Отставка господа бога. Зачем России православие? (сборник) Невзоров Александр
«В общем и целом мозговой череп мезоцефален, т. е. имеет краниологически усредненные параметры, а лицевая его часть ортогнатна, т. е. при европеоидной вертикальности лицевого угла она имеет очень стандартную высоту».
Таренецкий
Здесь к наблюдениям Александра Ивановича трудно что-либо добавить, но имеет смысл присмотреться к тому, на что Таренецкий почти не обратил внимания.
Обратим внимание на швы черепа. Они, что называется, «открыты»: извив крайне отчетливый, не «сплавленный», что типично для черепов грацильного (изящного) типа и свидетельствует о том, что его владелица своего тридцатилетия, по всей вероятности, так и не достигла.
Все места прикрепления мышц на данном черепе одинаково слабо выражены, что на височных линиях, что на гребешках или на бугре затылочной области. Это говорит о тонкости и деликатности ее мышечных масок. Как мимической, так и жевательной.
Иными словами, она была явно миловидна, чем, вероятно, и «расчувствовала» Ендрихинского, всегда нетрезвого, да и утомленного вязкой грубых солдатских костяков.
Носовые костные формации дают право предположить некоторую (не избыточную) крупноносость нашей героини. Ее глазные орбиты велики, круговые мышцы глаз явно не отличались массивностью, а вот ризориус (m. risorius) был развит вполне убедительно, что дает некоторое право предположить, что жрица была глазастенькой и смешливой.
Судя по сочетанию молодости и основательной стертости зубов, барышня, мягко говоря, не голодала. Она любила поесть — и имела такую возможность, но набрать вес (судя по состоянию суставных поверхностей таза и задних конечностей) не успела и скончалась, не утратив стройности.
Степень ее «фигуристости» определить, увы, уже нереально, но то, что скелет принадлежал даме, несомненно. Наилучшим и (в высокой степени) точным признаком пола является форма схождения нижних ветвей лобковых костей. У мужчин она напоминает угол (angulus pubis), у дам — арку (arcus pubis).
(Отметим, с какой трогательной заботой знаток загробной женской красоты Ендрихинский восстановил частичный вылом на лобковой кости.)
Каков был рост этой красавицы?
Таренецкий и Шавловский в своих работах предлагают вычислить его по длине позвоночника (от верхнего края передней дуги атланта до верхушки копчика 67 см), но с моей точки зрения, старый метод Лангера здесь будет уместнее:
«Рост равняется длине бедра, от верхушки большого вертела до самой выпуклой точки латерального мыщелка, взятой четыре раза».
Применив его, мы получим рост, несколько превышающий 160 см.
В качестве финальных штрихов добавим, что жрицы Исиды каждые два дня сбривали все волосы на теле и голове, а по храму дефилировали в весьма живописном головном уборе, имитирующем птичью голову с коровьими рогами.
Итак.
Мы произвели краткий осмотр препарата, набросали его анатомический портрет — и подошли к самому любопытному.
К вопросу: имеет ли этот скелет какое-нибудь отношение к Древнему Египту?
Таренецкий был убежден, что имеет. Свое мнене он весьма категорично зафиксировал в авторитетном издании «Записки Императорской Академии Наук в СПб»., т. IX, № 4.
Мы вправе предположить, что Александр Иванович ошибся и что данному скелету не более чем 200–300 лет, что он не имеет никакого отношения к Древнему Египту, культу Исиды и мумификациям.
Конечно, есть современные способы датировки костных останков, в частности, метод ускорительной масс-спектрометрии, с помощью которого этот спор можно было бы решить раз и навсегда.
УМС прекрасно зарекомендовал себя при датировке именно костного материала. С помощью установки ANTARES была сделана фантастически точная временная идентификация костяных шахматных фигурок из Венафро.
Но!
У Таренецкого не было ANTARESа. Свои заключения он основывал только на анатомии и, отчасти, на исторической репутации препарата.
Посему данный спор будет увлекательнее, если и с нашей стороны мы тоже представим только анатомические и исторические доводы.
Вкратце — история появления препарата № 1045 в фундаментальном музее кафедры нормальной анатомии ВМА.
Ergo, sceletus.
16 ноября 1898 года скелет был подарен (или передан) МХА княгиней М.В. Волконской, купившей его в музее города Гиза непосредственно у г-на Бурриана (Bourriant), директора музея.
Предположительно (по косвенным и на данный момент непроверяемым данным), что в Санкт-Петербург скелет прибыл в саркофаге.
Никакая специальная документация, к примеру таможенная, этого не подтверждает. Впрочем, это ни о чем не говорит: саркофаг мог быть оформлен как частный багаж княгини. Здесь надо отрешиться от стереотипа о саркофаге как о чем-то «базальтовом и невероятно огромном». Это мог быть легчайший клееный папирусный или деревянный саркофаг, подобный тому, что мы видим в музеях цивилизации Милана или Комо.
Если мы принимаем версию наличия саркофага (а источник — мало склонная к фантазиям М.В. Волконская), то вместе с ней мы принимаем и очень высокую вероятность интактности мумии, пересекшей границу Российской империи. То есть мы говорим о теле, оформленном по всем правилам древнеегипетского похоронного ритуала: саркофаг, льняные пелены, осмоление, амулеты, которые по погребальному обряду размещались под слоями пеленальных бинтов, и т. д.
Именно в таком виде его должен был «проводить» из Гизы продавец (Бурриан), по мнению которого скелет относится к временам XXII династии и «принадлежал» жрице Исиды.
Бурриан, кстати, приложил к саркофагу записку, в которой кратко изложил переводы иероглифических текстов на его фронтальной и латеральных поверхностях.
Переводы не содержат никакой существенной информации: посвящения Озирису, признание Исиды «хозяйкой неба» и пр. Их точность, напомню, остается всецело на совести г-на Бурриана.
Но!
«При развертывании мумии, уже здесь, не было найдено ни скарабея, ни какой-либо надписи».
И. Шавловский
Для справки:
XXII (ливийская) династия начала свое царствование около 1000 лет до н. э., то есть значительно позже Эхнатона, Тутанхамона, Хоремхеба, Рамзеса Великого (II), Херхора и других знаменитых фараонов. Мумификационные процедуры уже не новация, а совершенно обыденное дело. Все технологии мумификации давно отработаны и конвейеризированы.
С учетом того факта, что именно Исида считалась родоначальницей и покровительницей мумификации, жрицы ее храма никак не могли избегнуть множества обязательных посмертных процедур: отделения внутренностей и подошвенных апоневрозов, вымачивания тела в натро-солевом растворе, смоления, пеленания и т. д.
Известна древнеегипетская пунктуальность в сохранении почти всех внутренних органов покойника (кроме головного мозга), а также в следовании методикам их консервирования, сушки и сбережения в канопах (специальных сосудах) или в полостях тела.
Менее известно, что даже ногти на руках и ногах были обязательным компонентом целостности трупа.
Кропотливейший и, вероятно, самый авторитетный исследователь способов и видов мумификации Уоррен Даусон пишет следующее:
«За время продолжительного пребывания в содовой ванне эпидерма сходила, а вместе с ней и волосы. Именно по этой причине принимались особые меры для укрепления на месте ногтей так, чтобы они не сошли с вымоченной кожей. Для достижения этой цели бальзамировщики надрезали кожу вокруг основания ногтя каждого пальца рук и ног так, чтобы образовался естественный наперсток. Чтобы удержать ноготь на месте, каждый такой наперсток обматывали ниткой или обвивали проволокой. У мумий царей и богатых людей наперстки кожи вместе с ногтями закрепляются при помощи специальных металлических напалечников».[15]
Судьбу отошедшей от тела эпидермы и волос уточняет Дж. Эллиот:
«При мумиях обычно находилась отпавшая от них в соляной или содовой ванне эпидерма, преимущественно в виде свертка».[16]
Известны случаи отдельного и специального (пакетированного или в канопах) сохранения даже внутренних жировых тканей, что могло произойти по анатомической наивности парасхитов, принявших жировые разросты за отдельный орган (мумии Тутмоса III из XVIII династии; Мернепта из XIX династии; женская мумия в гробнице Аменхотенепа II из XVIII династии).
Срезанные с ног подошвы засаливались и в период XXI–XXVI династий почти обязательно прилагались к телу.[17]
Следует отметить, что никакой культивации эстетики смерти в ее сегодняшнем «хэллоуинском» понимании у древних египтян не было.
Напротив. Покойник (-ца) должен был выглядеть бодрым и симпатичным. Тело умащалось благовониями, корицей и кедровым маслом, подкрашивалось хной, а его формам придавалась естественная анатомическая полноценность и даже некоторая пухлость.
Чаще всего это делалось путем набивки мумии лишайниками (мумии Сипта из XIX династии, Рамзеса IV из XX династии, Джедптахефонху из XXI династии).
Эллиот Смит, впрочем, предлагает и многочисленные примеры набивки мумий резаной соломой, чистыми опилками или опилками в смеси со смолой и песком.
Отдельным, но важным в контексте обсуждаемого нами вопроса стоит и откровенный культ глаз, апофеоз которого приходится на XX династию. Для создания искусственных глаз в глазнице самой мумии использовался обсидиан, слоновая кость, хрусталь, синее, белое и прозрачное стекло, а для более парадных образцов на накладных масках — и полосатый алебастр, яшма, обсидиан. Подвижные (шарнирные) веки могли быть сделаны из бронзы, меди или золота, для их закрепления в скуловом отростке лобной кости и в ее глазничной части высверливалось 3–4 отверстия.
* * *
Для чего мы сейчас вспомнили все эти нюансы древнеегипетских похоронных ритуалов?
Исключительно для того, чтобы удивиться тому, насколько все эти строго обязательные процедуры никак не отразились на анатомических кондициях любимицы препаратора Ендрихинского.
Непосредственный получатель препарата № 1045, прозектор Иван Шавловский описывает состояние скелета следующим образом:
«Мы получили кости мумии в тюке, вместе с обрывками бинтов, кусками кожи, черепков и мусором. Кости были почти совершенно чистыми, лишь в нескольких местах наблюдались присохшие к ним сухожилия и на черепе несколько кусков кожи».[18]
Предположим, саркофаг, канопы, амулеты, пелены и прочая погребальная атрибутика на каком-то этапе были «отделены» от тела жрицы. Безусловно (с учетом стоимости артефактов XXII династии), бывает всякое. Так или иначе но саркофаг и древнеегипетская атрибутика пропали бесследно.
Мы не имеем ни их фотографий, ни каких-либо зарисовок, которые могли бы подтвердить или опровергнуть «древнеегипетскую версию».
Впрочем, самым красноречивым свидетельством всегда являются сами останки. Они неминуемо должны были бы сохранить следы воздействия совершавших мумификацию парасхитов.
Еще раз внимательно осмотрим препарат.
Мы не увидим высверленных отверстий для крепления глаз. Это странно, но в принципе допустимо. Глаза могли быть и просто накладными, как мы видим на редчайших примерах некоторых бедных захоронений.
Смотрим чуть ниже.
Грудная клетка цела, ребра нигде не имеют следов рубящих или режущих воздействий или примет направленного вскрытия. Это означает, что сердце красавицы не было извлечено и забальзамировано в соответствии с ритуалом.
Древней египтянке такая небрежность могла бы дорого обойтись: взвешивать на заупокойном суде Озирису было бы нечего.
Как известно, на одну чашу весов покойник клал свое сердце, а на другую — ложилось перышко богини Маат (богини правды). Но для того чтобы этот впечатляющий ритуал состоялся (он решал «небесную судьбу» человека), необходимо было само сердце.
Вернемся к черепу.
Раковины его решетчатой кости, носовая перегородка, лакримальные кости никак не повреждены.
О чем это свидетельствует?
Только о том, что мозг не извлекался из черепа, хотя процедура его изъятия была обязательной. Обычно (что подтверждается рентгеновскими снимками голов мумий) взламывались носовые и часть лакримальных костей и через пролом производилось аккуратное (или не очень) изъятие гемисфер мозга.
Опустимся ниже.
Скользнем взглядом мимо любовно воссозданной Ендрихинским арки лобковых костей, мимо фемориса, лодыжки — к стопе. Здесь остановимся и тщательно рассмотрим подошвенную сторону.
В частности, tuber calcanei (бугор пяточной кости) и кубовидную кость, то есть то, что практически нет возможности не повредить при удалении подошвенного апоневроза.
А он срезался в обязательном порядке, чтобы покойник, шествующий к Озирису, не пачкал бы небеса земной грязью.
Дисциплинированному древнеегипетскому мертвецу при явке на страшный суд свои апоневрозы, конечно, полагалось иметь при себе, но как бы в «режиме сменной обуви», в мешочке или под мышкой.
(Одна его рука должна была быть занята сердцем, другая — канопами со всеми прочими внутренними органами, а носильщиков рядовым мертвецам не полагалось.)
Наша красавица жрица ни на бугре пяточной кости, ни на кости кубовидной не имеет никаких следов удаления подошв. Ни царапины, ни самой ничтожной засечки. По всей вероятности, она не подвергалась обязательной процедуре срезания апоневрозов и кожных покровов стопы.
Судя по сумме всех этих факторов, мы имеем право предположить, что препарат № 1045 — это скелет тела человека, который вообще не подвергался никакой мумификации.
(Предположение, что тело древней египтянки, жрицы Исиды, в крайне «благочестивую эпоху» фараона Шешонка было оставлено для свободного разложения или захоронено в земле, абсурдно по сути и не может рассматриваться всерьез.)
В любом случае статус «мумии», то есть тела, мумифицированного в соответствии с погребальными обрядами и традициями Древнего Египта, к данному экспонату неприменим.
Мне чертовски неприятно сомневаться в тех выводах, что сделал и продекларировал уважаемый мною Александр Иванович. Непременно хочу отметить, что мнение Таренецкого на заседании Антропологического общества при Военно-медицинской академии 23 ноября 1898 года было поддержано всеми членами общества, в том числе и выдающимся анатомом В.Н. Тонковым, доктором Э.А. Гизе, членом парижского антропологического общества А. Chervin, а также В.И. Вартановым, П.Я. Розенбахом и др.
Напоминаю, что мнение А.И. Таренецкого было и остается основополагающим для оценки препарата № 1045, а мои замечания и доводы следует классифицировать лишь как дерзкие домыслы.
Если бы Александр Иванович был жив, то, вероятно, он разнес бы их в пух и прах. Антропологическое общество было бы полностью удовлетворено, а «Страдивари скелетных вязок» — препаратор Ендрихинский вновь смахнул бы слезу умиления.
Бедняга Фрейд
В конце XIX столетия Зигмунд (Сигизмунд Шломо) Фрейд уже начал формулировать свое фантазийное учение. Его сила была прежде всего в чрезвычайной лестности идей фрейдизма для человечества. (Как мы видим, в обывательском фольклоре фрейдистская терминология и сегодня занимает весьма почетное место.)
От Фрейда люди не без удовольствия узнали, что их мышление имеет в своей основе тайные порочные механизмы, что управляется оно неким всесильным «подсознанием», а также «силами бессознательного». Еще одним приятным открытием было то, что все эти загадочные процессы поддаются регулировке с помощью так называемого «психоанализа».
Для рынка парамедицинских услуг того времени данная теория была самым подходящим товаром. Дело в том, что Европа уже научилась «нервничать». Она выяснила, что существует «психика», и искала ей достойное применение. Сперва в моду вошли обмороки и затяжные истерики. Затем, по мере развития психиатрии, стал известен обширный список невротических депрессий — и публика быстро научилась страдать теми из них, что свидетельствовали о «тонкой душевной организации» их носителя или носительницы. Конечно, особенно усердствовали дамы. Но и среди мужского населения мало кто мог позволить себе «нервное здоровье». Это расценивалось как вызов обществу, дурной тон и прямое свидетельство примитивности индивидуума.
Классическая психиатрия, разумеется, была не готова к эпидемии душевной утонченности. Тут-то и возник доктор Сигизмунд Шломо с его «психоанализом».
По одной из версий — он очень правильно оценил «клинический пейзаж» и его финансовые потенциалы. (Они действительно были великолепны.) Более того, умный и наблюдательный Сигизмунд уже хорошо знал, как скучна и скудна судьба физиолога-академиста, щепетильно преданного своей «чистой» науке. Участь обычного «доктора» была ничем не лучше. Чинное загнивание в статусе квартального лекаря, живущего под звон медных монеток, в планы Фрейда никак не входило. Он не мог не видеть, как со всех сторон тянутся бумажники и портмоне, предназначенные тому, кто сможет сделать лечение «души» не менее увлекательным, чем сама болезнь.
Конечно же, Фрейд отозвался на этот зов. Он легко превратил имеющийся у него академический багаж в сырье для многозначительных фантазий и забавного шарлатанства. Но именно это и нужно было публике. Измотанная издевательствами материалистов над вечными ценностями, она требовала от неврологии чувствительного привкуса непостижимого. Фрейд обеспечил этот привкус — и попал в «десятку».
Впрочем, все было не так линейно. Чарующее шарлатанство психоанализа, возможно, никогда бы не украсило скрижали истории медицины, если бы не С17H21NO4. Конечно, теперь трудно понять, кто был в большей степени автором идей «подсознания, бессознательного и психоанализа» — сам Фрейд или тот (в общей сложности) центнер кокаина, который, начиная с 1883 года, доктор Сигизмунд Шломо проглотил, инъецировал, втер во все свои слизистые, употребил назально, клизмально и даже в виде глазных капель.
Человека, знакомого с основами физиологии мозга, заподозрить в изобретении таких фантазий, как «подсознание», чрезвычайно сложно. А Фрейд не просто знал физиологию, а знал хорошо. И до своего кокаинового периода написал несколько недурных статей, в том числе и для медицинской энциклопедии Нотнагеля. Так что, скорее всего, подлинным творцом фрейдизма является все-таки не сам доктор, а С17H21NO4. Впрочем, кокаин, в силу известных причин, не смог заявить о своем авторстве, и все лавры достались исключительно Зигмунду Фрейду.
Кстати, судя по всему, именно постоянное кокаиновое опьянене помешало Фрейду заметить то существенное открытие, которое он случайно сделал в 1884 году. Испытывая на себе кокаин, присланный ему для исследований фабрикой Мерка в Дармштадте, он опробовал его сильный настой на роговицах собственных глаз и обнаружил способность cocainum парализовать рецепторы, в том числе и болевые. Чуть позже открытие было присвоено Карлом Коллером, который именно на основании невнятной статьи Фрейда в Heitlersche Zentralblatt fr Therapie (описавшего там свои личные ощущения) ввел в оперативную офтальмологию способ кокаиновой анестезии роговицы, чем начал новую эру глазной медицины.
Фрейда эта ситуация привела в долговременное бешенство и, по всей вероятности, детонировала его полный разрыв с физиологией и медициной. Впрочем, он никогда не забывал про завораживающую силу научной терминологии и продолжал ею жонглировать. Более того, хорошо понимая коммерческий вес ученых регалий, доктор Сигизмунд Шломо 11 раз безуспешно номинировался на Нобелевскую премию.
Но по существу, все его учение — как по собственному признанию Фрейда, так и по факту — никакой связи с имеющимися у него научными познаниями не имело. Более того, он неоднократно упоминал, что «лучших своих учеников он нашел среди немедиков».[19]
Нобелевский лауреат Питер Медавар в свое время высказался о Фрейде: «грандиозное мошенничество ХХ века». Но Медавар, ослепленный академической брезгливостью, по всей вероятности, все же ошибся. Ничего грандиозного в учении Фрейда нет. К сожалению, в нем вообще ничего достойного упоминания нет.
Вообще, Фрейд долго вызывал справедливое раздражение биологов, физиологов и неврологов, пока время не спустило его из науки «тремя этажами ниже», в массово-развлекательные дисциплины вроде эзотерики, астрологии и психологии.
Реконструкторы «веры»: психиатрия и религия
Как известно, именно психиатрия взяла на себя роль самого объективного оценщика поступков человека. Она же претендует и на роль последней инстанции в оценке его помыслов.
На первый взгляд психиатрия кажется недурным арбитром религии и религиозности, но это впечатление обманчиво. Дело в том, что очень многое в жизни и культуре человека она, не задумываясь, клеймит как «патологию».
Разумеется, анализируя религиозность с помощью параметров психиатрии, мы получим грубые и весьма обобщенные оценки. Тем не менее это будут хоть какие-то первичные ориентиры, необходимые для понимания столь деликатного предмета, как религиозная вера. Впрочем, нам придется хитрить и лавировать, избегая встречи «лоб в лоб» с догматами фундаментальной классической психиатрии. Дело в том, что она не снисходит до обсуждения тонкостей интересующего нас явления, а сразу выносит приговор.
W. Hellpach строго заявляет:
«Религиозный элемент почти всегда выступал в истории в болезненной оболочке. Он распространялся и претерпевал свои решающие превращения всегда на крыльях массовой душевной болезни».[20]
Другой классик психиатрии E. Kraepelin отмечает:
«У больных при религиозном направлении мыслей под влиянием “откровений” дело может дойти до бреда пророчества, до представления, что они избранники божии и мессии, причем обнаруживается стремление совершать публичные богослужения, приобретать сторонников».[21]
Р. Крафт-Эбинг (не нуждающийся в представлении и рекомендациях) рассматривал все основные религиозные проявления как «бред о таинственном соединении с богом», «чувственный бред религиозно-мистического характера» и не допускал никакого другого происхождения религиозной веры, кроме патологического.
Столпы русской школы (В.П. Сербский, С.С. Корсаков) для характеристики религиозных проявлений использовали только клиническую терминологию.
В.П. Сербский вообще «сгреб» все вопросы веры под термин paranoia religiosa (религиозное помешательство), отметив:
«В сфере восприятия начинают доминировать галлюцинации, содержащие лики Христа, святых, возникают слуховые галлюцинации, повествующие больному о его высокой миссии, основным содержанием мышления становится религиозный бред о божественном призвании».[22]
При этом следует отметить, что никто из классиков почти никогда не выделяет «религиозную веру» в какую-то особенную категорию помешательств. Такого заболевания, как «религиозная вера», не существует. По клиническим меркам это лишь одно из проявлений «бредообразующих аффективных психозов и галлюцинозов, типичных при фазофрениях, парафрениях и шизофазиях».[23] Иными словами, это симптом болезни, но не сама болезнь.
В зависимости от национально-культурной специфики среды обитания больного, этот симптом тяжелого поражения ЦНС может «окрашиваться в цвета» любой религии. К примеру, чукча, страдающий острой формой шизофазии, сконцентрирует свою страсть на крохотном боге Пивчунине, обитатель русского мира или католической Европы — на И. Христе, а житель Индии — на слонолицем Ганеше.
На этом мы закончим краткое изложение «классического взгляда». Как видим, фундаментальная психиатрия была не расположена разбираться с нюансами, а сразу и сурово «закрывала вопрос». По ее мнению, следует изучать не один из симптомов, а проблему шизофазии или парафрении в целом.
* * *
Категоризм классики мог бы лишить нас всякой свободы маневра, но, по счастью, ситуация изменилась. Сегодняшний статус «веры» позволяет использовать для ее изучения как параметры, так и логический инструментарий современной психиатрии. Веру можно поздравить. Всего за сто лет она сделала блестящую карьеру. От простого симптома — в отдельное явление.
Несложно заметить, что современная психиатрия не только приседает в реверансах перед верой, но порой и умиляется ей. Конечно, психиатрия «держит в уме» формулировки Сербского, Клейста и Крепелина, но дифференцирует проявления религиозной веры на «патологические» и «вполне здоровые», а иногда и даже «целительные».
Это умиление — еще одна загадка, которую мы попробуем разгадать в нашем кратком очерке.
* * *
Фундаментированное еще в XIX веке понятие «патология» применительно к части проявлений «веры», конечно, никуда не делось. Никакого внутреннего противоречия в оценке религиозности психиатрией не появилось.
Давайте посмотрим, что же и сегодня по-прежнему подпадает под понятие «патология»?
Прежде всего подпадают именно те свойства, которые, с точки зрения христианства, являются примером для любого верующего. Те самые, что вписаны в историю религии как эталоны благочестия, к которым обязан стремиться религиозный человек. А именно: категорическая нетерпимость к иным культам, жертвенность, жесткий аскетизм, доходящий до членовредительства, непреклонная и крайне эмоциональная преданность религиозному идеалу, а также видения, «голоса свыше» и т. д.
Поясню.
У нас есть превосходный материал, вобравший в себя все основные «симптомы» истинной веры. Это жития святых. Они наглядно, детально, последовательно демонстрируют, каким должно быть поведение и мышление верующего человека по меркам церкви. А по меркам и классической, и современной психиатрии 75 % святых христианской церкви подлежат немедленной госпитализации и принудительному лечению аминазином и галоперидолом с доведением дозы до 30 мг в сутки.
Нетрудно предсказать те диагнозы, которые были бы поставлены (к примеру) св. Симеону Столпнику, св. блаженному Лавру, св. Никите Переяславскому или св. Анджеле да Фолиньо. По всей вероятност, это были бы те самые «бредообразующие аффективные психозы и галлюцинозы».
Напомним, чем именно знамениты упомянутые персонажи. (Эти имена взяты наугад из многих сотен и тысяч католических и православных святых, прославившихся примерно схожими деяниями.)
Итак.
Св. Симеон сознательно разводил червей в «язвах телах своего», происшедших от привычки святого натираться собственным калом.
Св. Лавр был покрыт настолько густым слоем вшей, что под ним едва угадывались черты его лица, а смахнуть вшей не мог, ибо постоянно держал руки крестообразно.
Св. Никита «40 лет неснимаемо носил большую каменную шапку».
Св. Анджела прославилась тем, что горящим поленом регулярно прижигала себе влагалище, чтобы «избавиться от огня сладострастия».
Понятно, что все упомянутые святые (попади они в руки психиатрии) были бы навечно размещены в строгорежимных стационарах.
Труднее предсказать, какие суточные дозы клопсиксола были бы прописаны св. Арсению, у которого «от постоянного плача о Господе выпали ресницы». По всей видимости, для стабилизации его состояния они должны были бы (в разумных пределах) превышать «пороговые» 200 мг.
«Отец церкви» Ориген, публично отрезавший себе пенис во имя «царствия небесного», вероятно, был бы обездвижен посредством смирительной рубашки с металлическими кольцами (для привязки к кровати), а преподобный св. Макарий, который во избавление от греховных мыслей «надолго погружал зад и гениталии в муравейник», остаток дней провел бы зафиксированным в гериатрическом кресле.
Благочестивые экстазы простых верующих (благосклонно воспринимаемые церковью) тоже, вероятно, были бы оценены психиатрией как тяжелые расстройства психики.
Вспомним один из образчиков такого благочестия, оставленный нам Маргаритой-Марией Алакок:
«Он, бог, столь сильно овладел мной, что однажды, желая очистить от рвотных масс одну больную, я не могла удержаться от того, чтобы слизать их языком и проглотить».[24]
Иными словами, в поступках святых и благочестивцев мы отчетливо видим способность очень легко перешагнуть через барьеры сложных рефлексов, установленных для защиты как важнейших функций организма, так и его целостности.
Возникает закономерный вопрос. Почему настоящее и достоверно обозримое прошлое не предлагает прецедентов такого типа? Где же они, настоящие проявления того, что самой церковью считается образцами настоящей веры?
Их нет. Но почему?
Изменилась догматика или сама суть христианского учения? Нет. Дезавуированы и деканонизированы святые? Они утратили свой статус образчиков поведения? Тоже нет.
Возможно, «вера» в подлинном смысле этого слова осталась далеко в прошлом, а сегодня мы имеем дело лишь с ее имитацией, со сложным притворством, порожденным не «пылающими безднами древнееврейских откровений», а конформизмом, невежеством и модой?
По всей вероятности, это именно так.
Здесь нам становится окончательно понятно, отчего современная психиатрия классифицирует религиозную веру так дружелюбно и снисходительно. Сегодняшняя вера не содержит никаких крайних эмоциональных проявлений, «неземных голосов» и видений. У ее адептов нет ни малейшего желания уподобляться христианским святым в антисанитарии и членовредительстве. Она (почти) не возбуждает желаний принести себя или окружающих в жертву религиозной идее.
Она очертила свой круг: куличик, свечка, иконка, слеза умиления, а также абстрактные разговоры «о боге и духовности». Но все, что выходит за границы этого круга, по-прежнему трактуется как патология.
Иными словами, терпимость психиатрии распространяется лишь на состояние формальной имитации «веры». На то состояние, которое, по сути, не имеет ничего общего с эталонами житий или канонами.
Именно от такого формализма, или, выражаясь евангельским языком, «теплохладности», строго предостерегает христиан их бог в «Откровении Иоанна Богослова»,[25] обещая «изблевать» такого персонажа «из уст своих». Сочной патетике бога, естественно, вторят святые и теологи.
Простой анализ патриотических текстов не оставляет сомнений, что такая весьма условная «вера» отцами церкви трактуется как нечто, что «хуже неверия».
Имитация, о которой мы говорим, может быть вполне добросовестной, продолжительной и тщательной.
Она может заключаться в пунктуальном исполнении религиозных обрядов, в декларациях, переодеваниях, в тщательном подборе аксессуаров и лексики. Она еще способна генерировать злобу к инакомыслию и некоторую нетерпимость.
Но!
Она никогда не подвигнет натереться калом, надеть на сорок лет каменную шапку или прижечь влагалище пылающим поленом.
Вероятно, это происходит по одной простой причине: в действиях современных верующих уже почти полностью отсутствует патологическая составляющая. В основном мы имеем дело лишь с реконструкцией состояния «веры».
А реконструктор «веры» не способен на существенное самоистязание или добровольное мученичество. По одной простой причине: он здоров. Он лишь имитатор, никогда не переходящий границы реальности. Те самые границы, за которые св. Симеона, св. Макария, Оригена и многих других когда-то позвали «бредообразующие аффективные психозы и галлюцинозы».
Разумеется, все сказанное выше не реабилитирует религию. Даже лишенная смысла и содержания, она остается силой, способной существенно и успешно противостоять развитию человека. Хотя бы потому, что в качестве основных мировоззренческих и поведенческих ориентиров она по-прежнему предлагает образчики несомненной патологии.
Железные лапти Кремля
Патриотизм, в отличие от других галлюциногенов, формирует устойчивые доверительные отношения с видениями, возникающими под его воздействием.
Патриотические видения истеричны, агрессивны и настойчивы. Они имеют свое мнение о длине дамских юбок и фасонах духовных скреп. Они могут дать команду завоевать Луну или «присоединить» озеро Чад, подняв на нем мятеж бегемотов.
Задача опытного патриота — не только исполнить такой приказ, но и транслировать услышанное тем массам, которые сами недостаточно хорошо «слышат свою родину», простершуюся от Зимбабве до Курил.
Следует помнить, что помимо задач прикладных и промежуточных у патриотизма всегда есть главная цель. Та самая, ради которой этот идеологический наркотик и закачивается стране в вены.
Она состоит в том, чтобы по первому же щелчку пальцев любого дурака в лампасах толпы мальчишек добровольно соглашались бы превратиться в гниющее обгорелое мясо. В том, чтобы перед очередной бессмысленной бойней ни у кого из них даже не возникло бы вопроса: «А за каким чертом»?
Патриотизм превосходно справляется и со второй своей задачей — поддерживать на должном уровне то свойство граждан РФ, которое и отличает их коренным образом от растленных европейцев.
Русский рождается, живет и умирает с коренной уверенностью, что государство имеет полное и неотъемлемое право разорить его, изуродовать, убить и заставить кланяться любому идолу.
Если бы не эта вбитая в каждую голову «святость власти», то в 37-м товарищей в кожанках везде встречали бы вилами и огнем дробовиков, а не позорной покорностью.
Ведь это именно она (покорность) сгоняла миллионы в лагеря и могильные рвы. Энкавэдэшники и вертухаи лишь обслуживали это главное национальное свойство — добровольное признание всевластья железного лаптя Кремля.
Сегодня глупое население не всегда понимает, почему оно должно жертвовать детьми и жизнью ради голубизны министерских бассейнов на Майорке. Еще труднее объяснить гражданину, что его истинное предназначение — не жизнь и счастье, а комфорт разговорчивых иждивенцев с покупными дипломами, которые на Охотном Ряду чревовещают от имени России.
Разумеется, комфорту попов и депутатов надо придумать убийственный сакральный псевдоним.
Если все цинично назвать своими именами, то ползанье с выпущенными кишками может не доставить гражданину того морального удовлетворения, которое, возможно, было у героев последних войн.
Такой псевдоним есть: это волшебное слово «родина». А к нему обязательно прилагается аккуратная оговорочка, что «родина — это одно, а государство — это другое».
Но «родина» в таком случае является абсолютно абстрактным понятием, с которым в реальности пересечься невозможно. На самом же деле меж понятиями «родина» и «государство» никакой осязаемой черты нет. Это старый проверенный трюк. Прекрасной иллюстрацией его эффективности служат попы. Они призывают субсидировать их абстрактного бога, но пожертвованное сразу превращают в икорку и «Лексусы».
По тому же принципу придумана и «родина».
Объектом любви и благоговения объявляется не реальная, полная кошмаров страна, а некая абстрактная Россия. В ней никто никогда не жил. Ее никто никогда не видел. Но именно ей — невидимой, неосязаемой и прекрасной, следует приносить себя в жертву по первому же свистку чиновника, насмотревшегося патриотических галлюцинаций.
Но тут возникает конфуз, который особенно хорошо заметен сегодня.
Присмотритесь.
Когда вы ласкаете абстрактную Россию, эрекция возникает у «Единой».
У русской литературы закончился срок годности
Мы слышим плач толстых министров, черносотенцев и филологических дам — они очень сожалеют, что дети не читают.
Никто не задался вопросом: а что, собственно говоря, этим детям читать? Классику? А почему ее надо читать? Почему надо употреблять продукт, у которого явно закончился срок годности? Почему до сих пор никто не хочет называть вещи своими именами?
Богоискательская истерика Достоевского имеет к сегодняшнему дню такое же отношение, как шумерские глиняные таблички. Пафосное, мучительное, многословное фэнтези Толстого о войне 1812 года тоже свое отжило. В этом жанре появились образцы и поинтереснее. Тема многолетних предсовокупительных терзаний самок в кринолинах тоже сегодня особого интереса не представляет.
Конечно, существуют какие-то максимально влиятельные образцы культуры. В трилогии Толкина современная литература сварилась, как в котле. Но Толкин не сильно пропагандируется, потому что все боятся простой и очевидной аналогии с Мордором.
Как сказал классик, духовность — это газ, который выделяют попы из разных бородатых отверстий. И это очень точно сказано, особенно сегодня. Вообще, что такое сегодня духовность? Духовность — это незнание астрономии и астрофизики, это полное невежество в вопросах молекулярной биологии, физиологии, структурной геологии. Следующий этап культа духовности — аттракционы типа наполнения бассейнов гноем Иова Многострадального и коллективных заплывов в нем. Тоже очень духовненько.
Нет, наверно, в мире литературы, столь же агрессивной и дидактичной, как русская. Когда-то она была очень актуальной, отчего сегодня особенно бессмысленна, потому что языковая и мировоззренческая картина мира сменилась полностью. Вся русская литература имеет отчетливый, навязчивый, великодержавный подтекст с культом солдафонов. Есть ли в этом хотя бы воспитательный эффект? Он нулевой. Сегодня это особенно хорошо заметно.
Вскормленные романтизмом усатые мальчики в Славянске некрасиво прячутся в библиотеках, прачечных и за всяких торговцев крыжовником. Вместо того чтобы выйти в чисто поле и принять там бой с украинской армией, не подвергая риску мирное офигевшее население. Они же прячутся в жилых кварталах, как какие-нибудь сирийцы, которые никогда не читали Бердяева или Хомякова. Выглядит это все предельно паскудно. Можно подумать, что на юго-востоке Украины мало больших свекольных или картофельных полей должной гектарности, где можно было бы разгромить украинскую армию. В такой ситуации, конечно, можно погибнуть. Но если эти имперские мальчики являются теми, за кого себя выдают, то такой пустяк их смущать не должен. Там, кстати говоря, все эти колорадские аксессуары смотрелись бы лучше, чем в подворотнях.
Конечно, у русской литературы до сих пор есть фанаты. Достоевский из могилы весьма успешно дергает за ниточки даже самого Милонова, не говоря уже о его мелких подражателях типа Проханова, Дугина, Холмогорова и других черносотенцев. Эти персонажи, конечно, симпатичны, но они навряд ли обеспечат русской литературе вторую жизнь.
Все наши архаисты переходят на административный крик и всю эту милую макулатуру XIX века окончательно хоронят, потому что они превращают Пушкиных, Толстых и Достоевских в личного врага каждого школьника.
Вообще, эта имперская идеология тащит на себе безумный культ старья и нелепых, корявых, антисанитарных артефактов. Считается, чем больше будет Россия похожа на лавку старьевщика, тем она будет величественнее и страшнее. А того, кто пытается произвести уборку, выкинуть всякое гнилье, затхлости и заплесневелости, почему-то называют русофобом. Хотя самые страшные враги России — это черносотенцы.
И еще одна важная заметочка по поводу чтения, касающаяся скорее современной литературы.
Мы видим, как ломанулись писатели в православие. Очень трудно найти столь же благочестивую публику, как писатели. Они воодушевились продажами милого, но блеклого пропагандистского чтива Тихона Шевкунова, и поняли: совершенно не важно, какая книжка, а важно, через сколько торговых точек она распространяется. Если получить вожделенный гриф патриархии, то книжку можно продавать через десятки тысяч свечных лавок при каждой церкви.
С другой стороны, есть всякие Задорновы, которые всерьез говорят о том, какие американцы тупые. Задорнов хороший сатирик, и если он хотел рассмешить, то у него получилось. Давайте сравним количество нобелевских лауреатов. В России — 23 лауреата, а в тупой Америке — 356.
Дети отказываются читать, и они в этом совершенно правы, и надо им в этом помогать. Устами младенца глаголет истина. Не надо заставлять детей читать. Надо признаться, что читать им, в общем, нечего.
Сосисочная драма Славянска
Покойный Борис Абрамович говаривал:
«Большой бизнес требует больших жертв, но идиотов, согласных погибнуть за чужой бизнес, всегда найти очень трудно. Для решения вопроса приходится задействовать самые высокие материи».
Драма Славянска подается исключительно под «военно-героическим» соусом, и ни в каком ином контексте не рассматривается.
Допустим, все это действительно так.
Вспомним сюжет и фактологию происшедшего.
Все персонажи драмы постоянно чему-то присягают и говорят исключительно о «чести», «долге», «народе», «стойкости», «жертвенности» и «святой Руси».
Они ежечасно обнимаются, стукаясь касками и переплетаясь усами.
Распутав усы, они переходят к безостановочному целованию полосатых лент, хоругвей и знамен, а остальное время немножко куда-то стреляют и клянутся «не отступить», «не сдаться» и «защитить народ».
Главный герой день за днем любовно выращивает на животе самую большую кобуру в мире. На финальных аккордах драмы кобура уже так велика, что не позволяет герою встать, чтобы в очередной раз обратиться к нации.
Вообще, следует отметить, что и главные, и второстепенные герои прекрасно костюмированы, а массовка обучена очень эффектно гибнуть и заполнять собой как рефрижераторы, так и простые придорожные прикопы.
Наличествует и сильнейшая интрига. До самого конца так и не было понятно, от чего именно герои так долго защищали город Славянск.
Все выяснилось только в самом финале, когда наконец стало понятно, что обороняли они город от четырех тонн сосисок.
Конец драмы ознаменован чудовищным, поистине шекспировским накалом.
Читать бесплатно другие книги:
