Волшебный пояс Жанны д’Арк Лесина Екатерина

Крокодил?

Жанне самой смешно от этакого предположения.

Откуда в домашнем прудике крокодилу взяться? Конечно, коряга, из тех, которые бросают в аквариумы… И наверное, она сможет дотянуться до этой самой коряги.

Зачем?

Просто так… или затем, чтобы убедиться, что никаких крокодилов здесь нет и быть не может. Жанна вновь коснулась воды… Здесь не глубоко.

И плавать она умеет.

И страх, который внезапно ожил, требуя немедленно встать и отойти от пруда, это глупость… чего бояться-то? День ведь. Игорь поблизости… затих… И обернуться бы, убедиться, что он где-то рядом, рисует, но это будет нарушением условий игры. Поэтому Жанна и разглядывает корягу.

Тянется.

Кладет раскрытую ладонь на темную гладь пруда. И пальцы уходят в теплую воду.

И сама Жанна едва не падает, но удерживается на краю… ненадолго удерживается. Тычок в плечо опрокидывает ее. Она падает, проваливается в воду, которая вовсе не теплая, но ледяная даже. И платье тотчас тяжелеет, опутывает саваном ноги, и Жанна, не успев испугаться, идет ко дну.

А дно далеко.

И она вдруг понимает, что тонет.

Пруд глубок. И не пруд вовсе – колодец с черным зевом. И страх лишает разума. Жанна барахтается, бьет растопыренными пятернями воду, но та не поддается.

И ноги спутаны.

Она не выплывет, если ноги спутаны.

Воздуха нет… легкие огнем горят, а Жанна… Жанна, наверное, умирает… и вот-вот умрет… Она дергается, нелепо, некрасиво, в отчаянной попытке хоть как-то отсрочить неминуемую гибель…

Было бы можно, Жанна закричала бы, но крик лишен смысла.

Она почти сдалась, когда волосы ее вдруг зацепились за что-то, наверное, за ту корягу, которая… рванула вверх… и не коряга, но чьи-то руки… и Жанна, совершенно потерявшись от ужаса, попыталась вывернуться.

Не позволили.

Выдернули из пруда.

Швырнули на траву, такую зеленую и яркую, что от невыносимой яркости этого цвета Жанну стошнило.

Ее рвало кислой водой, которой Жанна наглоталась, и еще ряской, слизью… обедом недавним, а тот, кто вытащил ее – Жанна не видела его лица, только длинную тень, протянувшуюся по траве, – стоял и смотрел. А когда желудок успокоился и Жанна села – руки ее позорно дрожали, а на глаза навернулись слезы, – над головой раздался недовольный голос:

– В следующий раз, если захочется искупаться, воспользуйся бассейном.

– Я… я…

Жанна вытерла рот ладонью.

Что ей сказать?

Что купаться она не собиралась? И просто упала в пруд? За корягой полезла… и ее толкнули? А ведь толкнули, она не сама… она точно знает.

– Выглядишь жалко, – сказал Кирилл и, стянув рубашку, отжал ее. – Ты вообще о чем думала?

– Я… случайно упала.

– Случайно, – Кирилл фыркнул.

Он скинул ботинки, которые, пожалуй, можно было счесть безнадежно испорченными, и носки, и брюки стянул. Жанна поспешно отвернулась.

– Раздевайся, дура, – раздалось сзади. – И платье отожми. Или ты собираешься и дальше так вот…

– Отвернись.

– Чего я там не видел? Тем более что мы собираемся пожениться.

– Мы не собираемся пожениться. – Жанна попыталась отжать подол платья, но поняла, что снять его все-таки придется. И порадовалась, что белье тоже купила новое, почему-то ей была отвратительна сама мысль о том, что Кирилл увидел бы ее в старом, пусть чистом, но изрядно заношенном белье. – Я пока не приняла твое предложение.

– Вот именно, что пока.

– Ты… ты самоуверенный.

– Приходится. Да не трясись ты, на вот, – он протянул пиджак. – До дома дойти сможешь?

– Да.

– Хорошо, значит, пойдем.

За руку взял, дернул, заставляя подняться, и повел, правда, не к дому, а к лавочке.

– Садись.

Жанна не села – упала. Почему-то именно сейчас она вдруг остро осознала, что едва не погибла.

Пруд выглядел… безопасно. Плитка. Вода. Стрекозы вот над поверхностью летают… солнышко светит ярко… воздух горячий, но это потому, что ей, Жанне, холодно. От холода она и дрожит так, что зубы клацают, и громко.

– Ну, успокойся уже. – Кирилл сел рядом и обнял как-то неловко, точно стесняясь. – Все закончилось хорошо… ну упала, бывает…

Он гладил Жанну по плечу, и от этого прикосновения дрожь становилась только сильней.

– Я… я не сама… я неуклюжая, но я не сама… – Она резко выдохнула и стиснула кулаки, велев себе успокоиться. Всегда помогало, даже тогда, когда о маме сказали… или о папе, который ушел и не вернулся, упал на улице и умер.

Или когда вот с Ильей…

Она, Жанна, сильная, потому что у нее нет выбора, ей нельзя слабость проявлять.

– Не сама, значит, – Кирилл хмыкнул. Удивленным он не выглядел.

И смущенным.

И вообще со стороны все это… странно… сидят на лавочке вдвоем, а лавочка эта тесная, и сидеть приходится близко друг к другу… и на Жанне его пиджак. А сам Кирилл голый… ну почти голый.

– Краснеешь, – сказал он. – Значит, полегчало.

Жанна кивнула: и вправду полегчало.

– Рассказывай, – велел Кирилл, и Жанна, облизав губы, принялась говорить. Почему-то и мысли не возникло, что ему можно не рассказать.

Об обеде. Алле и Игоре. О прогулке.

Лабиринте.

Прудике этом, у которого Игорь хотел Жанну нарисовать… о просьбе его… о рыбках и коряжине… и о том, что кто-то Жанну столкнул… Она не ошиблась, но и не видела этого человека.

– Ты мне не веришь? – спросила Жанна, обнимая себя. Вновь стало холодно.

И страшно.

И чем дальше она думала, тем меньше походило все на дурную шутку. Ее убить пытались…

– Успокойся, – жестко отрезал Кирилл, и Жанна подчинилась. Ему было легко подчиняться. И вообще тянуло вдруг представить себя слабой, беспомощной, переложив все проблемы на Кирилловы плечи. Вон какие широкие…

…и загорелые.

– Убийство… – Кирилл произнес это слово вслух, и стало холодно. – На запланированное убийство вряд ли похоже… скорее уж на спонтанный порыв. Кто-то увидел, как ты сидишь, подошел и столкнул… Если бы и вправду хотел убить, то оглушил бы… или постоял, проверяя, не выплывешь ли ты. А здесь никого не было.

Никого.

А должен был быть Игорь.

И сам Кирилл, откуда он взялся? Жанна постаралась думать логически, хотя это у нее никогда не выходило, но… ее столкнули, а потом вытянули. Сколько она пробыла под водой? Минуту? Меньше минуты? За минуту человек захлебнуться способен, а она…

Полминуты не так уж мало.

Ее несостоявшийся убийца сбежал. А Кирилл, напротив, появился и героически спас.

Или не героически?

А если он сам… Зачем?

Хотя бы затем, чтобы Жанна к нему благодарностью прониклась и приняла безумное это предложение… или не приняла, но задумалась.

– Это не я. – Кирилл встал.

– Ты…

– Мыслей не читаю, но у тебя на лице все написано. Я и вправду уезжал, решал кое-какие вопросы. Алиция Виссарионовна теперь редко отсюда выбирается, а дела не ждут. Вернулся. И узнал, что ты пошла с Игорьком гулять.

– И отправился следом.

– Именно.

– Зачем?

Промолчит? Отшутится? Или соврет? Жанна вряд ли сумеет поймать его на лжи, она и Илье верила-то, а уж этому…

– Затем, чтобы приглядеть за тобой. Ну и за Игорьком тоже. Он вовсе не та несчастная сиротка, которой любит представляться. – Кирилл поднялся. – Мне не хотелось, чтобы он ненароком тебя напугал.

– Чем? И… где он?

Кирилл пожал плечами, но удивленным или обеспокоенным он не выглядел.

– Ушел скорее всего.

– Куда?

– Увидишь – спроси, но… Жанна, осторожней. Здесь люди вовсе не такие, какими кажутся. Игорек не только и не столько от запоев лечился. Он действительно болен. Психически, я имею в виду.

Болен психически?

Он выглядел совершенно здоровым и…

Кирилл одевался. Одежда была мокрой, и он морщился, но возился что с брюками, что с рубашкой.

– Помоги, пожалуйста, – наконец, сдался он. – У меня пальцы… После аварии рука не очень хорошо слушается.

– Какой аварии?

Наверное, о таком спрашивать не следовало, слишком личное, поскольку лицо Кирилла переменилось, мелькнуло на нем что-то этакое, страшное.

– У меня родители в аварии погибли. И мне досталось. Теперь вот… Не думай, я не калека. С калекой она не стала бы связываться. Просто проблемы с мелкой моторикой.

Он стиснул руку в кулак.

– Не важно…

– Стой смирно. – Рубашка была влажной и прилипла к Кирилловой коже, которая, смуглая, просвечивала сквозь ткань. Мелкие пуговицы, тугие петли, и Жанна с ними справляется с трудом.

– Вот жалеть меня не надо!

– Я и не собираюсь. Игорь не выглядит больным…

– Именно, что не выглядит. Меня уверили, что он совершенно безопасен. И мыслит вполне ясно, но иногда… на него находит. Настроение меняется на раз. То он смеется, то вдруг ударяется в слезы, жаловаться начинает… и то, о чем он рассказывал… его мать покончила с собой. Никто не знает наверняка, но мне кажется, что и она была несколько не в себе.

Кирилл говорил, не глядя на Жанну.

Неловкая ситуация. А пуговицы эти… Зачем он покупал рубашку с настолько мелкими пуговицами? И вообще, какой смысл во всем этом одевании, если до дома идти недалеко?

– Ее последние картины – полное безумие… хотя я ничего в живописи не понимаю. А отец Игорька и вовсе на игле сидел.

– Думаешь, это он меня…

– Возможно. – Кирилл протянул руку, чтобы Жанна застегнула манжет. – А может, и нет. В его характере завести тебя сюда, посадить, а потом уйти.

– Бросить?

– Жанна, он… не думаю, что он хотел над тобой поиздеваться…

А ей все представлялось именно издевательством. Завести в самый центр лабиринта и бросить.

– У него просто настроение сменилось. Или он вообще о тебе забыл. Или…

– Или столкнул в воду.

– Возможно.

– И что мне теперь делать?

Кирилл усмехнулся и ответил:

– Ничего. Держаться от дорогих родственников подальше. И переодеться…

Их возвращение в дом не осталось незамеченным.

– Боже мой, – с притворной радостью воскликнула Алла. – Какая неожиданная встреча!

И окинула Жанну таким взглядом, что жарко стало.

– И позволено будет узнать, где вы… были? – Алла обращалась к Кириллу.

– Нет.

– Кирочка, думаешь, что если охмуришь эту… это недоразумение, то старуха сделает наследником тебя? А на твоем месте, дорогая, я бы не особо ему доверяла: наш Кирочка – себе на уме.

В этом Жанна ни секунды не сомневалась.

– Извините, – она сняла пиджак. – Я, пожалуй, пойду переоденусь и…

– Иди, дорогая, иди… переоденься… а мы тут побеседуем.

Жанна по лестнице не поднялась – взлетела и все-таки на вершине лестницы задержалась ненадолго. Подслушивать нехорошо, но…

– Кирилл, – Алла говорила громко, показалось даже, нарочито громко, – что ты творишь?

– Что я творю?

– В таком виде… с этой девицей… Что о тебе могут подумать?

– Действительно, что?

– Ты издеваешься?

– Ну что ты, дорогая, издеваться над ближними – твоя прерогатива. А теперь позволь мне пройти.

– Ты сволочь, знаешь?

– Знаю.

– Ты… Еще не так давно ты, кажется, говорил, что любишь меня…

– Тебе напомнить, что именно ты ответила?

– Я… я просто тебя проверяла, – прозвучало неискренне. – А ты…

– Считай, что я не выдержал проверки.

Жанна успела спрятаться в своей комнате до того, как он поднялся. И дверь закрыла. И к двери прижалась. До чего все глупо.

Странно.

И вместе с тем страшно. Сердце колотилось, как безумное.

Кому верить?

Никому.

Игорь, который более ненормален, чем ей представлялось. Он ведь ушел, бросил… в лучшем случае просто ушел и бросил, а в худшем – столкнул в пруд… а потом сбежал, позволив ей тонуть. Она и утонула бы, если бы не Кирилл.

Вот только спаситель ли он?

Если шел за ними с Игорем, то… то почему не окликнул Жанну? Ему выгодно представиться спасителем… и тогда все это утопление – не более чем игра.

Жестоко.

Надо бежать из этого дома, вот только невозможно. Жанна обещала, что проведет здесь выходные, а потом… если Алиция Виссарионовна попросит, то… откажется?

Как отказать умирающему человеку, пусть он и не походит на умирающего?

Жанна не знала.

Она села на пол и всхлипнула от жалости к себе. Обняла себя и так сидела, показалось – целую вечность, но на белых круглых часах минутная стрелка и не сдвинулась.

Надо взять себя в руки.

Умыться. Переодеться. И притвориться, что все в полном порядке. Притворяться Жанна не очень хорошо умела, но если другие смогут, то и она… Почему нет?

Из душа она вышла, почти успокоившись, убедив себя, что то происшествие – случайность, чья-то злая шутка, которая не повторится, хотя бы потому, что Жанна не позволит ее повторить.

На стеклянном столике, на белой салфетке, раскинув черные крылья, лежала птица, огромная, некрасивая.

Мертвая.

Жанна сделала глубокий вдох, чтобы не закричать. И выдохнула. Закрыла глаза. Открыла. Птица никуда не исчезла.

Из раззявленного клюва ее выглядывал клок бумаги.

Наверное, ничего не следовало трогать, и в ином случае Жанна в жизни не прикоснулась бы к дохлой птице, но сейчас она не могла отвести взгляда от этой бумаги. И руку протянула, зацепила за уголок, стараясь не прикоснуться к птице. Трубочка выскользнула, развернулась. Белый лист и крупные фиолетовые буквы:

«Убирайся. А то пожалеешь».

После отъезда Жанны жизнь в замке Машекуль вернулась в прежнее свое полусонное русло. Пожалуй, помимо самого Жиля, никто не ощутил перемен.

Разве что старик.

Теперь он почти все свободное время проводил рядом с Жилем, самолично занявшись его воспитанием. Дед был…

Требователен?

Пожалуй.

Он пребывал в некой странной уверенности, что Жиль должен знать едва ли не все.

Греческий.

Латынь, будто Жиль церковник какой… итальянский, английский… письмо и чтение… манускрипты, которые дед приносил и уносил, давал в руки под строгим присмотром, и Жиль крепко подозревал, что не все из этих самых манускриптов были разрешенными.

Нет, он, конечно, не подозревал деда в чернокнижии, но… неожиданно тот оказался хорошим рассказчиком. Это Жиль понял уже позже, когда нашел в себе силы примириться и с этакими переменами в собственной жизни, и с исчезновением Жанны.

О ней дед заговорил лишь однажды.

– Эта девчонка меченая, – произнес он, раздраженно стукнув тростью по полу. Осень стояла сырая и дождливая, как то в принципе полагается осени. И по замку Машекуль гуляли сквозняки. От них и еще от сырости дедовы кости начинали болеть.

– Кем меченная?

Жиль с преогромным удовольствием отложил Священное Писание, которое, в отличие от иных дедовых манускриптов, было удручающе скучным.

– А вот тут, дорогой, так сразу и не скажешь…

– Она ангелов слышит.

– И Светоносный был ангелом, – наставительно заметил дед, перекрестившись. Врага рода человеческого он никогда не именовал ни сатаной, ни дьяволом, полагая, что сии имена ему вовсе не по вкусу, а потому с легкостью привлекут внимание иных, запретных сил. – Запомни, Жиль, они хитры… они играют в собственную игру, в которой человек и душа человеческая – это монетка…

– Но отец…

– Твой святоша не способен думать, – дед постучал пальцем по лбу. – Большинство из них выучат десяток псалмов наизусть и мнят себя просветленными. Нет, не в том истинное просветление, чтоб латинские слова тарабанить, в смысл не вникая… Путь познания опасен.

Жиль молчал, глядя на деда, всецело погруженного в собственные мысли. Тот выглядел старым, больным.

…А говорят, что он в своей башне целую алхимическую лабораторию обустроил и проводит там всякие богопротивные опыты. И врут, конечно, потому как ежели бы правдой сие было, разве бы стал молчать замковый капеллан?

Или стал бы? Он толст и немолод, трусоват. Горазд обличать грехи с амвона, но вовсе не желает ввязаться в настоящую битву со злом. Он и с собственными-то грехами чревоугодия и винопития сразиться не способен.

Откуда взялись эти мысли? Жилевы, но какие-то чересчур уж серьезные.

– Человеку свойственно искать. Одни ищут богатства, другие – власти, третьи – знания. И этот путь, Жиль, более опасен, нежели любой иной. – Дед присел в кресло. Обитое красным бархатом, тяжелое, оно было чересчур велико для деда.

– А ты… ты тоже искал знания?

– Искал, – дед склонил голову. – И ищу. И терзаюсь сомнениями… глядя на тебя.

– На меня?

В этот миг Жиль осознал, что вовсе не знает этого человека.

– Мне хочется, чтобы ты продолжил мои изыскания, – признался дед. – И в то же время меня страшит то, куда этот путь способен привести. Но любой выбор следует делать с открытыми глазами…

Он замолчал и долго сидел, уставившись на собственные руки, которые были грубыми и темными, руками скорее воина, нежели ученого.

– Знание и вера, – наконец произнес дед. – Всегда или знание… или вера… Вера слепа. Вера ревнива. Твоя подружка верит, будто слышит голоса ангелов. Быть может, оно и так… Быть может, мне в моей грешной жизни случилось встретить истинную святую… только вот я слишком стар, чтобы не бояться чуда.

– Почему чудес надобно бояться?

– Хороший вопрос, Жиль. – Дед потер массивную переносицу, на которой белел старый шрам. – Чудеса укрепляют веру. А вера лишает человека даже не знания – познания. Она всецело подчиняет тому, во что он верит… в кого он верит… Абсолютная вера сродни абсолютному рабству.

Дед потер колено.

– Раб не способен мыслить. У него нет ни морали, ни права на нее. Раб делает то, что приказывает ему хозяин…

Это прозвучало страшно.

– Но разве Церковь не учит нас верить…

– В Господа? Или в Церковь? – кривовато усмехнулся дед. – Господь не требует многого… в отличие от Церкви, которая одну веру прикрывает иной.

Жиль не знал, что ответить, но ответа от него и не ждали.

– Нет, мальчик мой, вера хороша для подчинения… сервы верят, что власть от Бога, и терпят… верят, что после смерти за терпение это им воздастся. Они несут к дверям церкви не только молитвы, но яйца, гусей, мед и хлеб. Деньги, которые Господу точно без надобности, но простые люди верят, что должны платить Церкви за право молиться…

И дед прижал раскрытую ладонь к груди.

– Это опасные речи, Жиль…

– Я понимаю.

– Хорошо, что понимаешь. Церковь сильна. И власти имеет больше, нежели король… Король ныне власти вовсе не имеет, потому нам и приходится делать вид, что мы согласны верить по их правилам. И потому Церковь столь ненавидит всякое знание, объявляя его греховным, что человек мыслящий не будет мыслить лишь в их канонах… Вот так.

Все это было сложно и… интересно. Пожалуй, впервые дед говорил с Жилем как с равным.

Страницы: «« 1234567 »»

Читать бесплатно другие книги:

Гормоны счастья” и нейромедиаторы. Какое влияние они оказывают на нашу жизнь?При грамотной стимуляци...
Звезды как маяки, к которым невозможно не стремиться, мечта, которая не может оказаться смертельно о...
Сломанные сказки – это мир болезнетворной красоты и вдохновляющей боли. Тут люди торгуют своей памят...
Сотрудница рекламного агентства Индия Кузнецова с радостью согласилась на предложение подруги скатат...
Мы боимся быть откровенными друг с другом и потому носим маски, скрывающие наши истинные чувства, ст...
Что значит быть мальчиком? Школа, родители, учителя, одноклассники, уроки, домашние обязанности. А е...