Горькая радость Маккалоу Колин

— Я поняла, что ты хочешь сказать, — беспечно улыбнулась она. — Жаль, мы не прислушиваемся к зову своего сердца.

— Чем старше я становлюсь, тем больше об этом жалею, — улыбнулся он в ответ.

— Как тебе удается выживать? — спросила Китти, когда Джек стал убирать со стола. Возможно, так он дает знак, что ей пора уходить?

Но нет. Освободив стол, он развернул резное деревянное кресло в сторону Китти и лениво откинулся на спинку.

— Мне повезло. Овцы дохода почти не приносят, а вот арабские скакуны расходятся мгновенно. Сейчас ведь покупают только богачи.

Вдруг в дверях появилось какое-то большое серое животное и, подбежав к Джеку, легко вскочило к нему на колени, где ему явно не хватало места. Огромный кот! Джек чуть сменил позу, чтобы кот мог положить голову ему на грудь.

— Познакомься с Бертом. Стоит мне отодвинуть тарелку, он тут же оказывается у меня на коленях.

— Вот уж не думала, что кошки бывают такими большими, — удивилась Китти, глядя, как Джек поглаживает урчащего кота по носу.

— Он весит двадцать один фунт, — с гордостью сообщил Джек. — И присматривает за курятником, правда, Берт?

Китти осторожно протянула к коту руку.

— Привет, Берт.

Пара ярко-зеленых глаз смерила ее оценивающим взглядом. Уж этого кота никак не назовешь бессловесной тварью!

— Тебя одобрили, — усмехнулся Джек.

— Откуда ты знаешь?

— Он все еще здесь и не сдвинулся с места. Будь здесь Эдда, давно бы смотался.

— Кстати, об арабских скакунах. Ты хочешь сказать, что у принцесс из частных школ по-прежнему имеются папочки, готовые дарить им все, что они захотят? Включая лошадей для конных прогулок?

— Но ты же сама была принцессой из частной школы.

— Да, но лошадьми была одержима Эдда. Я их боялась.

— Я знаю, но можешь не переживать. На машине ездить сподручнее.

Утренний чай здорово затянулся. Они успели поговорить обо всем — об Эдде, слабоумии Мод, новой больнице. Словно два старых друга, встретившихся после десятилетней разлуки. Джек показал Китти дом и представил ее двум своим овчаркам, Альфу и Дейзи, которых он не пускал в комнаты. Ее предложение помыть посуду было решительно отвергнуто.

— Придешь опять пить чай с лепешками? — спросил он, провожая ее до машины. — Обещаю, в следующий раз от меня не будет нести лошадиным потом.

— Через неделю в это же время? Это не слишком скоро?

— Нет, в самый раз. Будем пользоваться ситуацией, а то я часто уезжаю продавать лошадей.

— Договорились, на следующей неделе. И спасибо тебе, Джек.

Как только машина тронулась с места, Джек повернулся и пошел в дом, что несколько задело Китти. Ей было бы приятнее, если бы он проводил взглядом ее отъезжающую машину. Но он этого не сделал, да и с какой стати?

Мысли Китти неизменно возвращались к Джеку, который еще со времен Тамберлины не сходил с орбиты, проложенной вокруг семейства пастора, неся на своей спине внушительных размеров объявление: «Зарезервировано для Эдды». Но Эдда его не оценила, она просто держала его рядом, пользуясь от его щедрот: сначала это была Тамберлина, потом чисто плотские утехи. А потом все карты смешала Грейс, которой он тоже был нужен, но не для плотских удовольствий, а чтобы починить курятник или выкопать картошку. Бедный Джек! Раздавленный и униженный сестрами Латимер, которые даже не сознавали, что творят.

Обе они не были готовы к мужской любви, особенно Эдда, которая считала себя холодной и неспособной разделить пылкие чувства. А ведь Джек Терлоу ее любил — можно не сомневаться! Он тоже Бердам, но полная противоположность Чарли. Человек, неразрывно связанный с землей и, в отличие от Чарли, полностью довольный своей судьбой.

Китти вспомнила, как Эдда упрекала его в отсутствии амбиций, но ведь он просто равнодушен к деньгам, а это такая редкость! Не подозревая, что Джек ее любит, Эдда отправилась на поиски счастья, сжигаемая страстью к медицине. А Китти, проведя всего два часа в обществе Джека, сумела разглядеть в нем человека, ставшего частью природы и умеющего понимать язык земли, воды, ветра и даже огня. Ничего не боящегося и не просящего.

Как странно! Всю жизнь Китти окружали люди, стремившиеся к недостижимому и отчаянно боровшиеся, чтобы его заполучить. Поверженные наземь, они с трудом поднимались и снова пускались в погоню за химерами. А вот Джек Терлоу вряд ли унизится до такого.

Эдда всегда говорила, что он простоват, то есть не очень умный. Тафтс утверждала, что он надежный, в том смысле, что у него есть чувство чести и ответственности. Грейс повторяла, что он сама доброта, имея в виду его готовность положить себя на ее алтарь. Пастор называл его хорошим малым, но сожалел, что он не ходит в церковь, лишая себя возможности попасть в рай. А какого мнения был о своем кузене Чарли? С трудом вспомнив, кто это такой, он заявил, что этот простофиля не способен ни к политике, ни к коммерции и обречен всю жизнь оставаться на задворках жизни, а потому вообще не заслуживает внимания.

Китти искренне жалела Джека, и ее мучила совесть — подобно Эдде и Грейс она была слепа и равнодушна к его горестям, словно их не существовало вовсе. А ведь он ждал и надеялся все эти годы, пока Эдда не вышла замуж. А когда понял, что Эдды ему не видать, обратил свой взор на ее сестру-близнеца. Его болезненно уязвил ее публичный отказ, но он не стал попрекать судьбу и в глазах Корунды приобрел ореол жертвенности и благородства.

После встречи с Джеком Китти неожиданно прозрела. Собственные переживания уже не казались полной катастрофой. Сумел же Джек излечиться от ран, нанесенных Эддой, не ожесточившись. Он остался самим собой — человеком, навеки обрученным с землей и населяющими ее существами.

Теперь каждую среду она будет пить чай с лепешками на его кухне, говорить «привет» Альфу и Дейзи и умасливать Берта, сидящего на коленях у хозяина. Он будет для нее гранитной скалой в море зыбучего песка.

Китти остановила машину и стала смотреть на угрюмые выбеленные снегом горы, над которыми нависло свинцовое небо. С него лениво падали мокрые хлопья снега, беззаботно кружась, прежде чем уйти в небытие. Какая красота!

Придя вечером домой в компании Доркас, Чарлз совершил свой обычный ритуал: чмокнул жену в щеку и спросил, как прошел день. Но Китти, слегка отшатнувшись, холодно промолчала.

Пока Чарлз готовил у буфета аперитив, Доркас уселась в «свое» кресло, не показывая виду, что от ее зорких водянистых глаз ничего не укрылось. Она боялась огорчить Чарли, который не любил, когда она анализировала поведение Китти.

— Вы прекрасно выглядите, Доркас, — заметила та, чтобы ее подбодрить.

— Благодарю вас, Китти! — несколько рассеянно отозвалась мисс Чендлер, размышлявшая над увиденным: почему Китти так явно игнорирует мужа?

— Вы очень точно схватили все нюансы, — продолжала Китти с благожелательной улыбкой. — Строгое щегольство, которое пойдет на ура в Мельбурне. Этого места я всегда боялась. У меня слишком вычурный стиль для тамошних женских вкусов, а вы угодили в самую точку. Не пройдет и года, как все политики начнут искать себе женщин-консультантов, столь же элегантных, умных и в то же время скромных, как несравненная Доркас Чендлер.

В настороженных глазах Доркас промелькнул целый сонм эмоций, мозг ее работал со скоростью падающего метеора — как реагировать на поведение Китти? К чему она клонит? Ее босс стоял к ней спиной и не спешил на помощь.

— Вам не кажется, что синий цвет немного темноват? — наконец проговорила она.

— Нет, у него прекрасный оттенок. Он ультрамариновый, а не темно-синий. Можете мне поверить — самой мне, может, и не хватает вкуса, но других я оценить способна.

Чарлз наконец повернулся.

— Абсолютно верно, — подтвердил он, подавая мисс Чендлер стакан с хересом. — Да, Доркас, ультрамариновый вам к лицу.

Китти лишь холодно улыбнулась.

«Ах ты, сука! — мысленно выругался Чарлз. — Теперь ты даже перед посторонними не скрываешь, что тебе на меня наплевать. Что вдруг произошло? Пора настоять на своих супружеских правах».

Но Китти его опередила. Не закончив ужин, она пожаловалась на головную боль и ушла спать. Чарлз остался в обществе Доркас.

— Я видел, что ей не по себе. Иногда головная боль бывает предвестницей эпилептического припадка.

— Ну да, вы же доктор, — сдержанно произнесла Доркас, откладывая нож и вилку. — Все, мне достаточно. Иногда я чувствую себя страсбургской гусыней.

— Пью за эту прекрасную птицу, — произнес Чарлз, поднимая стакан. — Все почему-то забывают, что гуси ближайшие родственники лебедей.

Доркас подумала, что пора сжигать корабли — если этого не сделать, ситуация с Китти выйдет из-под контроля.

— Можете стереть меня в порошок, Чарлз, это ваше право, но я все-таки скажу — с вашей женой не все в порядке, — заявила она без тени извинения в голосе. — Похоже, она очень несчастна.

Момент был выбран удачно. Чарлз опустил плечи.

— Да, я и сам это вижу. Она обожает детей и хочет иметь собственных, но у нее все время выкидыши.

— А! Вот почему она ходит в приют.

— Не забывайте, она дипломированная медсестра.

— Но она еще так молода.

— Гинекологи не находят у нее никаких отклонений. Я тоже. Хуже всего то, что она во всем винит меня.

Наконец-то он об этом сказал!

Доркас постаралась сохранить бесстрастное выражение лица, но глаза у нее предательски заблестели.

— Мне трудно претендовать на высшую мудрость, Чарлз, поскольку я никогда не была замужем, но здравый смысл подсказывает, что время лечит любые раны, даже душевные. Она ведь вполне разумная женщина.

— Я тоже надеюсь, что она придет в себя, но это долгая история. Китти — существо домашнее, а я предпочитаю быть на людях и получаю от этого массу удовольствия. Со временем эта ситуация только усугубляется.

— Не стоит так драматизировать. Вы замечали, что жены австралийских политиков крайне незаметны и бессловесны? Занимайтесь политикой, а она займется домом. Ее влияние в политических кругах ничтожно. Два-три раза в год, когда без этого не обойтись, выводите ее в свет, где все будут потрясены красотой вашей жены. Все, кроме сэра Росона Шиллера, который, как известно, женился на ее сводной сестре. Не забывайте, что вы должны творить легенду! Близнецы Латимер еще впишут свои имена в австралийскую историю, причем все четыре: леди Шиллер, будущая леди Бердам — вы непременно получите рыцарское звание, Чарлз, — главный врач больницы Латимер и жертва депрессии вдова Ольсен. Я сама создам этот миф, когда они будут постарше. А пока не напрягайтесь насчет Китти. У нее есть сиротский приют, сестры, отец и Корунда. Ваши горизонты гораздо обширнее, вы знаете это и без меня.

Чарлз слушал как зачарованный; его глаза изменили цвет и стали похожими на львиные. Доркас подумала, что надо проследить, чтобы его парикмахер ни в коем случае не прореживал его львиную гриву и не прилизывал ее бриолином, как того требовала мода. Женщинам нравятся густые пышные волосы. А вот плохие зубы, лысина и толстый живот могут их только отпугнуть. И пример тому Джимми Скаллин.

— Доркас, ну что бы я делал без вас? — почти пропел Чарлз.

«Пошел бы камнем на дно», — подумала мисс Чендлер.

Доркас заметила это первой, но Чарлзу сказала об этом Грейс, когда пришла к нему в начале 1933 года совсем с другой целью.

С собой она привела обоих своих сыновей. Чарлз сразу же заметил, что они выглядят старше своих лет, особенно Брайан, который был вынужден надеть мантию хозяина дома. Над этим, несомненно, потрудилась Грейс, причем не прибегая к уловкам хнычущей беспомощности и постоянных напоминаний, что он мужчина, — она была слишком умна, чтобы действовать в лоб. Просто она не скрывала от него тягот своего вдовьего существования. Кто-то считал это разумным, другие, и среди них Чарлз, находили, что дети слишком малы для подобной тактики. Брайану было почти пять, Джону в конце мая должно было исполниться четыре. Они были очень похожи. Светлые блондины со скандинавским типом лица. Чарлз предположил, что в Латимерах больше от викингов и тевтонов, чем от бриттов и кельтов, поскольку оба парня на вид были типичными скандинавами. Цвет глаз у них тоже был одинаковый — небесно-голубой без малейшего серого или зеленого оттенка, — но вот выражение в них было совсем разное! У Брайана в глазах светилась решительность и твердость — настоящий воин. Во взгляде Джона сквозила печаль и отрешенность — типичный искатель правды. Бедняга, трудно же ему придется в жизни.

Чарлз подумал, что у него самого могли бы быть такие сыновья, белые, как каррарский мрамор, в то время как эта парочка напоминала паросский, белоснежный и без единой прожилки. Но что толку роптать? Его уделом были два выкидыша, один из которых он похоронил как умершего ребенка.

— Чем могу быть полезен, Грейс? — спросил он, скрывая тревожные предчувствия. От Грейс можно было ожидать чего угодно.

— Здесь мне больше нечего делать, Чарли. Я хочу перебраться в Сидней, — объявила она.

Чарлз наконец оторвал глаза от мальчишек и взглянул на Грейс. Ну, прямо Мадонна на престоле! Красивая, отрешенная, презревшая все земные радости, твердая и непреклонная, вся без остатка отдавшая себя потомству. Да, сестрицы Латимер — это нечто!

— Неожиданное решение, — уклончиво ответил он.

— Сейчас как раз самый подходящий момент. В следующем месяце Брайан пойдет в школу. Но только не здесь.

Ее голос изменился, в нем появились елейные нотки. Грейс понимала, что Чарлз моментально раскусит все ее хитрости, но все же решила изобразить смиренную просительницу:

— Я хотела обратиться к Росону Шиллеру, он ведь тоже мой зять, но они с Эддой живут в Мельбурне, а там слишком жарко летом и холодно зимой. Нет, мне больше подходит Сидней.

Елей в ее голосе сменился холодной водой:

— Ты так богат, Чарли, что я решилась попросить у тебя чуточку золота, чтобы поправить свои дела. Сыновья Бера не могут жить там, где все знают их историю, и ходить в школу вместе с детьми, родители которых видели, как их отец потерял разум и покончил с собой.

Чарлз перевел взгляд на мальчиков, сидевших на материнских коленях, как два льва, охраняющих статую Божьей матери. Как она может говорить о таких вещах в их присутствии? Брайан смотрел прямо перед собой, Джон о чем-то мечтал.

Грейс тем временем неумолимо продолжала:

— Ты вполне можешь себе позволить поселить меня в приличном доме на Бельвью-хилл, купить мне машину и обеспечить содержание, приличное для респектабельной вдовы, ведущей незаметную жизнь. Я бы хотела, чтобы мои сыновья учились в частных школах, причем в разных. Брайану лучше учиться в Шотландском лицее, а Джону больше подойдет Сиднейская гимназия. Я уже все обдумала и навела справки.

— Отлично придумано, — одобрил Чарлз, ничуть не жалея о крупных суммах, которые ему придется выложить за этот прожект. Здесь по крайней мере он обошел Шиллера.

— А тебе не будет одиноко без друзей и знакомых?

— Ничего, я быстро ими обзаведусь, — улыбнулась Грейс. — Для этого существуют родительские комитеты. Депрессия когда-нибудь закончится, и я хочу, чтобы мои сыновья были к этому готовы. Элитные школы, университет, нужные связи, когда придет время искать работу. У них нет капитала, чтобы заняться бизнесом, но будет статус и хорошее образование.

— Мальчики, идите поиграйте, — скомандовал Чарлз.

Грейс согласно кивнула, и ребята немедленно ушли.

— Они у тебя прекрасно воспитаны, Грейс.

— Старалась, как могла. В начальной школе они будут учиться до двенадцати, а потом оставаться на продленный день — это обойдется дороже, но мальчики растут без отца, а я хочу, чтобы они больше находились в мужском обществе. Женщине трудно справляться с подрастающими сыновьями, для меня это неведомый мир, ведь у нас в семье было женское царство.

— Ты не перестаешь изумлять меня.

— Потому что на первый план я ставлю интересы детей? — засмеялась Грейс. — Да брось, Чарли! Любая хорошая мать сделает то же самое. Мы не знаем, почему у нас в жизни все складывается так, а не иначе. Я хочу, чтобы дети Бера пошли дальше, чем их отец, и я уверена, он бы меня поддержал. Он никогда никому не завидовал и не желал зла. Мне нужно ровно столько, чтобы мои дети не отличались от своих одноклассников. Они должны хорошо питаться и одеваться и иметь возможность пригласить своих друзей в дом. Одежду я могу шить сама — надо же будет чем-то заниматься в Сиднее. Мебель у меня есть, но мне бы хотелось завести библиотеку — для мальчиков это будет полезно.

Чарлз начал что-то записывать в блокнот.

— Дом на Бельвью-хилл, смотрящий на Розовую бухту, — да, думаю, у тебя должен быть хороший вид из окон. В этом районе все приличные дома выходят окнами на море. Дом будет на твое имя, но все налоги буду платить я. Хорошая машина, которую несложно чинить, — тоже на твое имя. Отлично! Я попрошу своих адвокатов добавить в мое завещание дополнительные распоряжения на случай, если я вдруг умру. Не желаю, чтобы Росон сюда совался! Двадцать фунтов в неделю без вычетов с возможностью увеличения, если повысится стоимость жизни, отдельный счет, чтобы платить за обучение, форму, книги и прочее. Гарантийный капитал, вложенный в надежные бумаги — двадцати тысяч, я думаю, достаточно — с правом использования только в случае крайней необходимости. — Чарлз надел на авторучку колпачок и посмотрел на Грейс. — Это все? Я ничего не забыл?

— Ничего. Спасибо, Чарлз, благодарю тебя от всей души, — ослепительно улыбнулась Грейс. — Я больше никогда не буду называть тебя Чарли.

— Это достаточная награда.

— А Китти сейчас в приюте?

На лице Чарлза проступила горгулья.

— Где же еще? Сама не может иметь детей, так утешается чужими, которые у других получаются без всяких проблем.

— Не будь таким жестоким, Чарлз, прошу тебя! Она ведь переживает! Но вообще-то в последнее время она как-то опустилась.

— Она что? — напрягся Чарлз.

— Махнула на себя рукой. Ты должен был заметить.

— Да я ее сейчас совсем не вижу.

«Ну да, ты слишком занят своей кобылой Доркас», — мрачно подумала Грейс. Вслух же она сказала:

— Она подолгу не меняет платья, ходит нечесаная и не красит губы. Я пыталась ее образумить, но она и слушать не хочет. Говорит, что детям все равно, в чем она ходит, а губную помаду они терпеть не могут, потому что она мешает ей целовать их. Чарлз, Китти опускается, и ты, как врач, должен понимать, что это значит.

— Она, вероятно, идет в ногу со временем и впала в депрессию.

— Именно так.

Но только не по средам. Это и был тот ключ к загадке, которого не хватало Грейс.

Она толковала происходящее, исходя из собственных представлений, проецируя детскую депрессию Китти на то, что происходило сейчас. Из всего этого она сделала вывод, что Китти вскоре разделит судьбу Мод. На самом деле никакой депрессией здесь и не пахло. Просто Китти очень скоро убедилась, что форма в сиротском приюте только мешает, а ее платья должны хоть немного напоминать ту одежду, которую могли носить матери этих детей. Поэтому она «обкатывала» подходящее платье в свой выходной день, потом надевала его в приют, а если оно выдерживало смену, появлялась в нем и на следующий день. Нельзя сказать, что потеря элегантности превратила ее в затрепанную фермершу. Просто она стала одеваться практично и недорого. Зачем надевать шелковые чулки по десять шиллингов за пару, если в приюте они продержатся не больше часа?

Тафтс это понимала, а вот Грейс и Доркас Чендлер пребывали в недоумении.

Китти совершенно не беспокоило, как она выглядит. Вырвавшись из замкнутого круга привычных понятий, она обрела свободу и уверенно двигалась по прямой к точке невозврата, светящейся вдали, как рождественская елка. Ее жизнь наконец обрела смысл. Как ужасно оглядываться назад и видеть, сколь бездарно были растрачены годы в погоне за блестящей внешностью. Ее сестры всегда понимали это, но в силу характера трактовали эту проблему по-разному. И со временем сильно разошлись во взглядах.

Всю зиму и весну Джек Терлоу неизменно маячил в глубине ее сознания, чему в немалой степени способствовали их еженедельные посиделки за чаем, где Китти никогда не была незваным гостем. Она могла говорить с ним о чем угодно, не нарушая границ, очерченных его мужским восприятием, причем устанавливал он их столь незаметно, что она, сама того не замечая, останавливалась у запретной черты. Все разговоры о душевных ранах, нанесенных нерожденными детьми и мужем-собственником, осторожно пресекались, и недавно обретенная мудрость подсказывала Китти, что так и должно быть. Ведь мужчины и женщины отличаются не только анатомическими особенностями, но и душевным строем.

Не говоря ни слова, Джек учил ее тому, что не дано было понять Чарли: она имеет право любить сестер и хотеть детей. Он так деликатно и бережно выстраивал их отношения, что Китти только диву давалась, как Эдда могла не оценить тех сокровищ, которые он ей предлагал, — силу, надежность, душевную гармонию, настоящую мужскую любовь, наполненную страстью. Бедная Эдда! Ее всегда тянуло куда-то еще.

Но Джек не давал Китти никаких советов и не делал попыток руководить ее жизнью, в чем она неизменно убеждалась при каждой их встрече. Нет, это была ее собственная битва, и она должна вести ее без чужой помощи. Нелегкая задача для столь хрупкого воина.

И все же она была не одинока. Без единого слова, взгляда или жеста Джек давал понять, что он на ее стороне. Что он любит ее, причем гораздо больше, чем когда-то любил ее сестру. Закрывая глаза, Китти чувствовала, как его любовь окутывает ее, словно восхитительно теплое и пушистое одеяло, оставляя свободу дышать и наслаждаться красотой мира.

— Послушай, Китс, — бодро начала Грейс накануне своего отъезда в Сидней.

— Я слушаю, — с покорной готовностью отозвалась Китти.

— Теперь, когда мы с Эддой уехали, ты остаешься практически одна. Если бы Чарлз лучше соображал, он бы присматривал за тобой, но он слишком поглощен политикой и этой кобылой Доркас. В этом году предстоят дополнительные выборы, и Чарлз уже начал к ним готовиться. Ты, наверное, в курсе, что он взял в аренду магазин и устроил там свою штаб-квартиру. Как, ты ничего не знаешь? Да что с тобой происходит? Джордж Ингерсол умирает от рака, и когда он сыграет в ящик, его место в парламенте освободится. Ты слушаешь меня?

— Да, — устало произнесла Китти.

— Когда Чарлз очутится в Канберре, все пойдет по-другому. К счастью, ему не потребуется переезжать, до Канберры всего два часа езды, но он, конечно, будет пропадать там до ночи. Если ты хочешь завести ребенка, делай это сейчас. Когда он станет членом парламента, ему будет не до этого.

Шурша юбками, Грейс подошла к Китти и, обняв, поцеловала ее, утопив в волнах своего шарфа.

— Ах, Китс! Я так боюсь за тебя! Эдда бы тоже беспокоилась, если бы знала, что происходит. В моем новом доме есть свободная комната. Обещай, что приедешь, если тебе не к кому будет обратиться!

В глазах Китти вспыхнул сиреневый свет.

— Не к кому? Это в Корунде-то?

— Или поезжай к Эдде. Росон настоящий джентльмен.

Китти тоненько засмеялась:

— Что за вздор ты несешь, Грейс? Я в полном порядке, мне ничего не грозит.

— Просто не забывай о свободной комнате.

Рак у Джорджа Ингерсола диагностировали в январе 1933 года, причем на такой поздней стадии, что врачи дали ему не больше месяца. Но он отличался редким упрямством и потому заявил, что не для того сорок лет держал в страхе соперников, чтобы загнуться по воле шайки докторишек. Это всего лишь временное недомогание, и он не собирается покидать свое кресло в парламенте. Однако в октябре он все-таки умер от инфаркта, никак не связанного с пресловутым раком. В федеральном парламенте он представлял Корунду, так что на ноябрь там были назначены дополнительные выборы.

Чарлз Бердам очень быстро понял одну из особенностей политической жизни: сантименты тут неуместны. И едва появились сообщения о болезни Джорджа, он немедленно взял в аренду бывший магазин на Джордж-стрит и устроил там штаб-квартиру своей предвыборной кампании. Туда он поместил Доркас Чендлер, нескольких молодых и горящих энтузиазмом сторонников, посуду для чая с печеньем и распечатанные выдержки из своих тетрадей, где излагались его политические взгляды. В парламент он собирался баллотироваться как независимый кандидат, отмежевавшийся от устаревших партийных платформ.

Затянувшийся переход Джорджа в мир иной имел свои последствия. Все приняли как должное, что, когда случится неизбежное, место усопшего займет доктор Чарлз Бердам. Поэтому Земельная партия, которой всегда принадлежало это место, решила не выставлять своего кандидата, чтобы не тратиться понапрасну. У Чарлза остался единственный соперник — член Лейбористской партии из паровозного депо, но у него было не слишком много шансов.

Китти практически не видела мужа, который, как ей казалось, вообще забыл о ее существовании. Он был полностью поглощен набирающей обороты выборной кампанией и маячащей вдали Канберрой. Оставленная без внимания, Китти медленно дрейфовала в сторону Джека Терлоу, размышляя о невыносимости своего положения, когда она, по сути, была юридически оформленной собственностью нелюбимого мужчины. Как вытащить себя из этой трясины? Где найти ответ? И все же она не чувствовала себя несчастной. Под тонкой оболочкой беспомощности лежал прочный каркас веры, который придавал ей силы и убежденность, что выход рано или поздно найдется.

Для Чарлза не было секретом, что Китти потеряла интерес к его деятельности, но пока Джордж Ингерсол был жив, его это не слишком волновало. Как и его жена, он пребывал в состоянии дрейфа, только двигался несколько в ином направлении. Его островком спасения была Австралийская партия.

Смерть Джорджа побудила Чарлза к решительным действиям. Призрачное видение Канберры заставило его встрепенуться. Пора было заняться Китти, которая своим видом напоминала обитательниц Трелони-уэй — не то чтобы пугало, а скорее серая мышка. Все это можно поправить, но где найти время? Черт бы побрал эту зануду! Сидит в своем приюте и ни с кем не общается. Как на нее повлиять? И тут Чарлза осенило — надо напустить на нее Доркас!

— Скажите Китти, чтобы привела себя в порядок, — распорядился он. — По сравнению с ней Энид Лайонс просто драная кошка, но я хочу, чтобы это бросалось в глаза. Моя жена должна быть сногсшибательной. Давайте, Доркас, я на вас надеюсь.

— Но как я могу, Чарлз! — холодея от ужаса, запротестовала она. — Китти ваша жена! И только вы можете учить ее. Я совершенно посторонний человек, даже не подруга! Прошу вас, Чарлз, избавьте меня от этого. Я всего-навсего наемный работник!

Но Чарлз был холоден и неприступен, как гранитная скала. Его глаза метали молнии, не оставляя у Доркас никаких сомнений, что если она не подчинится, он найдет себе другого политического консультанта.

Однако Китти сразу же почуяла подвох. Когда Доркас стала напрашиваться на чай, чтобы поболтать, она покачала головой:

— Нет, не сегодня. Лучше завтра. По средам я пью чай с Джеком Терлоу, и никакие силы не заставят меня от этого отказаться.

Блекло-голубые глаза Доркас немедленно впились ей в лицо, но никаких признаков смущения там не обнаружили: это была простая констатация факта.

Джек Терлоу? Кто это? Среди друзей Чарли или политически значимых фигур такой не числился. Покопавшись в памяти, Доркас выудила оттуда старую историю с бывшим наследником Тома Бердама. Ну да, конечно, — дружок Эдды, сводной сестры Китти! Значит, Китти знала его задолго до того, как встретила Чарлза. Старый добрый друг вряд ли годится на роль любовника, заключила Доркас. Ну что ж, отложим до четверга.

Умирая от любопытства, она подстерегла Китти, когда та выходила из дома, отправляясь на чаепитие к Джеку. Какая метаморфоза! Сиреневое шелковое платье с абрикосовой отделкой, цвет которой повторялся в туфлях и сумочке, роскошная шляпа с большими полями, искусный макияж, естественно вьющиеся волосы. Боже, как хороша!

Доркас почувствовала грызущую боль: с такой внешностью она бы завоевала весь мир. А этой особе наплевать, как она выглядит. Чарлз рассказывал, что она чуть не изуродовала себе лицо теркой для сыра и пыталась повеситься, потому что ненавидела свою красоту. Но вот по средам она о ней вспоминает, срочно преображается и блистает перед человеком, который многие годы был любовником ее сестры.

Начав работать у Чарлза Бердама, Доркас уже через неделю почувствовала себя другим человеком. В эмоциональной пустыне возник оазис, подобный тому, в котором омылся Александр Македонский, выйдя оттуда богом. Под костлявой лошадиной внешностью скрывалась обычная женщина, жаждущая любви, душевного тепла и крепкого мужского плеча, на которое так хочется опереться. В глазах Доркас Чарлз Бердам олицетворял все мужские достоинства, все то, чего она жаждала, но была лишена. Профессиональный совет и поддержка — вот все, что она могла ему предложить, но в них она вкладывала всю свою душу. Доркас любила Чарлза, но этой тайны ему никогда не узнать. Пусть она похожа на старую беззубую собаку, которая довольствуется гнилой костью, но это лучше, чем сидеть на бобах.

Будучи гордой по натуре, она никогда не забывала, что обделенные Богом женщины должны знать свое место. Поэтому на встречу с Китти она пошла раздираемая противоречивыми чувствами. Страшной, как смертный грех, сотруднице поручили объяснить красивой жене начальника, что она не совсем хороша. Как справиться с такой задачей, не роняя достоинства и не выдавая своих чувств?

Но Китти сразу же взяла инициативу в свои руки.

— Доркас, не сидите с таким видом, словно над вами навис топор, — сказала она, разливая чай. — Возьмите печенье, его можно макать в чай — оно не разваливается. Нет хуже, когда приходится выуживать из чашки раскисшие кусочки печенья, тут уж не до хороших манер.

— Но я никогда не макаю в чай печенье, — смущенно возразила Доркас.

— Бедняжка! Лишаете себя такого удовольствия! Это наш семейный рецепт: вместо сахара в тесто кладется светлая патока. У вас просто нет сестер, иначе макали бы наперегонки.

— У меня нет сестер, и я не макаю в чай печенье — типичный силлогизм.

— Типа в темноте все кошки серы? А на самом деле это не так.

— Вы знаете, что такое силлогизм. Немногие могут этим похвастаться.

— Не заговаривайте мне зубы, Доркас. Чарли подослал вас, чтобы вы уговорили меня не выглядеть фермершей теперь, когда он публично объявил о своих политических амбициях. До чего же глупы мужчины! Пока ему не сказала Грейс, он вообще ничего не замечал, — со смешком сказала Китти. Потом вздохнула: — Грейс уже десять месяцев как уехала. Можете сообщить Чарли, что вы выполнили задание, но я никак на это не среагировала. Я сама с ним поговорю и, надеюсь, он все поймет. Нет, точнее сказать, примет к сведению. По-настоящему понять он вряд ли сможет. А сегодня мы поговорим о вас.

— Обо мне? — удивленно раскрыла глаза Доркас.

— О вас. Я хочу узнать вашу страшную тайну, которая отравляет вам жизнь. Вы же до смерти боитесь потерять эту работу.

Ответа не последовало. Доркас молча пила чай, похрустывая печеньем.

Китти окинула ее взглядом. На Доркас был рыжевато-коричневый твидовый костюм и черная фетровая шляпка, кокетливо сдвинутая набок. Ее бронзовые волосы были стильно подстрижены и завиты, а макияж стал значительно лучше, особенно на глазах. Умных и страдающих.

— Не упрямьтесь, Доркас, я же знаю, что вы что-то скрываете, — с искренним сочувствием произнесла Китти. — Я хочу вам помочь, вы можете доверять мне, как другу и союзнику. Хотите, я скажу, в чем ваш секрет?

— Все это не более чем игра вашего воображения, миссис Бердам.

— Нет, так просто вы от меня не отделаетесь! Оставим официальный тон, вы за ним не спрячетесь, — мягко возразила Китти. — Когда вы были наивной пятнадцатилетней девочкой, вашей неопытностью цинично воспользовался мужчина. Я подозревала, что у вас нет сестер, иначе они бы вас уберегли. Матери подчас бывают слепы и опрометчивы, даже если действуют из самых лучших побуждений.

— Вы не сообщили мне ничего нового, Китти.

— Родился ребенок, думаю, сын, которого вы очень любите. Но ваш кошелек опустошает не он, а его отец, который вас шантажирует.

Доркас вдруг потеряла способность сопротивляться. Как же страшно признаться, но носить все это в себе несравненно тяжелее.

— Но теперь этой пиявке конец, — убежденно произнесла Китти. — Ему придется убраться. Он не сможет вас шантажировать, потому что вы все расскажете Чарли. Доркас, не ревите, вы же не Грейс! Берите пример с сегодняшней Грейс, когда на нее посыпались несчастья, она вдруг обрела хребет. Ведь ваши родители от вас не отказались?

— Нет, они забрали Эндрю к себе, чтобы я могла работать. Мне было двадцать, а не пятнадцать, но я была страшно наивная! Отец Эндрю миссионерствовал в Голубых горах — интересный, обаятельный, горящий верой проповедник. Мы отдавали ему последние пенсы, ведь верующих так легко одурачить. Я отдала ему свое тело — он находил меня привлекательной, и я была просто счастлива. Но сын для него стал лишь средством вытягивать из меня деньги.

— Сколько же у него было детей?

— Один Эндрю, как это ни странно.

— И сколько вашему сыну сейчас?

— Четырнадцать. Он учится в частной школе в Катумбе.

— Значит, вся ваша зарплата уходит на содержание родителей, сына и этого грязного шантажиста. Моя портниха, вероятно, лишила вас бекона.

Доркас нервно облизнула губы.

— Откуда вы все узнали?

Китти торжествующе рассмеялась:

— Дорогая моя, вы ходите, как рожавшая женщина, и слишком опытны для старой девы. Ясно, что вы скрываете ребенка. Не зря же вы так трясетесь потерять работу.

В глазах Китти исчезли фиолетовые искорки.

— Еще не поздно спасти положение. Привезите его в Корунду и пусть живет с вами. Занятия начинаются в феврале, и вы сможете отдать его в частную школу. Чарли возьмет его под крыло, и он станет здесь своим.

Доркас в ужасе уставилась на нее.

— Но я не могу сказать об этом Чарлзу! Он меня моментально уволит — это же такой скандал!

— Глупости! — фыркнула Китти. — Как вы, умная женщина, могли так долго работать с Чарли и совсем в нем не разобраться? Да для него это просто подарок! Он выиграл столько безнадежных дел в суде и после этого откажется вам помочь? Терпеть мерзкого паразита, четырнадцать лет высасывающего последние соки из матери своего ребенка? Как бы не так! Мой муж ценит и уважает вас — он положит этому конец. Эндрю симпатичный мальчик?

— Да, он красивый, но у него есть кое-что получше внешности — сильный характер.

— Немедленно расскажите обо всем Чарли! Сегодня же, прямо сейчас. Он где-то здесь, на другом конце этого мавзолея. Идите, идите! Не робейте, женщина! Откройте ему свою тайну и попросите избавить вас от домогательств папаши Эндрю. О, он будет только рад! Чарли так давно не надевал свои доспехи, что они заржавели и скрипят. А теперь у него будет стимул. Вперед!

Не выдержав напора Китти, Доркас отправилась признаваться в своих грехах.

А Китти позвонила леди Шиллер в Мельбурн, чтобы пригласить ее в гости. Она решила созвать всех своих сестер на Рождество. Десять дней общения до самого Нового года…

Осталось лишь уладить свои собственные дела.

С этой мыслью она поехала в Корундубар, надеясь застать Джека дома. Судя по тому, что его почтовый ящик был пуст, он уже вернулся из загонов. Оставив машину у подножия холма, она стала подниматься по цветущему склону, останавливаясь, чтобы восхититься роскошной розой, австралийским миртом, душистым горошком, густо завившим решетки. Как он все успевает? Да, он был дома. Альф и Дейзи вышли на крыльцо, помахивая хвостами, — собаки Джека были слишком хорошо воспитаны, чтобы подпрыгивать и лизаться. Потом на веранде появился и он сам с мокрыми после душа волосами.

Добравшись до верхней ступеньки, Китти объявила:

— Я приехала к тебе жить. С этой самой минуты.

— Давно пора, — серьезно произнес он. — Не скажу, что мне надоело ждать, но седины у меня чуть прибавилось.

Джек очертил в воздухе круг:

— Все это твое, Китти. И я, и все, что мне принадлежит.

— Но я не смогу стать тебе женой. Чарли никогда не согласится на развод.

— Мы здесь в Корундубаре живем как хотим. И примем тебя на любых условиях, причем ни чуточки не сомневаясь.

Не было сомнений и у Китти — судьба ее решилась. Объятия, поцелуи, физическая близость — все это придет чуть позже, а сейчас она просто наслаждалась умиротворенностью и душевным покоем, наконец-то снизошедшим в ее душу.

Понимая, что она чувствует, Джек молча стоял рядом, глядя на багровое солнце, погружающееся в пучину ночи. Потом обнял ее за плечи и повернул к двери:

— Пойдем, уже холодно.

— У меня внизу чемодан, но машину придется возвратить Чарли. Мне от него ничего не надо, ничего!

— Знаю. Не волнуйся и не думай о нем.

Кот Берт, развалившийся в кресле, был скинут с него так стремительно, что даже не успел проснуться. Очутившись на полу, он был крайне возмущен и не скрывал своего негодования. Джек опустился в кресло и усадил Китти к себе на колени.

Прижавшись к его груди, она почувствовала, как гулко бьется его сердце, и все остальное перестало для нее существовать. И так теперь будет всегда. Боже, подари ему долгую жизнь! Без него все потеряет смысл. Склонив голову ему на плечо, Китти закрыла мокрые от слез глаза. «Наконец-то я дома».

Когда Эдда с Росоном приехали в Корунду на Рождество 1933 года, Тафтс предложила им остановиться в служебном коттедже на территории больницы. Такой же коттедж она предоставила Грейс с сыновьями. Как член парламента, Чарлз больше не мог руководить больницей, и Тафтс утвердили в качестве главврача. Они с Лиамом купили два соседних дома на Фергюсон-стрит и снесли между ними забор. У них были общие стол, досуг, сад, две собаки и три кошки, причем все кастрированные. По мнению пастора, это была одна из тех редких пар, у которых молодость непосредственно перетекает в старость. Немного воодушевления, много отзывчивости и нечувствительность к поражениям.

Корунда еще не пришла в себя от шока, разделившего ее обитателей на два непримиримых лагеря, когда Китти Бердам без малейшего зазрения совести оставила Чарлза Бердама со всеми его миллионами, чтобы жить в грехе с Джеком Терлоу, причем совершенно открыто и ни от кого не прячась. С собой она не взяла ничего — ни драгоценностей, ни мехов, ни одежды, ни мебели, ни даже терки для сыра (последнее в ее устах звучало довольно странно). Только книги, бумаги, письма и альбомы с фотографиями.

Особенно сразило всех то, что она выглядела возмутительно и бесстыдно счастливой. Что касается Джека, он был не из тех, кто афиширует свою личную жизнь. Однако все заметили, что лицо его как-то разгладилось и временами на нем появляется выражение самодовольного благодушия, совсем как у его серого котяры Берта.