными способами) з боку України, бо тут іде про спільний успіх (ибо тут речь идет про общий успех), чи то неуспіх. Тим більше, що величезні жертви, які поносить німецька армія в боротьбі з Москвою, ми свідомі (и мы это осознаем), мусять знайтирекопензату (должны получить компенсацию) для німецького народу. Суверенна Соборна Українська держава цю рекомпензату дасть і є зобов'язана дати…».