Приемный покой Соломатина Татьяна

Предчувствия Машу не обманули. Дверь открыла мать. В ответ на сдержанное Машино приветствие и Женькино улыбчивое: «Здравствуйте!» – она сквозь презрительно поджатые губы процедила, ткнув в его сторону остреньким подбородком:

– Кто это?

Удивительнейший феномен, известный наверняка не одной Маше Поляковой. Её мать, образованная и очень приветливая с совершенно посторонними людьми женщина, «приятная во всех отношениях», была удивительно нелюбезна с близкими. Что же касается Маши, стороннему наблюдателю могло показаться, что та её ненавидит. А между тем любила же.

Но «странною любовью». Выяснять, что к чему и как, Маша уже более никогда не собиралась. Двери всегда открыты. Но лишь для тех, кто не будет заходить в грязных сапогах в уютный будуар твоей души, бряцая орудиями морально-нравственных пыток.

– Я – будущий муж вашей дочери. – Женька решительно перебил открывшую было рот Машу. – Очень рад с вами познакомиться.

– Муж, объелся груш. И давно вы того-этого… познакомились? – спросила мать, вложив в слова «того-этого» как можно больше сарказма и включив функцию «жестикуляция» для большей убедительности, чтобы никто не сомневался, что конкретно имеется в виду.

– Да пару часов назад, – соврал под удивлённые взгляды Маши всё сразу понявший Женька.

– А-а-а…

Далее, пока мама, пытаясь упасть в обморок, изрыгала суровые бесстрастные обвинения вкупе со страстной, во всех смыслах, характеристикой в адрес его будущей жены, Женька выудил притаившегося в дебрях многокомнатной квартиры папу и с его помощью сам нашёл в каких-то коробках требуемый документ.

На всё ушло минут пять. Как только искомое было найдено, он тут же решительно схватил Машу, отпускающую колкости в ответ на чудовищные обвинения родной матери, за шиворот, сказал всем: «Прощайте, родные!» – и, выскочив в подъезд, зашёлся в хохоте. Мария Сергеевна, еле успев перевести дух от быстрой смены обстоятельств, выпалила:

– Ты самый прекрасный мужчина на свете!

– Я знаю.

– Вот нахал. Но это действительно было красиво.

И практически безупречно эффективно! Мне бы она могла бумаженцию и не отдать. А то и вовсе порвать. Не драться же с родной матерью?

– Ну, на этот случай всегда есть архивы.

– Да я не только об этом. Один-единственный раз за всю свою жизнь я привела домой парня. Смешно, но это был даже не мой парень. Просто одногруппник проводил домой, потому что время было позднее, а я пригласила «зайти на минутку» из вежливости. На него набросились так, как будто он меня обрюхатил и бросил. Мальчик, по-моему, даже не понял, что к чему. Честно говоря, он был в шоке. Вместо: «Здравствуйте! Не хотите ли чаю?» – на него с порога начали орать. Самое милое, что сказали в мой адрес: «Проститутка!» Я тогда вообще ещё девственницей была. Хотя моя милейшая матушка полагает, что я занимаюсь этим самым лет с тринадцати. – Машка вздохнула. – Как противно. Я в этом доме всё время должна что-то доказывать. В доме, где близкие люди должны меня любить только по факту моего существования. Это грустно, но уже совершенно не важно. Но как вспомню лицо этого несчастного студента…

– Охотно верю. Но я не боюсь насекомых. Мне противно, но не грустно. И уж точно ни одно из них не может привести меня в шоковое состояние. Хотя, не скрою, в первые минуты столь трепетного знакомства у меня было желание придушить твою мамашу. Но смысла в этом нет. Пусть живёт себе. Кроме того, «не убий» и всё такое. Хотя грешок гневливости за мной водится, дорогая супруга, должен заранее тебя предупредить.

– «Заранее» было раньше. Теперь уже поздно. Огласите весь список ваших недостатков, Евгений Иванович!

– О, у меня их так много, что я не осмеливаюсь вас так сразу пугать! Кроме того, что я подвержен припадкам гнева, я ещё и дьявольски хитёр, бесконечно ревнив и считаю вас, Мария Сергеевна, своей собственностью. И то, что вы с этой минуты полная и окончательная сирота, – лишь добавит шарма при распределении ролей.

– Собственностью? Ролей?! Маньяк! И это замечательно. Быть собственностью – не вопрос. Вопрос в том, где найти хорошего собственника.

Они шли по улице, держась за руки, как дети. Вернее, как взрослый и ребёнок. Человеческое летоисчисление, в том числе возрастное, порой так мало значит. Частенько встречаются шестидесятилетние мальчики на манер Машиного папы, что, не спросясь жены, лишний раз за хлебом не выйдут и пива не выпьют. По миру бродит огромное количество тридцати-сорокалетних младенцев обоих полов, коим до сих пор не перерезали пуповину, что связывает их с родительским домом. Женька же считал, что родителям нужна скорее дружба, чем бесконечное поклонение и подчинение. Парнем он был наблюдательным, да и с аналитической функцией у него всё было в порядке, потому к своему достаточно молодому возрасту он понял, что мужчины и женщины в их чистом виде, такими, как их задумал Господь, встречаются достаточно редко. Мир полон навязанных ролевых игр. Женщина-мать пилит своего «неразумного» мужа-сына и упорной филигранной шлифовкой доводит его, рано или поздно, до совсем уж «короткоштанного» состояния. А если ещё и природные склонности имеются… Страшно представить, что может получиться. Настолько страшно, что уже никто не удивляется, наблюдая подобное вокруг себя каждый божий день. Женщина-дочь, находящаяся под пятой властной мамочки, редко поднимает бунт, позволивший бы вырваться на волю. Она до конца жизни звонит родительнице каждый вечер, отчитываясь, как прошёл день. А та, демонстративно устало (или болезненно) сопя, выслушивает, перебивая внезапными выплесками из ушата, полного ледяных комментариев. «Сынишка» лет тридцати пяти отчитывается маменьке, «поел ли он первое» во время дежурства, попутно в тысячный раз доказывая, что не так уж плоха её невестка. Во всяком случае, куда лучше первой. «Да-да, – соглашается та, – эта хоть пыль по утрам протирает. Первая твоя вообще была…» – додумайте сами. На самом деле невероятно просты отношения «мужчина и женщина», «родители и дети», но люди так любят всё ненужное, так запутывают тонкие нити дружбы, что связывают или не связывают их в действительности, а не в надуманной системе «долгов», «заботы», «уважения» и чёрт знает чего ещё…

– Если ещё и с твоими знакомство будет таким же… – Маша прервала Женькины размышления.

– Поверь, это не так. Может, пройдут годы, и ты вдруг скажешь: «Я хочу посмотреть на женщину, что принесла в этот мир тебя, любимый!» К тому же если ты не хочешь, то мы можем не знакомиться с ними вовсе.

– Ну, это как-то неуважительно.

– Ты не можешь уважать или не уважать незнакомых людей. Ты можешь быть к ним равнодушна. Ничего страшного в этом нет.

– Но это же будет для тебя… не очень удобно. Неприятно, наверное?

– Маша, я знаю тебя насквозь. Это не значит, что я не вижу то, что люди склонны называть «недостатками» или «достоинствами». Я вижу тебя и принимаю всю. Если ты чего-то не хочешь делать: знакомиться с моими дамами, варить борщ, обсуждать с мамой Леночкой последний детектив или идти со мной в кино – ни лучше, ни хуже ты не станешь. Ты останешься такой, какая ты есть. Какой задумана и пришла в этот мир.

– Ты сейчас очень напоминаешь Зильбермана.

– Да, он забавный.

– Забавный? Да он…

– Тихо, тихо… – Женька притянул её к себе. – Никто не покушается на твоих «священных коров». Он забавный в самом лучшем смысле этого слова. У него хватает мудрости забавляться этой жизнью. Забава – хорошее слово.

– Да? Ну, тогда ладно. Тогда ты тоже забавный.

– И я забавный. А ты – очень забавная. Потому что твоя мудрость – начальная. Не привнесённая. Пётр Александрович сам рассказывал, как ему приходилось и приходится избавляться от шелухи так называемой «взрослой мудрости». От эмоций, что захлёстывают по факту событийных рядов. От бесконечного анализа…

– Да-да-да. «То, к чему я так долго шёл, у тебя уже есть по факту рождения». Помню.

– Кстати, да. Я могу сказать тебе то же самое. То, к чему я так долго шёл, у тебя уже есть по факту рождения.

– Я, между прочим, старше тебя. Мне целых двадцать…

– Только не говори никому. Не поверят. – Женька засмеялся.

– Я так хорошо выгляжу?

– Ну я, между прочим, тоже неплохо выгляжу. Но дело совсем не в этом. Ты относишься к тому редкому типу женщин, что, несмотря на все знания, весь жизненный, прости господи, опыт, навсегда останутся детьми. Не в смысле – неспособными себя обслужить или принять решение неразумными карапузами, а детьми, что не утратили непосредственность восприятия мира. Они не на берегу с калькуляторами и планами, они – в потоке. Они просто плывут. Купаются. – Женька вздохнул, – Словами это достаточно сложно донести, хотя я с самого детства тренируюсь в искусстве вербальных формулировок.

– У тебя неплохо получается. – Маша улыбнулась. – Короче, знаешь что? Я уже хочу с ними познакомиться, и не годы и годы спустя, а как можно скорее. Что скажешь?

– Скажу, что я доволен и что они у меня вполне безобидные и, главное, приветливые. Я так понимаю, приветливость для тебя фрукт экзотический. Бабушка наверняка будет путать тебя с какими-нибудь литературными персонажами. А ещё говорят, что интенсивная умственная деятельность гарантирует длительную отсрочку старческого маразма. Ну, наверное, простое прочтение книг интенсивной не считается. Так что она слегка заговаривается, но во всём остальном ещё молодец. Навыки самообслуживания не утрачены, и она не путает книжный шкаф с туалетом, а платяной – с холодильником. Мама Леночка знает в совершенстве пару-тройку иностранных языков, но… совершенно не умеет на них разговаривать. С реальной жизнью даже на родном языке она предпочитает общаться в письменной форме. Она живёт с книгами и компьютером. Переводит современную детективную лабуду на русский. Специалисты утверждают, что иные её переводы в литературном смысле куда лучше оригиналов. При этом написать деловое письмо или, ужас-ужас-ужас, общаться с редактором лично для неё – сущий кошмар. Она моментально становится косноязычной и никак не может подобрать нужные слова. «Простите, а когда я получу аванс?», «Извините, а вы не узнаете в бухгалтерии, собираются ли они выплатить мне деньги в этом месяце?», «Мне так неловко вас беспокоить, но не могу ли я узнать, привезёт мне курьер авторские экземпляры книги, что вышла три месяца назад, или мне самой подъехать? Авторских не будет? Прошу прощения, видимо, мне говорили, но я забыла». Однажды у неё брали интервью, так она двух слов от волнения связать не смогла. Журналист спросил в конце: «Это вы перевели все эти книги?» Она замолчала и стала пунцовой. И что он должен был подумать? И, наконец, тётя Аня. Вот она – забавный человек. Мудрый и сильный. И при этом абсолютный ребёнок. Ребёнок, что тащит на своих плечах двоих «старых» малых детей – бабушку и маму Леночку. Я, слава богу, уже взрослый мужик, и ей стало полегче. Хотя, может, и посложнее. И знаешь, в чём парадокс?

Маша покачала головой.

– Первые мои две дамы «играли» в якобы понятие и принятие моей свободы, а сами всю жизнь трусили, пока одна не стала ближе к растительной форме существования, а другая не нашла себе дело по душе. Тётка Анна же, таскавшаяся за мной чуть ли не до первого курса по пятам, действительно всегда признавала мою свободу. Свободу от всех. В том числе – от себя. Если я позволял себе уйти в безобидный юношеский загул, впав в эгоистическое, чего греха таить, беспамятство, бабушка и мама Леночка охали, ахали, глушили валериану, звонили в больницы и морги, чтобы потом, по возвращении, возрадоваться, возблагодарить и устроить вокруг меня ритуальные пляски с борщом и рассолом. Анна всегда шестьсот шестьдесят шестым чувством вычисляла, где я. Исключительно для того, чтобы кинуть мне ёмкое: «Мудак!» И ещё у неё есть удивительная способность – она не волнуется. Она точно знает, что со мной. Бабушка и мама Леночка не знают. Потому волнуются. Она знает – и не волнуется. Понятия не имею, как это у неё получается. Анна просто видит, в опасности я или нет.

– О, я её понимаю.

– Знаю-знаю. Пётр Александрович поделился со мной тайной ваших талантов, Мария Сергеевна. Но отличие между тёткой Анной и тобой состоит в том, что она принимает свой дар безоговорочно, не пытаясь алгеброй анализа проверить гармонию непознаваемого для человеческого разума. Она – простая женщина. Временами мне кажется, что она и не подозревает, что у неё какой-то там «дар». Дышишь себе и дышишь. Дыхание – дар? Ей нравится, что трава зелёная. И, в отличие от подрастающих детей, она не задаёт глупых вопросов «почему?!» Хлорофилл? Может быть, может быть… Так почему эта – зелёная, а та – синяя? «Другой» хлорофилл? Ну-ка, ну-ка, что нам даст разница в формуле? От неё синяя позеленеет, а зелёная пожухнет? Нет, она пожухнет лишь со временем. Хотя и этому есть исключительной достоверности биохимическое объяснение. Вопросы плохи порождаемой друг другом бесконечностью. Ответы – бесконечным несовершенством. Компьютерный анализатор может разложить запах на молекулы, но он не в силах его элементарно понюхать. Точно так же устроен человеческий мозг. С той разницей, что он может ещё и понюхать. И породить ещё целый воз вопросов, на которые нет окончательных ответов. Что толку спрашивать: «Почему море солёное, а река – нет?», если в них можно просто плыть, купаться, учтя особенности. Вот тётка так и делает. Слишком душно? Открой форточку. Слишком ветрено? Сиди дома. Причём принимает, не страдая и не гордясь своей одарённостью. Наверняка сегодня вечером придёт в гости. Просто почует. На самом деле она мне не кровная тётка. В семье даже есть глупая маленькая легенда, мол, она – мой ангел-хранитель. Маме Леночке некий Пётр, сейчас я на сто процентов уже уверен, что именно Александрович и именно Зильберман, что-то такое сказал. Скорее всего, просто, чтобы успокоить или сподвигнуть на куриный бульон для несчастной девочки. Потом это оказалось правдой. Подтвердилось, но лично мне не надо никаких подтверждений, что тётка Анна – ангел. Я это и так знаю. Как мне не надо знать состав вдыхаемого воздуха. Я им и так дышу, без газового анализатора улавливая разницу атмосфер леса и проспекта мегаполиса.

– Зильберман, Женька, никогда ничего просто так не говорит. Даже если несёт откровенную чушь. Если такое случается, значит, эта «чушь» призвана заставить тебя почувствовать, задуматься, спровоцировать на действие или бездействие. Последнее очень важно иногда уметь. С его же слов. Лично я, увы, совершенно неспособна к бездействию и дров иногда ломаю гораздо больше, чем требуется для отопления.

– Ещё научишься. Хотя это и сложно.

– Ой-ой-ой, какие мы мудрые.

– Машка, не начинай. – Женька ущипнул её за попу.

– Что не начинать?

– Про возраст и про мудрость. Не паскудничай, короче. Хотя что-то…

– Кхм…

– Ага, и он тоже… подсказывает мне, что милое детское паскудство пребудет с тобой во веки веков. Что ж, придётся просто запастись ремнями. Аминь!

– Да ну тебя. Так что там за история с твоей некровной тёткой Анной?

– Давай зайдём в кафе, расскажу. Да, и собственно, это вся моя семья. Мужиков у бабушки и мамы Леночки отродясь не было, кроме разовых, а у тёти Ани их было так много, что она уже давно перестала их считать.

– За мужиков?

– И это тоже. И все трое, разумеется, уверены, что я – божество и ни одна женщина на свете недостойна меня.

– Ой! Но я всё-таки женщина. И, боюсь, до вечера мне не успеть сделать операцию по перемене пола, – засмеялась Маша.

– Ты не женщина. Ты – ребёнок. Я настаиваю. Дети – существа бесполые, как ангелы.

– Да? Что-то я не заметила, чтобы ты относился ко мне, как к бесполому существу. Очень и очень даже не как к бесполому! К тому же я уже вполне самостоятельный врач с правом принятия решений, в отличие от некоторых. – Маша показала ему язык.

– Бывают очень талантливые дети. То, что ты в некоторых местах женщина, – Женька хитро прищурился, – так это бонус. Ты могла оказаться, например, старым негром. Но даже в этом случае мне было бы не невозможно любить тебя. Сложно. Но не невозможно. Я как-нибудь напишу об этом поподробнее. А вот и кафе. Я называю его «Полуяпонской кофейней Случайного Города». Тут тихо, и в это время почти не бывает людей. Очень удобно для посвящения тебя в мои маленькие семейные тайны. Прошу вас, Мария Сергеевна… – Женька распахнул дверь.

Как это ни парадоксально, но тётка Анна Машу полюбила с первого раза. Хотя первый взгляд её, брошенный на девушку, был оценивающим.

– Красивая. Слишком красивая. Таким, как ты, Женька, нужна невысокая, нестройная, неброская серая мышь, чтобы весь остальной мир вздохнул спокойно. Потому что спаренные красавцы вызывают недовольство толпы. Красивая женщина имеет право любить богатого или хотя бы умного мужчину, ни ростом, ни фигурой, ни лицом не вышедшего. Красивый мужчина имеет право любить нефасонистую самку, потому что ему так удобнее, и к тому же она хорошо готовит, правильно гладит брюки и отличная мать. И все друзья, приятели и просто знакомые разной степени случайности будут понимать, сочувствовать и одобрять подобные союзы. Два вызывающе красивых человека, любящих друг друга, будут оскорблять всех окружающих одним лишь фактом своего сосуществования. А если это ещё и достаточно долго продлится… В общем, не завидую я вам. Вы всегда будете одиноки в толпе. Наплевать. Лишь бы вы не были одиноки вместе.

Знакомство в Женькином доме было очень семейным. Мама Леночка немного пометалась, пытаясь накрыть стол в гостиной. Тётка Анна огрела её парой ласковых слов, и они устроились на кухне. Даже бабушке налили стакан вина. На некоторое время к той даже вернулась ясность восприятия и изложения, и она огорошила всех осмысленной законченностью некнижной фразы:

– Господи, благодарю! Наконец-то на нашем корявом генеалогическом чахлом женском древе произрастёт плод полноценной семьи. Я даже не спрашиваю вас, любите ли вы друг друга, это настолько очевидно, что цветы пахнут сильнее в вашем присутствии и жемчуг начинает светиться. Это тебе! – Бабушка сняла со среднего пальца массивное кольцо с натуральной жемчужиной и положила на стол. – Возьми, прошу тебя, – обратилась она к Маше.

Та открыла было рот, чтобы отказаться от столь щедрого подарка почти незнакомого человека, но тётка Анна прошипела:

– Даже не думай! Придушу!

Мама Леночка молча улыбалась, утирая счастливые слёзы, Женька довольно расхохотался, и Маше ничего не оставалось, как сказать «спасибо» и надеть кольцо на средний палец левой руки.

После бабушка снова «выключилась» и строго запрещала всем играть со спичками, курить вблизи горючих жидкостей и экстатически прочитала пару стихотворений о любви. Её отправили спать. Мама Леночка, рассыпаясь в извинениях перед всеми, отпросилась за любимый компьютер, и они остались втроём – Женька, Маша и тётя Аня. Последние так напринимались горячительного на радостях, что Женька еле разнял их и разложил по койкам.

– Ой, я вас так боялась, тётя Аня! – пьяненько признавалась Маша. – Все думают, что я такая смелая, прямо как Аркадий Гайдар, и с шестнадцати лет полком командую. А я – трусиха. Во-первых, я боюсь темноты, поэтому сплю с плюшевым мишкой. Во-вторых, боюсь ответственности, поэтому вынуждена всё время что-то решать и решать, решать и решать. Ещё я очень боюсь квитанций, всяких заявлений и справок. Как только мне надо что-то заполнять, я так сильно пугаюсь, что вынуждена делать вид, будто мне любая бумажка по плечу. Когда я получала загранпаспорт, меня три раза отправляли за недостающими документами, и в четвёртый раз я устроила такую показательную истерику с требованием начальника над всеми начальниками, причём исключительно от ужаса, что у меня, наконец, приняли все бумаги и заполнили за меня анкету. Я только расписалась. В-третьих… А что там было во-первых и во-вторых?

– Было, что ты – трусиха. Это сразу видно. Но я тебя тоже боялась. Этот змей подколодный… – Тётя Аня кивнула на Женьку. – Эй, змей подколодный, чего не наливаешь?!

– Девочки, может, вам уже хватит?

– Дай напиться спокойно хоть раз в жизни! И вообще, ты сегодня мальчик на розливе! Не мешай взрослым женщинам разговаривать! О чём я? Ах да! Этот змей подколодный позвонил нам и сказал, что задержится на работе, а потом пойдёт не домой, а к невесте! Старой – уже на всё с прибором, Ленка – тоже ничего не соображает. Для неё что «невеста», что «кобыла» – всего лишь слова, нуждающиеся в правильном переводе. А мне-то каково? Я же тут единственная в здравом рассудке! То он баб презирал, как класс, пользуя, как дырку…

– Тётя Аня!

– Что, тётя Аня? Чего я, вру? Сколько у тебя девок было, ты хоть одну невестой назвал?

– Ну, «дырками» я их тоже никогда не называл, не выдумывай.

– Что не называл, сути не меняет. Заткнись! В общем, то у него ничего серьёзного, то – нате-пожалуйста – невеста. Я ему: «Что за невеста? Откуда вдруг? Тронулся, как бабка с мамашей?» А он мне: «Я вас скоро познакомлю!» – и трубку бросил, скотина.

– Не бросил, а положил. И кстати, сказал тебе: «До свидания!» Просто ты не слышала. Ты орала.

– Я ещё три дня орала, пока вы там это самое. Как наш Женька в этом самом? Не подкачал?

– О, он самый лучший на свете в этом самом! – горячо заверила её Маша. – А какая у него фигура!

– Да, фигура у нашего Женечки, ах! Это самое же ещё в детстве обещало быть самым-самым.

– Дамы, дамы! Я жив, здоров и, между прочим, присутствую, пока вы тут меня обсуждаете, как мешок овса в базарный день! – наигранно строго прикрикнул на них Женька.

– Какой он талантливый, тётя Аня!

– Можно подумать, я не знаю! Да я сама всегда говорила этим дурам: «У Женечки литературный талант! Его надо развивать!» Однажды даже сама надавала ему ремнём по заднице за то, что он сжёг свои стихи.

– Ой ли? – Женька сиял, как новый рубль. – Мне помнится, ты тогда кричала что-то вроде: «Паскуда паршивая! Вьетнамский ковёр испортил! Я за талон на него у едва знакомого завмага отсосала! Чтоб ты сдох, ты же мог сгореть заживо, задохнуться!»

– Ковёр!!! – всхлипнула тётя Аня. – Беж нежнейшего оттенка, длинный и толстый ворс, крупные розовые и голубые цветы, салатовые листья. Добросовестные маленькие узкоглазые человечки ткали, тётя Аня с трудом достала, денег стоил, кроме всего прочего. Прожёг, тварь, прожёг! Палил на нём свои дерьмовые вирши!!! Что я кричала? Всё ты врёшь! Я такого кричать не могла! Запомнил, блядь! Тебе же всего восемь лет было. Ах да. Маша, вы знаете, что у нашего Женечки феноменальная память? «Куры» наши называют это «невъебические способности».

– Мнемонические, тётя Аня.

– Они! Точно! Мнемо… вот это самое…ические.

Маша и Женька хохотали до слёз.

– Да, с ним, видимо, надо быть осмотрительнее в словах.

– Это точно! Ну, дети, совет вам да любовь, остальное тётя Аня поможет купить! Что она немного старше, ты и не смотри!..

Женька шутливо-обречённо махнул рукой.

– …Во-первых, рядом с бабами такой наружности мужики быстро стареют, а во-вторых, – она заговорщически наклонилась к Маше, – наш Женечка такой зануда временами, что кажется, ему уже сто лет в обед. Правильный бывает, как диетическое питание. Тьфу! А ещё он психопат!

– Так какой же он, тётя Аня? – уточнила уже совсем плохо соображающая Машка. – Правильный или припадочный?

– Одно другому не мешает, дорогая.

– Слыхала? А теперь – всем спать! – рявкнул Женька.

И она действительно им помогла. Спустя некоторое время тётка Анна построила дом за городом. Современный и огромный. Хлеб действительно всему голова, и его не перестанут, выражаясь современным кургузым языком, «потреблять» никогда. Так что председатель совета директоров и один из главных акционеров крупнейшей хлебобулочной компании Анна Романова могла позволить себе такую роскошь, как загородное имение. Только кто же там будет жить, если дела требуют постоянного присутствия в мегаполисе и командировок «на места»? Не чужого же человека нанимать, чтобы он все это охранял, холил и лелеял, включая приобретённую кавказскую овчарку и персидского кота? И ещё пару-тройку беспородных хвостатых собратьев, мимо которых Анна не смогла просто так пройти, а на сучку с умильной мордой чуть было не наехала на МКАДе, но вовремя затормозила. Настолько резко, что высказать горячую идиоматическую речь о несправедливости мироустройства нашлось кому. Предварительно, конечно, загрузив испуганную сучку в кожаный салон.

– Страховку получу и продам этот драндулет. Ты, дура, знай, прежде чем под колёса кидаться, – говённое это дело, какой бы жизнь ни казалась. Хотя, не реши ты свести счёты с жизнью, так бы и прозябала на помойке в грязи, голоде и холоде. По весне сношала бы тебя стая кобелей. А теперь будешь вся в шоколаде у меня. Я ведь, дорогая собака… Кстати, да, дорогая. Машинка-то у меня недешёвая. Впрочем, забавно было посмотреть в лицо этого гондона на «жигулях». Нельзя так пугаться, хотя с виду я и злобная. И вообще – соблюдай дистанцию, и будет тебе счастье на дороге. Так вот, дорогая моя собака, я ведь тоже когда-то того… решила: «Выпишут из больницы, и я под первые же колёса!» А тут приходит эта мышь Леночка Иванова. С куриным бульоном, фрикадельками и мамашей своей. Я и давай белугой реветь. Собака, ты когда-нибудь слышала, как ревут белуги? И я нет.

Испуганная сучка перестала трусить и понимающе смотрела тётке Анне прямо в глаза. Вернее, в те глаза Анны, что были в зеркале заднего вида. И не было в бесконечности этих отражений ни мрака, ни чудовищного ужаса. Лишь понимание и приятие. Глаза, исполненные пониманием и приятием, и глаза, пониманием и приятием наполняющие. Между ними – зеркальная гладь. Прозрачная, призрачная, всего лишь стекло, покрытое амальгамой, и… эфемерная в своей непреодолимости… Потому что – вот оно, всё понимающее и всё приемлющее живое существо. Вот запах её шерсти и невероятно умные глаза. В мире людей нет такого понимания и приятия. Если есть Рай, то один из его интерьеров выглядит именно так. А зеркало… Что зеркало? Всего лишь возможность смотреть. Видеть мы можем и без него.

– Леночка, тебе всё равно, где торчать за своим монитором. Кстати, за городом ты сможешь воткнуться в него и на свежем воздухе – на веранду проведено электричество, комаров и мошек глушит какая-то охуенно дорогая хрень. Бабушке уже давно безразлично, где находиться, лишь бы постель, миска, книги и противопожарная безопасность. Так что давайте, собирайте манатки. Да и детям будет лучше в центре трёхкомнатной, а не в Машкиной однушке на окраине.

Маме Леночке действительно было всё равно, где «торчать за своим монитором», и она с радостью собрала нехитрые «манатки», прихватила бабушку и отъехала за город. Повозмущалась, что Анна наняла всё-таки чужого человека – тишайшего таджика, незаметно и бесшумно стригущего газоны, подметавшего двор, кормившего и убиравшего за живностью. При всей доброте и человечности Леночки, не будь его, собаки и коты могли бы скончаться от голода и по уши увязнуть в собственных экскрементах. Не потому, что она была ленива, а потому что, погрузившись в сладостный мир очередного перевода, напрочь забывала об окружающей реальности. Он же ухаживал за бабушкой, выходившей из своей комнаты при полном параде, – «светские» навыки она не утратила до самой смерти и в неприглядном физиологическом уходе не нуждалась, – собиралась на службу, чтобы, вспомнив, что уже давно на пенсии, переставлять и переставлять книги на полках.

Две, каждая по-своему, полубезумные дамы, свора собак и банда котов просто бы не выжили без его заботы, щедро оплачиваемой тёткой Анной. Та же появлялась в собственном доме наездами, когда одна, а когда и с шумною толпою. И тогда дом оживал, тихий таджик готовил плов в мангале. Все тёти Анины знакомые, приятели, друзья и половые партнёры знали, что шутки в адрес двух странных женщин позволены только ей.

Женька и Маша тоже были достаточно частыми гостями в этом доме, но компаний сторонились. Мария Сергеевна, попав в шумное малознакомое сборище, обретала прежнюю злую язвительность. Женька же не любил, когда милая и нежная жена снова примеряла давно ненужную «лягушачью шкурку», которую он так и не решился спалить.

Долго ли, коротко ли, бабушка, наконец, покинула юдоль земных печалей. Тихо и неприметно. Как обычно, она спустилась утром в столовую, выпила приготовленную таджиком чашку чёрного кофе. Села в кресло с томиком Вольтера и умерла. Что характерно, мама Леночка не сразу это заметила. Она как раз мучительно вспоминала некую, важную для работы, цитату и, подойдя к матери, заметила отчёркнутое карандашом: «Ну хорошо, мой дорогой Панглос, – сказал ему Кандид, – когда вас вешали, резали, нещадно били, когда вы гребли на галерах, неужели вы продолжали считать, что всё в мире к лучшему? – Я всегда был верен своему прежнему убеждению, – отвечал Панглос. – В конце концов, я ведь философ, и мне не пристало отрекаться от своих взглядов… и предустановленная гармония всего прекраснее в мире, так же как полнота Вселенной и невесомая материя».[109]

– О, спасибо, бабушка! Это то, что я искала! – сказала Леночка Иванова и, поцеловав в уже остывающий лоб свою матушку, взяла книгу из уже восковеющих рук и отправилась наверх, в рабочий кабинет, возмущённо ворча: «Я была уверена, что эта дамочка, Элизабет Джордж,[110] переврала старика Вольтера! Надо бы съездить домой к детям, найти его на французском!»

Обнаруживший ближе к вечеру окоченевшую бабушку таджик предпочёл позвонить тётке Анне и Женьке. Те попросили его не беспокоить маму Лену до их приезда.

Похоронили её рядом с орденоносным отцом, и эта заслуга тоже была целиком и полностью тёти Анина. Хотя вряд ли старушка хотела покоиться рядом с тем, кто оставил её одну в нежнейшем из женских возрастов, лишив мужской заботы и ласки, не позволив тем самым стать действительно женщиной, а не библиотекарем, матерью и бабушкой. Впрочем, рано или поздно мы все становимся трупами, праху же всё равно, где покоиться. Всё просто и давно написано – прах к праху. Что происходит до того, как наши души обретают плоть, не помнится. Неоспоримая бесконечность нашего духа – предмет извечных споров, никак не родящих мало-мальски достойную истину. Люди похожи на детей, встретившихся после летних каникул. Они делятся фантазийными впечатлениями, правдивыми лишь отчасти.

Похоронили и похоронили. Сдержанно всплакнула мама Леночка. От души порыдала тётя Аня. Грустно помолчали Женька и Маша. Последняя была уже на сносях и после поминок почувствовала себя дурно. Женька позвонил Зильберману и повёз Машку в роддом. Надо ли говорить о том, что роды у акушера-гинеколога не могли пройти гладко? Не из воздуха появляются сентенции «Сапожник без сапог». Родовой деятельности так и не началось, потому никто не узнал, стал бы анатомически узкий Машкин таз клинически узким[111] или обошлось бы. У Маши Ивановой, врача акушера-гинеколога первой квалификационной категории, кандидата медицинских наук, на удивление здоровой, спортивной молодой женщины, вдруг сбесилось артериальное давление, моча стала напоминать хороший мясной бульон с содержанием белка, голени распухли на глазах, и Зильберман, сказав Женьке: «Преэклампсия. И ты знаешь, друг мой, что через полчаса приставка уже утилизируется, несмотря на всю нашу интенсивную терапию»,[112] дал команду разворачивать операционную. Женьку туда не пустили. Нет, он не нервничал, не суетился, не кричал, но его видимое тупое спокойствие было страшнее всяких истерик. Он не расслабился даже после того, как Вадим Георгиевич собственноручно, не доверив детской медсестре, вынес запелёнутого пупса в коридор и предложил пройти с ним в реанимацию новорождённых.

– Я спокоен. Девочка?

– Она.

– Ну, хоть раз Виталик не ошибся. Это хорошо, что девочка. Чувствую себя Реттом Батлером.[113] Вадим, почему в реанимацию?

– Просто понаблюдать, – соврал тот.

В реанимацию дитя Ивановых отправлялось в связи с чрезвычайной вялостью рефлексов.

– Почему она не кричала? Или я отсюда не слышал?

– Она очень серьёзная девочка. Пришла в мир молча. Да пищала, пищала, успокойся. Сейчас обслужу её и к тебе вернусь. Или лучше ты ко мне заходи. – Вадим Георгиевич быстро вышел из родзала.

Женька пришел в себя лишь после того, как Зильберман вышел из операционной. Он собственноручно завершил кесарево. Хотя ассистировали ему Златова и Некопаев, а уж специалистов такого уровня можно было оставить на послойное ушивание после основных этапов.

– Пойдём, всё будет в порядке.

– Я хочу её видеть.

– Ну, глянь. Только у нас пролонгированный наркоз, так что она тебя не увидит.

– Зачем? – В Женькиной памяти всплыли все ситуации, требовавшие пролонгации бессознания, и ни одна из них благоприятной, мягко говоря, не была.

– Затем. Ты не доверяешь мне? Или ты не доверяешь Потапову? Скажи, кому из бригады, состоящей из твоего учителя и твоих друзей, ты не доверяешь? Или Маша кому-то из нас дорога меньше, чем тебе?

– Вам она дорога. А для меня она – всё. Она – это я.

– Вот и замечательно. Пойдём, накатим по сотке за твою новорождённую дочь. Ты не находишь знаковым, друг и ученик мой, что и тебе, и твоей дочери помог прийти в мир один и тот же человек? Что-то, наверное опыт прошлых жизней и смертей, подсказывает мне, что это не просто случайность и может пригодиться, как Ивану-Царевичу мышка-норушка.

– Серый волк, – бесцветно поправил его Женька.

– Пойдём, серый волк. Заглянешь к Маше через полчаса. Всё будет хорошо.

С Машей действительно всё было в порядке, хотя послеоперационный период она перенесла более тяжко, чем принято в обычной женской популяции. Во многом знании – многие сами знаете что.

Евгений Иванович с Петром Александровичем так «напринимались» на радостях, вернее, для снятия стресса, что перешли на обоюдное «ты», и спустя некоторое время Женька – наверное, глупо писать «по памяти» – записал их хмельной диалог, никоим образом не касавшийся ни его жены, ни дела родовспоможения в целом. Женя вдруг, что было совершенно нехарактерно для него, впал во вселенское хмельное страдание и начал нести Зильберману, что, де, человечество катится в пропасть и все его беды, человечества вообще и Женьки Иванова в частности, не говоря уже о прелюбодее Зильбермане, что совокупляется со всё ещё крайне молоденькой акушерочкой Анечкой, положив на зрелую жену свою со вселенским прибором, от того, что не соблюдают они заповеди, что Господь транслировал посредством Моисея народу своему. И что, мол, было бы простительно Иванову, то всяким Зильберманам вообще страшный грех. Позже Женька много раз перечитывал «стенографию» этого хмельного диалога, находя в ней всё новые и новые смыслы. Потом и смыслы перестал искать, трепетно храня как память о своём Учителе, что помог прийти в этот мир и ему, и его дочери. Листы формата А-4, исписанные Женькиным каллиграфическим почерком, хранились в Машином «архивном сундуке», и она изредка перечитывала их во дни особого погружения в рутину земного. Вернее – в ночи, следующие за подобными днями. Стакан виски, сигарета и слова Петра Александровича, записанные Женькиным почерком, коему бы позавидовал лучший монастырский писарь, приводили её в состояние равновесия.

– …Мир катится в пропасть тысячелетиями.

– Да, но с одной оговоркой – в течение этих тысячелетий и даже миллионолетий он уже не раз докатывался до неё.

– Откуда ты можешь знать это наверняка?

– Ну, скажем так, я предполагаю. Хотя, могу заметить, истинное знание всегда верно, поскольку ментальными понятиями не оперирует и не манипулирует, соответственно.

– Ты обладаешь истинным знанием?

– Ирония неуместна. В любом случае я щажу твоё человеческое самолюбие и поэтому говорю, что предполагаю.

– Ладно, пусть так, и что же происходило тогда? Ты хочешь сказать, что человечество погибало и воскресало вновь уже не один раз?

– В контексте нашей беседы важно не то, что происходило, не сам апокалипсис, конец Мира – это отдельная тема, – а что предшествовало этому. Причины, если их можно так назвать.

– И?..

– Я думаю, что общие признаки всегда были типичны, архетипичны, точнее, – только формы менялись вместе с расами.

– Расами?

– Ты задал правильный вопрос – люди не раз возрождались на земле, и каждое новое человечество представляло из себя иной тип в масштабах планеты. Не генетически, конечно. Эта разница скорее сравнима с временами года. Каждое из них по-своему неповторимо, но куст ракиты – и есть куст ракиты, что летом, что зимой. Раса – это просто общепринятый термин. Мы – пятая раса, арийская.

– Пятое время года?

– Ты не иронизируешь, на самом деле, а просто выставляешь напоказ незнание планетарных традиций. Если твоё воображение в состоянии применить подобный сравнительный образ.

– Ну, ладно, ладно. Вот ты говоришь «общепринятый термин»? Кем принятый?

– Книги читай.

– Да мало ли кто что пишет…

– Пишут достаточно.

– Что-то я ничего не припоминаю такого, чтобы…

– Стереотипы. Мирская слава и известность не шагает, как правило, с истиной рука об руку. Хотя немало людей достаточно известных, в твоём понимании популярности, несли знание людям – Иисус, Будда, Магомет, пророки, их ученики… Множество людей, на самом деле, если начать перечислять подробно. Писатели, художники, Рерих, Блаватская, Платон…

– Ну, Платон…

– А Иван Иванович чем хуже? Не кажись глупее, чем ты есть, Иванов. Шаблонное мышление, которое нам прививается с детства и усугубляется каждый день, чуть ли не до самой смерти, плюс честолюбие – вот результат. О Платоне ты слышал как о классике, значит, положено знать, дабы не осрамиться, – примитивный ассоциативный ряд. А Блаватскую, например, ты не читал, и никто из твоих знакомых не читал, и, этого становится достаточным для тебя, чтобы презирать великие идеи. Ты, как все, исходишь из того, что если не с кем обмениваться мнениями, то незачем и вовсе их иметь. Хотя я, кстати, предпочёл бы Гурджиева[114] – как тонкий сплав восточной хитрости и употребления результатов её деятельности на буквальный процесс познания. Да и Платона ты, скорее всего, тоже не читал: твоими мозгами и эмоциями управляет лишь стандартное представление об образованности и культуре поверхностных людей, извини. Знаешь, как выглядит ярлык, а духовное содержание не главное. Ведь и так сойдёт для окружающих. Вот так всё у вас – «человек для субботы».

– Ты чего заводишься?

– Я не завожусь! Просто поражает наивное и подсознательное стремление людей казаться дурнее паровоза. Ну как же, если поднимать КПД выше, чем у парового двигателя, – это же напрягаться надо.

– Не грузи.

– Я не гружу.

– …

– Хорошо, давай пойдем простым путём. Ты согласен, что христианские заповеди действительно несут для человека благо?

– В общем да, конечно.

– Что значит, в общем?!

– Да, согласен.

– Хорошо. Вот и назови их мне, пожалуйста. Все.

– Ну, не убий, не укради… не прелюбодействуй… не…

– Всё?

– Нет, подожди… не… не сотвори себе кумира.

– Не напрягайся, а то мы тебя потеряем, как говорится, многие и того не знают или не помнят. Я предлагаю простую схему – на примере заповедей, мы с тобой посмотрим, живут ли люди сообразно законам божьим или духовным, как тебе больше нравится это называть, и определим те самые признаки, о которых я говорил минуту назад. Идёт?

– Давай. Только вот мне всегда было интересно, почему десять?

– Знаешь, есть такой старый анекдот. «Восходит Моисей на гору, неся в руках двенадцать заповедей Господних, написанных на больших и тяжёлых глиняных скрижалях, и обращается к народу: „Народ мой, вот я принёс тебе двенадцать…“, в этот момент уставшие руки не выдерживают, и две скрижали падают на землю и разбиваются вдребезги, „Тьфу ты, десять заповедей“. Сарказм, конечно, неуместный, но не в нём дело. Хорошая история – один увидит в ней лишь кощунство, другой – преодолеет последние барьеры слепого поклонения традициям и святыням и обретёт мудрость. Ибо святость не в храме, она в сердце. Бог посмеётся над злорадством, но примет дух ищущий. Почему десять? Десять чего? Правил? Указаний? Но я говорю – десять верстовых столбов. И между ними шаги, много шагов, и пройти их можно только с сердцем. Нельзя, зажав заповедь в зубах, что есть мочи жить. Кто сколько вынесет. И религия не догма, а руководство к действию, к росту – Завет, понимаешь? Завещание, напутствие. Инструкция для пылесоса, под названием „Человек“. Одному нужно выучить её наизусть, другому достаточно взглянуть на себя в зеркало и применить уже существующую внутри „инженерную“ мысль.

– Почему же тогда их так много?

– Кого?

– Религий.

– Разнообразие религий есть лишь суть разнообразие толкований Духа. Сколько было умных голов, способных на свой лад выразить Дух, столько и мнений сложилось в народах. Да и сама Вселенная приложила здесь руки – разбросала их ключиками по всему белу свету – лишь мудрый, собрав все ключи, поймет, что они… не нужны вообще. Это тебе не форт Баярд.

– А как же противоборство религий?

– Бороться надо со злом и глупостью. Отрицание – слишком роскошный грех. И стоя рядом с вечным счастьем, драться друг с другом из-за мнений могут только дураки. Слово „грех“ в буквальном переводе означает: „не попасть из лука в цель“, то есть совершить ошибку.

– Но ведь среди приверженцев разных религий есть очень умные люди.

– В стаде овец тоже есть ОЧЕНЬ лохматые овцы. Первый грех не даёт людям покоя в счастье земного бытия. Ну, ладно, поехали, Ветхий Завет, вторая книга Моисеева, Исход, глава двадцатая. Во-первых… „Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим“. „Догма!“ – заорёт фанатичный разум. А я слышу: „Да не будет у тебя делителя для неделимого принципа. Да не будешь ты отрицать, а лишь объединять знание о мире. И вот путь тебе – нет ничего, что бы могло оказаться за границей единого. Читай молитву, обращаясь к Магомету, Иисусу или Будде, но не оставляй пути, единого для всего сущего. Ибо Магомет, Иисус, Будда и многие другие – лишь отражение образа Господа Истинного и Единого – великой силы творящей Вселенную и себя через неё. Да не будет у тебя другого знания, ибо движение в единстве – единственное животворящее движение, всё же прочее – пути смерти“. Вопросы?

– Нет вопросов.

– Постулат единобожия – лишь гипербола великого принципа познания, а не догма для религиозных фанатиков. „…Суд гасит страсть, Правительство – мятеж, Врач гасит жизнь, Священник гасит совесть…“[115] Не помню, у кого это… Ладно. И что же мы наблюдаем? Люди до сих пор отрывают друг другу головы из-за разного цвета кожи, из-за неравенства в богатстве, из-за дележа власти и чёрт знает из-за чего ещё. Какой уж тут принцип единого познания? – Вселенная отдыхает! Во-вторых, „Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли“. Ну, здесь все делают лучезарные глаза. А как же, не сотвори себе кумира – это ведь так ясно! Конечно, ясно. Особенно далеко ходить не надо за подтверждениями. Но есть нюанс. „Не делай себе кумира и…“, так зачем же то, что после „и“. Как ты думаешь, какое ключевое слово в этой фразе?

– Думаю, „кумир“ или… „изображение“?

– Нет. Думаешь – поэтому нет. Верно, конечно, на своём уровне и то лишь отчасти. „…на небе вверху“ – читай макрокосм, „…на земле внизу…“ – наш мир, „…и что в воде ниже земли…“ – читай микрокосм. Вода – хранящая информацию субстанция. Ключевое слово делать. „Не делай себе…“ А это значит – не поддавайся моторному восприятию мира, не выдумывай, не моделируй. Нечего выдумывать – дух уже и так обладает знанием всего. Дух живёт, а не изобретает; дух воспринимает, а не подстраивается под невежество слепцов, движимых амбициями; духу не нужно ничего делать – он сам есть великое делание… Ну, и последнее по этому поводу, личное. Не сотвори себе кумира, значит: „Не будь с толпой“. Но не будь ни с ней, ни кумиром для нее… Я думаю, что здесь подробные комментарии о состоянии действительности будут излишни – мировая масс-медиа сеть – одно слово чего стоит – сделала свое дело – человечество достигло беспредельных высот в технологиях окумиривания себя самого… Далее, в-третьих, „Не произноси имя Господа, Бога твоего, напрасно…“ Живой Бог – это живой дух человека, а живой дух требует пристального, созерцательного внимания к себе. Или концентрированного действия. Посему пренебрежительно, походя, относясь к собственному духу, мы совершаем грех, то есть ошибку, исходя из буквального перевода с древнего иврита слова „грех“. Поминая всуе имя Бога, мы, на самом деле, приравниваем свой собственный божественный деятельный дух к малозначимым деяниям глупой человеческой воли, разбазариваем энергию и в конечном итоге формируем поведенческую матрицу, составленную из глупых привычек, далёких от реализации настолько, насколько майский жук далёк от идеи мирового господства. Неэффективность – зло. Большое зло. Настолько большое, что Бог, или, если тебе угодно, высший разум, не преминул напомнить нам об этом в прямом обращении… Итак, неэффективность действий, лишённых духовного намерения, что тут можно сказать? Очевидность этого факта нашей жизни настолько явная, что загонит в глухую тоску любого, хоть каплю мыслящего человека, а выход находится, как правило, всегда один и тот же – довести тоску до крайней степени, опустошить себя окончательно и начать всё сначала. Хочу лишь заметить – количество циклов ограничено… Но кто думает о таких мелочах?! Все собираются жить вечно! Однако есть нюансы – не всем светит!.. Дальше. Четвёртое, „Помни день субботний, чтобы святить его… не делай в оный никакого дела…“ „Что за чушь?!“ – скажет любой трезвомыслящий человек, вот это уж точно попахивает догматизмом. Жизнь не ждёт. Есть неотложные дела – пустое говорить о расписании, правда? Что значит – ничего не делай?! Для любого нормального человека ничего не делать – это значит, отпихнув так называемые обязанности, впасть в сибаритство.

– Ну…

– Баранки гну! Шесть дней Бог творил мироздание, а на седьмой – решил отдохнуть. И по доброте душевной нам, малым детям своим, тоже завещал, так, что ли?

– Мне кажется – это уже вопрос религии…

– Нет никаких вопросов религии! Есть всегда один вопрос – вопрос духа! И здесь тоже. Давай по аналогии – какое ключевое слово?

– Не знаю.

– Конечно же „святить“! Святить, освятить, освящать, быть святым, хоть один день в неделю оставлять дела сущие и обращаться к духу. И только к духу. Заповеди – не закон. Это уговор, мольба, если хочешь. Мольба Великого Сущего к нам, тщедушным его творениям, дабы обогатить нас, сделать сильными. „Заведите себе хорошие привычки, – говорит нам Бог, – если уж совсем не можете отказаться от плохих“. Ведь это здорово на самом деле – памятуя о просьбе Всевышнего, раз в неделю оценивать свою жизнь через чистый дух, через сердце. Обращать взор внутрь себя и радоваться, находя микрокосм равным макрокосму, без кумиров и изображений, а все как есть. Волевым усилием выкидывать своё тело, душу и мозг из непрерывного цикла двуликого функционирования. Это что, плохо?! Это что, не для человека?!

– Знаешь – это всего лишь твой взгляд…

– Да. Это всего лишь взгляд. Но взгляд, который делает меня счастливее и сильнее, чем взгляды скептиков, духовных трусов и крохоборов, погрязших в казуистике нечестных отношений с самими собой. Это взгляд, который светит в темноте, а не запутывает последние тропки в сумерках рассуждений и банальных сопоставлений, которые сводятся только к одному, выяснить, кто кого круче!

– Дальше. В-пятых. „Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле…“ Тут тоже всё непросто, хотя на первый взгляд кажется иначе – уважай людей, приведших твою бессмертную душу на землю и отдавших тебе лучшие годы своей жизни, хоть как-то, но отдавших… А как ты думаешь, что значит „чтобы продлились дни твои на земле“?

– Что здесь непонятного – живёшь по закону Божьему, и в совокупности энергетический баланс на твоей стороне в плюсе. Больше энергии – дольше её перераспределение в течение жизни.

– Это всё правильно, в общем. Но почему именно в этой заповеди говорится о зависимости длительности жизни? Если уж рассуждать, как ты, о сохранении энергии, то „не прелюбодействуй“, пожалуй, должно стать основным активом экономии, а?

– Не знаю, не задумывался…

– Да потому, что родители – это твои первые, хотя, может, и не единственные, кармические друзья в жизни. А в дружбе главное – самоотдача, какими бы они ни были. Непочтительное отношение к родителям приравнивается к предательству друзей. Ведь не сказано: „люби“ или „бери пример“, ни слова про сыновний долг. „Почитай“, почёт – это то, что нужно им, и Бог просит, подсказывает тебе – дай этим людям то, что им действительно нужно. А будучи приведёнными в порядок, отношения внутри кармы реально уменьшают процент кармических коллапсов, приводящих к гибели людей раньше отведённого им Богом срока. Так что сказано – не мути вды кармы, и будешь полностью на земле, а в противном случае не сможешь отдать всего себя миру и не станешь сам всем миром. Вот так-то, дорогой.

– Оригинальная интерпретация – постараюсь запомнить. Только я не верю в реинкарнацию, и понятие кармы для меня весьма туманно.

– Карма – это просто опыт твоего духа в масштабах Вселенной, а не в рамках искрометного проявления на земле по адресу: Третья улица Строителей, город Мухосранск! Ты можешь не верить в реинкарнацию, но это всего лишь гипербола, способ сказать тебе о безграничности Духа Мира, бессмертная часть которого живёт и в тебе, и в том майском жуке. И не нужно ничего запоминать – этим надо жить. А чтобы так жить – чаще обращайся к сердцу. Там есть твой собственный путь, и там же ты найдёшь нужные слова, которые не нужно запоминать, они станут частью твоей жизни, и при необходимости, продиктованной сердцем, они будут выходить наружу и вливаться в сердца других людей не своим смыслом, а силой знания, светом…

– Шестое. „Не убивай“. Это просто и понятно любому нормальному человеку, правда?

– Думаю, да.

– Когда жизнь даётся с таким трудом, творить смерть – безумие. Непростительная ошибка перед миром. А что мы наблюдаем? Культ ловкого убийцы. До нравственности даже дело не доходит – настолько всё складно. И где-то там за кадром грязная сторона дела – отвратительная, беспощадная, как запёкшийся сгусток чужих мозгов на асфальте… Чужих, заметь. Ненависть и месть в глазах мальчишек отражается как рыцарская доблесть. Культ силы, читай „вседозволенности и безнаказанности“, в сочетании с никогда не удовлетворенными амбициями превращает людей в скотов, даже свет не проникает в катакомбы, где по сырым щелям, оглохшие и ослепшие от ужаса, прячутся их собственные души. Промысел смерти не страшен сам по себе. Страшна агония душ, вставших на этот путь. Их жизнь – чёрная дыра. Даже если они решатся испустить в мир свет – тяжесть уплотнившейся тьмы не выпустит его. Никто не услышит их мольбы, никакая весточка не долетит от них до нашей Вселенной. Полная изоляция. В одиночестве может жить надежда, но Чёрная Дыра Духа – это Ад. Кто пожелает себе такой доли?!

– …

– Седьмое. „Не прелюбодействуй“. Сложная для объяснений заповедь, при всей видимой простоте. Начну с конца – „не кажись“.

– Не понял.

– Поймёшь. Не кажись, не пре– любо– действуй– или буквально не действуй ОКОЛО любви-действуй В Любви. У любви потому и нет определения, что это – состояние. Состояние проникновения, единения. А состояние не определяется – оно познаётся идущим, проживается. И все определения – лишь жалкие обрывки ментальной памяти о пережитом сердцем в духе. Интеллект не способен восстанавливать переживания подобного уровня. И плотская человеческая любовь – лишь слабое, но подобное отражение этого принципа. То есть истинное действие – только проходящее через сердце. Человек всякими хитрыми путями уходит с этой тропы, но желание, как данность, остаётся. Тогда он находит выход – замещает в себе принцип, оставляя только контур, форму, а с формами можно работать, только находясь снаружи. Вот и оказывается – любовь отдельно, а несчастный человек отдельно – вертит кувшин в руках, а напиться не может. Ведь жизнь без сердца – лишь похоть, в широком смысле, как потакание самому себе, без истинных действий и стремлений, то есть ничего, ноль. „Не прелюбодействуй“ не значит: „не спи, с кем попало“. Это значит: „будь собой“. Потому что, чтобы быть собой, требуются дух, сердце и любовь.

– Восьмое. „Не кради“?..