Пока нормально Шмидт Гэри

– Нет. Не подходи, братишка.

Я послушался. Вы тоже послушались бы.

Он опять выпрямился, подождал минутку, наклонился влево и стал тянуть, крепко зажмурившись, и наполовину поднял каталку, а потом наклонился вправо, снова крепко зажмурился – и наконец одолел последнюю ступеньку Мэрисвилльской бесплатной публичной библиотеки. Дышал он тяжелей, чем обычно.

И я тоже.

– Неплохо, – сказал я.

– Тут вся штука в равновесии, – сказал Лукас.

– Не очень-то быстро у тебя выходит.

– Практики маловато. Погоди еще.

Улыбка – та самая.

Потом дверь библиотеки открылась, и оттуда вышел – наверное, вы не поверите, но был июнь, и что правда, то правда, – вышел тренер Рид. Из библиотеки!

Думаете, я вру?

– Ловко у вас получается, – сказал он.

– Спасибо, – ответил Лукас.

– Надо много силы, чтобы вот так затащить себя наверх.

– Ну, не знаю, – ответил Лукас.

– А я знаю, – сказал тренер Рид. И посмотрел на меня. – Твой брат?

Я кивнул.

– Джек Рид, – сказал он Лукасу. Потом открыл дверь библиотеки и придержал ее, чтобы Лукас мог заехать внутрь.

Может, Лукас и не очень этого хотел, но после того, как целый день пытаешься пролезть со своей каталкой в разные места, где ты никому не нужен, наверное, приятно, если кто-то придержит перед тобой дверь.

Я зашел туда вслед за Лукасом и по дороге посмотрел на тренера Рида.

А он – на меня.

Внутри я пошел к лифту.

– Подождите, – сказал тренер Рид.

Лукас остановился и медленно развернул каталку. И знаете что? Я посмотрел на него и понял, что с ним все будет нормально. Пусть он был усталый и побитый – я все равно видел, что с ним все будет нормально. Так он выглядел.

Вдобавок был июнь. А в июне полярные крачки наверняка летают уверенно.

– Я слышал, вы ищете работу, – сказал Тренер Рид.

– Ищу, – голосом старого Лукаса.

– Ну и как?

– Как, как, – сказал Лукас. – Лучше некуда. Все кругом только и мечтают взять на работу парня в каталке. У меня уже восемь или десять предложений – прямо не знаю, что выбрать.

– Ясно. Так я и думал.

Лукас стал поворачиваться обратно.

– А может, у меня поработаете? – спросил тренер Рид.

Честно, так и сказал. Июнь!

Но Лукас ему не поверил.

– Смешно, – сказал Лукас. – Очень смешно. Вам бы на сцене выступать. Будете там отпускать шуточки про безногих – глядишь, и разбогатеете. Они не такие веселые, как шуточки про безруких, но может, вы и про них что-нибудь придумаете.

– Я не шучу.

Лукас подкатился к нему поближе. Все еще старый Лукас.

– И что я у вас должен делать? Учить бегу? Или прыжкам в высоту? Или с шестом? Я же ого-го как с шестом прыгаю!

Тренер Рид посмотрел на меня, а потом снова на моего брата.

– Может, бегу. Может, гимнастике. Я видел, как вы поднялись по лестнице. Может, упражнениям с гантелями. У меня такое чувство, что вы способны делать очень много всего, хотя сами этого и не знаете.

– А вы откуда знаете?

Тренер Рид снова посмотрел на меня.

– Оттуда, что я тоже там был.

Долгая тишина.

– Мне нужен помощник, – сказал тренер Рид.

– Тогда, может, вам лучше найти кого-то…

– Помощник учителя физкультуры в средней школе. От этого учебного года остались две недели. Если начнете сейчас, успеете разобраться, что да как, и к сентябрю будете готовы.

– Если вы еще не заметили, у меня нет…

– В понедельник утром. В семь утра. Мы открываем последнюю секцию – баскетбольную. Если появитесь вовремя, место будет ваше. Только имейте в виду, что в школе уйма ребят, которые так и норовят что-нибудь отколоть. Не знаю, сумеете ли вы с ними сладить.

– Я не появлюсь, – сказал Лукас.

Тренер Рид посмотрел на меня.

– Да, сэр, паршивец вы этакий, – сказал я. – Он появится.

– Хорошо, – сказал тренер Рид и пошел по лестнице вниз.

Мне захотелось догнать его и поцеловать.

Лукас посмотрел на меня.

– Я не буду наниматься на работу, которую не могу выполнять.

– Согласен, – ответил я. – Мне тоже кажется, что ты не справишься.

Лукас уставился на меня так, как будто старому Лукасу сильно хотелось что-то сказать. Но старый Лукас промолчал. Вместо этого Лукас кивнул, и лицо у него стало очень серьезным и решительным. А потом он вдруг улыбнулся. И развернул коляску.

В вестибюль вошла миссис Мерриам. Очки сидели у нее на носу, так что она выглядела не совсем глупо.

Лукас засмеялся. Засмеялся!

– Вам помочь? – спросила она.

– Спасибо, я сам, – сказал он.

* * *

Мы поехали в лифте на второй этаж. Лукаса не огорчила железная дверь, в которую нам пришлось протискивать каталку. Его не огорчило, что лифт громыхал всю дорогу наверх. И не огорчило, что скрипели канаты, которые нас тянули. И не огорчило, что лифт остановился на пару дюймов ниже, чем надо. Он дернул каталку и сам затащил ее на этот бортик.

За столом, где обычно работала Лил, сидел мистер Пауэлл. Он смешивал краски.

– Ты опоздал, – сказал он.

– У Лукаса было собеседование, – сказал я.

– Какое место ему предлагают?

– Помощника учителя физкультуры в средней школе, – сказал Лукас. – В понедельник открываем секцию баскетбола.

И знаете что? Мистер Пауэлл ни капельки не удивился. Думаете, я вру?

– Начните со штрафных бросков, – сказал он. – Штрафные броски дисциплинируют ум, глаз и руку. Это очень полезное упражнение.

Лукас засмеялся. Так здорово!

– Похоже, вы знаете, о чем говорите.

Мистер Пауэлл поднял бровь.

– Я библиотекарь, – сказал он. – Я всегда знаю, о чем говорю. Как по-твоему, мистер Свитек, это правильный серый?

Мы подошли к столу, на котором – наверное, вы помните, – лежала моя Полярная Крачка.

– Кто это нарисовал? – спросил Лукас. Теперь ему уже не надо было наклоняться так низко, как в первый раз.

– Ваш брат, – ответил мистер Пауэлл.

Лукас дотронулся до края листа.

– Это копия, – сказал я.

– Мой брат? – спросил Лукас. И наклонился пониже. – Да эта птица вот-вот спорхнет с бумаги.

– Она падает в воду, – сказал я.

Лукас покачал головой.

– Нет, она не падает. Она отправится туда, куда захочет.

– Совершенно верно, – сказал мистер Пауэлл и протянул мне кисточку.

Знаете, как себя чувствуешь, когда раскрашиваешь Полярную Крачку, которая готова спорхнуть с бумаги и отправиться туда, куда она захочет?

Изумительно.

* * *

Июнь еще не кончился.

Когда я в понедельник утром уходил из дома, Лукаса уже не было. Он отправился в Среднюю школу имени Вашингтона Ирвинга. Сам. На перемене я заглянул в спортзал посмотреть, как он тренирует штрафные броски. Он кидал мяч, сидя в каталке, и не то чтобы часто попадал, но ведь цифры, как вы помните, ничего не значат. Во время ланча – теперь мне уже не надо было ходить на дополнительные уроки – я смотрел, как Лукас проводит занятия в секции баскетбола. А когда я пришел туда в конце дня, он собирал раскиданные по залу мячи, и Джеймс Рассел крикнул ему: «Тренер Свитек!»

Думаете, Лукас не улыбнулся, когда это услышал?

Думаете, я не улыбнулся вместе с ним?

Я помахал Лукасу, он – мне, а потом я зашел в кабинет к тренеру Риду. Перед ним лежали Президентские таблицы по физподготовке, и он проверял их, водя пальцем по строчкам. Он остановился и посмотрел на меня.

– Спасибо, – сказал я.

– Иди домой, – ответил он.

* * *

Почему-то все учителя Средней школы имени Вашингтона Ирвинга дружно решили, что последние две недели занятий – это последняя возможность по уши завалить работой своих учеников. Во всех остальных школах округа только и делали что готовились к походам в лес и праздникам по случаю окончания учебного года. Везде – но не у нас.

Мистер Макэлрой на всемирной истории начал проходить с нами Причины Первой мировой войны. Знаете, сколько Причин было у Первой мировой войны? Неудивительно, что ее не смогли избежать.

Мисс Купер на литературе сказала, что мы закончим год отрывками из «Путешествия с Чарли» Джона Стейнбека, и это звучало неплохо, потому что Чарли – собака, а разве можно представить себе совсем никуда не годную историю про собаку? Она и правда оказалась неплохая, только нам пришлось следить за литературными приемами Стейнбека, потому что мы должны были описать свои собственные путешествия – настоящие или выдуманные – в Итоговом Сочинении Года.

Просто блеск.

На Алгебре Повышенной Сложности миссис Верн объявила, что собирается закончить год Введением В Геометрию, а когда мы напомнили ей, что геометрия начинается только в десятом классе, она сказала, что восхищена нашей наблюдательностью, и велела нам принести на следующий урок транспортиры.

На физкультуре мы тренировали штрафные броски. Каждый день. Без передышки. Потому что нам всем надо было дисциплинировать ум, глаз и руку.

Но я не жаловался тренеру.

На естествознании мистер Феррис сообщил, что НАСА дало зеленый свет и всего через месяц «Аполлон-11» полетит к Луне. Вот что бывает, когда люди не боятся мечтать, сказал он. Он никак не мог перестать улыбаться, даже когда описывал термодинамику топлива для ракеты «Сатурн», носителя командного и лунного модулей. Отис Боттом спросил, будем ли мы сами делать топливо, чтобы проверить, взорвется оно или нет. И даже тогда мистер Феррис не перестал улыбаться.

На географии мы перебрались во Францию, и мистер Барбер велел нам рисовать карты этой страны при Людовике Четырнадцатом – а может, он был Пятнадцатый, – и отмечать на них все важные горы, и реки, и города, большие и маленькие, которые Людовик Четырнадцатый или Пятнадцатый посетил согласно «Географической истории мира».

Я нарисовал такую карту, что вы глаз от нее не оторвали бы. Думаете, я вру? Сам Одюбон остановился бы и присвистнул, если бы ее увидел, – именно так поступил и мистер Барбер. Потом он присел рядом со мной на корточки, и аромат его кофе поплыл мне в нос.

– Ты это откуда-то скопировал, Дуглас?

– Нет.

– А чайки зачем?

– Я подумал, они добавят наглядности.

– Потрясающе, – сказал мистер Барбер.

– Спасибо, – ответил я.

Он снова присвистнул. Потом выпрямился и сделал шаг назад.

Знаете, что сказал мне однажды мистер Пауэлл? Он сказал, что иногда искусство заставляет человека забыть обо всем вокруг. Вот какая могучая вещь искусство. И я думаю, что именно это и случилось с мистером Барбером, который забыл, что его левая нога стоит около задней ножки моего стула. Который сделал шаг назад, позабыв о том, что эта ножка прямо у него на пути. Который споткнулся, но не упал. Чей кофе выплеснулся из кружки, на секунду как будто замер в воздухе, а потом плюхнулся на раскрытую «Географическую историю мира» и стал впитываться в страницы со всей скоростью, на какую только был способен.

Я не смогу описать вам звук, который издал мистер Барбер. Он был слегка похож на вопль сумасшедшей, которую держали на чердаке много-много лет.

* * *

С тех пор как я увидел куртку Джо Пепитона на Эрни Эко, отец не обменялся со мной ни словечком. Да и со всеми остальными он тоже почти не разговаривал. За ужином он на меня не смотрел – и отлично. Сердитой тишины не было, потому что мама рассказывала про свои орхидеи, а Лукас не мог бы перестать говорить о своей работе даже под угрозой Страшной и Беспощадной Смерти.

– Меня называют тренер Свитек, – сказал он. – Можете себе представить? Тренер Свитек.

– А их не удивляет, что ты даже штрафной бросок не можешь нормально выполнить? – спросил Кристофер.

– Семьдесят пять процентов с линии, – сказал тренер Свитек.

Честно говоря, тут он преувеличил. Причем как следует.

– Наверное, это тебе приснилось, – сказал Кристофер.

– Давай так, Крис: ты разинешь рот, посмотришь в потолок, а я возьму вот эти морковки, и мы проверим, сколько раз я отсюда попаду?

– Лукас, – сказала мама.

– Не волнуйся, – сказал ей Кристофер. – Не буду я проверять. А то он вообще ни разу не промажет, просто мне назло. Так, тренер?

– Правильно.

Мама засмеялась. Знаете, как это здорово – слышать смех моей мамы?

Отец вышел из-за стола.

Мама перестала смеяться.

Лукас начал есть дальше.

Кристофер все еще держал вилку над тарелкой.

– Посмотрите на орхидею, – сказала мама. – Разве она не чудесна при таком освещении?

Июнь.

* * *

За неделю до слушания дела о магазинной краже – к которому Мэрисвилл готовился очень долго, чтобы заставить Кристофера как следует попотеть, – отец перестал с нами ужинать. Он клал себе еду на тарелку раньше, чем мы собирались на кухне, и уходил с ней к себе в спальню. А после уже не выходил. Ну и что? Что с того? Никто особенно не огорчался. Разве что мама.

Про слушание мы не говорили. И про то, что может случиться, – тоже. Никто не произносил слова «тюрьма». Вы тоже не стали бы, правда?

Но в больнице все было по-другому. В больнице я мог об этом говорить.

– Ты ведь знаешь, что твой брат не грабил магазин, так? – спросила Лил.

Я кивнул.

– Ты уверен?

– Уверен.

Лил посмотрела на меня как-то искоса.

– Значит, он не виноват, и все будет нормально.

– Спасибо, судья Спайсер.

– Пожалуйста. И хватит тут хандрить, а то получишь уткой по башке.

Лил.

Но дома – дома никто про это не говорил.

Тем временем я видел отца все реже и реже. А когда видел, он казался каким-то… неустойчивым. Трудно сказать, как это у него получалось. Может, он выглядел так потому, что не вынимал рук из карманов, и глядел куда угодно, только не на тебя, и горбился, как будто у него что-то болело.

Так продолжалось до самого дня перед слушанием, когда он поздно пришел с работы. Он открыл дверь – мы с Лукасом были в гостиной, я помогал ему делать упражнения с гантелями, – и вошел.

В руках у него была куртка Джо Пепитона.

Она казалась такой же тяжелой, как гантели Лукаса.

Мама вышла из кухни.

Глядя в сторону, отец протянул мне куртку Джо Пепитона.

Потом ушел в спальню.

А мама – за ним.

Когда они спустились обратно, то пошли на кухню и стали вместе накрывать на стол. Странно было видеть отца с кастрюлей пюре. Потом мама села на один стул, а он – на другой. Когда мы поняли, что мама не собирается говорить, Лукас стал рассказывать про новое упражнение, которое он придумал: вести мяч вокруг пластмассовых конусов, а потом бросать из-под корзины. И мама, и отец, и мы все положили себе на тарелки картофельного пюре и зеленой фасоли и взяли по котлете, а потом Лукас, Кристофер и я начали есть. Но отец сидел перед своей полной тарелкой, а мама – перед своей, и они не ели. Даже не попробовали. А Лукас все рассказывал про то, как вести мяч, а мама с отцом смотрели в свои полные тарелки.

За весь ужин они не сказали ни слова.

И мы тоже – все, кроме Лукаса.

Потом кто-то постучал в дверь.

Отец посмотрел на маму. А мама – на отца.

– Откроешь, Крис? – спросила мама.

А когда Кристофер встал и пошел открывать, она тоже встала, пересела на его стул и взяла отца за руку.

Кристофер вернулся на кухню. За ним вошел мистер Догерти. В форме.

– Добрый вечер, – сказал он. – Простите, что помешал ужинать.

В доме он казался просто огромным. Может, из-за формы. Казалось, сядь он на какой-нибудь из наших кухонных стульев – и тот рассыплется под ним на кусочки. Вот до чего огромным.

– Здравствуйте, – сказала мама и встала.

– Здравствуйте, миссис Свитек, – сказал мистер Догерти и кивнул. Потом посмотрел на меня. – Ребята просили передать тебе привет, Дуг.

– И им от меня передайте, – сказал я.

– Ладно. – Он повернулся к Лукасу. – Я слышал, вы вышли на работу, тренер.

Можете угадать, каким стало лицо Лукаса, когда огромный мистер Догерти назвал его тренером?

Потом мистер Догерти посмотрел на отца и кивнул.

– Мистер Свитек, – сказал он.

Отец кивнул ему в ответ. Глядя на маму. Не сводя с нее глаз – ни на секунду.

Ни один из нас не знал, что сказать. Думаю, вы понимаете, почему.

Мама тихонько покашляла.

– Хотите котлету? – спросила она.

Видите? Она тоже не знала, что сказать.

– На вид они вкусные, но я лучше не буду, – ответил мистер Догерти. – Я уж и так опоздал на ужин, а вы понимаете, что скажет жена, если я не смогу съесть ничего из того, что она приготовила. – Он откашлялся. Дважды. – Кристофер… – начал он.

– Слушание только завтра, – сказал Лукас. – Вам нельзя…

– Никакого слушания не будет, – сказал мистер Догерти.

В космосе не бывает шума. А вы не знали? Если кто-нибудь из астронавтов с «Аполлона-11» решит прогуляться вокруг космического модуля, он не услышит ровным счетом ничего. Там нет вообще никаких звуков – примерно как в нашем доме всю следующую минуту.

Потом отец встал.

– Крис, – сказал он и остановился. Попробовал снова: – Крис…

– Мы получили анонимное сообщение, – сказал мистер Догерти. – Мы нашли все, что было украдено из хозяйственного магазина. Все без исключения. И звонивший признался. В этом и в том, что ограбил «Спайсерс дели» прошлой осенью.

Мама поднялась со стула и встала рядом с отцом.

– Полицейское управление Мэрисвилла приносит тебе свои извинения, Кристофер, – сказал мистер Догерти.

– Крис… – сказал отец.

– Сообщение было анонимным, и детектив, которому поручено расследование, – а это я, – считает дело закрытым. Никаких обвинений больше не будет.

Мама снова взяла отца за руку.

– И я уверен, – сказал мистер Догерти, – я совершенно уверен, что человек, который нам звонил, теперь понимает: связываться с чем-то в этом роде значит подставлять под удар не только себя самого, но и многих других.

– Конечно, понимает, – сказала мама. Она зашла отцу за спину и обняла его за грудь. А он положил ладони ей на руки.

– А еще я уверен, что у него потрясающая семья и он не хотел причинить вред никому из своих близких. Уверен, что теперь он понимает: они ему нужнее всего на свете.

– Да, – сказал отец. – Понимает.

Мистер Догерти кивнул.

– Еще раз извини, Кристофер. Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь…

– Спасибо, – ответил Кристофер.

– Увидимся в субботу, Дуг.

– Ага.

Он повернулся и ушел. И знаете что? Дом стал просторней. Думаете, я вру? Как будто сам мистер Догерти вышел, а его огромность осталась, и у нас появилось больше места.

А еще знаете что? Наш дом перестал быть Дырой. Теперь он казался… не знаю. Может, я просто придурок.

Мы все опять сели за стол. Посмотрели на свое холодное пюре и холодные котлеты. И всем вдруг захотелось есть. Мы так набросились на еду, как будто просидели голодные целую неделю. Особенно Кристофер – и вы, наверное, можете догадаться почему. Все ели и смеялись над тем, как быстро мы едим, и ели еще быстрее, вилки с пюре так и летали, и Лукас рыгнул, а потом и Кристофер, а потом и я, а потом и отец.

А когда на столе больше не осталось еды, отец откинулся на спинку стула, и оглядел нас всех, и спросил:

– Скажите честно, видели вы что-нибудь прекрасней этой орхидеи?

Я посмотрел на маму.

Ах, какая улыбка.