Дом окнами на луг и звёзды Глебова Ирина

Глава 21

О проклятье Альберт знал с тринадцати лет. Так повелось с самого начала: маркиз Филипп де Лугренье самолично рассказал всё своему старшему сыну Иллариону, когда до четырнадцатилетия тому оставался ещё целый год. Чтобы у юноши было время осознать, смириться, подготовиться. Через год младшего сына Евграфа отправили в Санкт-Петербург, в пажеский корпус, Илларион же остался с родителями в имении, где они жили почти безвыездно и счастливо.

Насколько оставались они счастливы дальше, Альберт не знал. Но и дед его Илларион, и сын его Александр – его отец, – несли всю жизнь проклятье рода Лугренье. Правда, оба они жили не долго – слегка за пятьдесят. Увы, избавительницы в их роду не появлялись – ни у кого ни разу не родились близнецы, даже мальчики.

Альберт знал – первое превращение произойдёт в момент сильного волнения. Каково оно, само превращение, отец позволил ему увидать, хотя до срока удачно скрывал это от мальчика. Так что в четырнадцать лет Альберт хорошо представлял, что с ним будет происходить. Его воспитали умным, волевым подростком, потому он очень долго держался – не давал эмоциям взять над собой верх. Не волновался, умело гася зародыши чувств, ни за кого не переживал, не пил спиртного, чтоб не терять над собой контроль. Не позволял себе влюбляться. Потому и не был женат. Он вообще решил: раз не сбывается предсказание об избавлении, то пусть старшая ветвь рода Лугренье на нём и закончится. Пусть вместе с ним сгинет и проклятие.

Да, долго он держался. Но вот, когда ему было уже за тридцать, в самом конце восьмидесятых годов, Альберт занялся бизнесом. И хлебнул всего: предательства друзей, подлой конкуренции, криминальных наездов, покушения на жизнь… И хотя из всего он вышел с честью, твёрдо стал на ноги, преумножил капитал, но… Эмоционально сорвался!

Вот тогда он стал изучать своё родовое дерево – все его ветви. Почти поверил, что непременно должны быть где-то, в этом разветвлении, сестрички-близнецы. Он помнил, есть ещё одно необычное условие – странное рождение. Но убедил себя: если будут близняшки, то само собой будет существовать и странность в их появлении на свет. Альберт мечтал: если его освободят от проклятья, то он ещё и женится, и дети у него родятся… Но, увы, поиски его разочаровали. К пятидесяти годам он смирился: что ж, пусть будет так, как он решил – на нём прервётся старшая ветвь рода. Прервётся проклятье.

Однако родовой дом Альберт приобрёл. Сергею он сказал, что «нашёл» дом. Но это было не совсем так. И дед его, и отец, и он сам всегда знали, где расположено родовое гнездо. Просто в прежние времена, когда имение было отдано сначала под пионерский лагерь, потом под санаторий, к нему подступиться было совершенно невозможно. Но вот пришли новые времена, и Альберт, уже в 90-х годах, решил: он приобретёт свой Дом. Потому что, как и его предки, хорошо помнил заключительную фразу проклятья: «Где всё началось, там всё и кончится». А значит – в Доме.

Нелегко ему это далось. Сначала Альберт сделал большое пожертвование в строительство нового современного детского дома. Туда переехали дети-сироты из Дома, но здание тут же было отдано под службу социальной защиты и реабилитации алкоголиков и наркоманов. Альберт дал ни одну взятку ни одному чиновнику, и служба переехала в другое помещение. И вот, наконец, последний представитель старшей ветви Лугренье купил родовой Дом – даже и не за слишком высокую цену.

Явление Сергея, о котором он не знал, давно потеряв следы этих родственников, возродило Альберта к жизни. Его потрясли слова о девочках: Сергей почти дословно повторил формулу об избавлении. «Не должны были родиться вообще… Родились в один день»! Почему он, и отец его, и дед всегда были уверены, что в один день родятся близнецы? Две девочки, сестрички – в его роду! Не должны были родиться вообще! Родились в один день! Да, он был спасён. Проклятье снимется. Альберт не просто получил надежду, он точно знал – всё сбудется! Тогда он едва сумел вовремя убежать, нырнуть в недостроенную часть здания. О, таких безлюдных, заброшенных мест, переулков, чердаков, подвалов, скверов, канализаций и тому подобное – по всему городу – он знал множество. Потому всегда успевал скрыться от людских глаз в момент превращения. К счастью – если, конечно, можно назвать «счастьем» подобную ситуацию, – когда он возвращался в человеческий облик, всегда оказывался в той одежде, в которой был к моменту превращения. Иногда Альберт с ужасом думал: «А если бы я оказывался голым! Что бы делал тогда?» Но эта «милость» была дана им, Лугренье, изначально.

Он научился контролировать превращения и даже вызывать по собственному желанию. Но всё же иногда это происходило неожиданно – от сильного волнения, гнева, радости. Как тогда, при первой встрече с Сергеем.

Нельзя было, чтоб девочки увидели его – они не должны его знать до нужного момента. Но сам он их видел, и жену Сергея Марию тоже. Незаметно для них, конечно, И сразу понял, что это необыкновенные девочки. Сам наделённый необыкновенным свойством, Альберт с первого взгляда на Дашу и Аришу ясно ощутил чудодейственный свет, исходящий от них.

Девочки должны были оказаться в Доме. Альберт сразу спланировал основную идею: Дом Лугреньевы получат в наследство от него. И лишь потом разработал детали – тщательно, всё взвешивая и обдумывая, временами от души смеясь над тем, какой забавный сюжет получается.

Когда Альберт приобрёл Дом, он долго и с любовь приводил его в порядок. Конечно, основной внешний вид, архитектуру сохранил – ему это всё очень нравилось. Но внутри многое пришлось добавить, менять, реставрировать, делая дом современным, комфортным. Очень надеялся отыскать тайную комнату, но не сумел. В передаваемом предании о ней лишь упоминалось, но никаких конкретных указаний на её местонахождение не давалось. Прадед Филипп не хотел ни для кого тех испытаний, которым подвергся сам. Но у Альберта было сомнение: а вдруг место, где «всё началось и всё должно кончиться» – это не только Дом, но и эта комната? Впрочем, пока на освобождение не было надежды, его исчезнувшая комната особенно не беспокоила. Но когда появились девочки, Альберт не мог не думать о ней. В конце концов решил: пусть сначала они окажутся в Доме…

Тогда, когда Альберт, навещая Сергея в художественной мастерской, намекал на жестоких конкурентов, он делал это не случайно. План «исчезновения» к тому времени был у него готов. Довольно хитроумный план и – двойственный. Его можно было трактовать и как «самоубийство», и как «убийство». Пусть это решает следствие, усмехаясь, думал Альберт. Сам же он, всё-таки, больше оставил намёков на самоубийство. Оформил у милейшего и пунктуальнейшего своего адвоката Аркадия Петровича дарственную на Дом, причём позаботился о том, чтобы освободить Сергея от всяческих хлопот – налогов, отчислений. Письмо оставил… Текст его заранее тщательно продумал, а в адвокатской конторе просто восстановил по памяти. Скорее всего, это письмо решит вопрос в пользу «самоубийства». Пусть.

В школьные годы, подростком, он очень любил свою учительницу русского языка и литературы. Звали её Муза Михайловна: она и была такой же прекрасной лицом и возвышенной душою, как её имя. Она, в отличие от других преподавателей, заметила в мальчике пытливый ум, фантазию, скрываемые за сдержанностью и аскетичностью сердечность и чувствительность. Ей нравились сочинения Альберта: даже там, где тема была штамповано-заданной, он умел найти особый поворот мысли, заметить что-то скрытое в сюжете… Альберт стал приходить к Музе Михайловне домой, почти сроднился с её семьёй, шестилетнюю дочь учительницы Танюшку часто водил в детские кафе, зоопарк, кукольный театр. Муза Михайловна полностью ему доверяла.

Умерла учительница внезапно, хотя и тяжело, но быстро, как это бывает у онкологических больных. Альберт тогда учился в институте. И вот теперь он случайно узнал, что дочь Музы Михайловны, та самая Танюша, а теперь взрослая женщина, очень бедствует. Осталась вдовой, и родственники мужа тут же выставили её из квартиры. Скиталась по квартирам подруг, а потом её сунули в общежитие, где и алкоголики, и наркоманы. А с ней – дочь-школьница…Альберт отписал ей по завещанию свою большую четырёхкомнатную квартиру в центре города с формулировкой: «В память о моей незабвенной любимой учительнице, которую, увы, уже не могу лично отблагодарить».

Альберт знал, что городские власти начали строить за городом питомник для бродячих собак. Планировали всё сделать современно, по западным образцам, чтобы подобранных на улицах бродяжек и лечить, и стерилизовать, и отыскивать им хороших хозяев. Благие намерения, но бюджет их не потянул, строительство заморозили… Он любил собак, потому что понимал их, как никто другой. Каждое из этих существ рождалось для любви и верности человеку, и часто именно людьми обрекалось на скитальчество и смерть… Альберт перевёл большую сумму со своего банковского счёта на продолжение строительства питомника. Причём оформил всё с такими условиями, что невозможно было бы использовать деньги не по назначению…

Ещё несколько лет назад бизнес Альберта и в самом деле сотрясали сильнейшие конкурентные конфликты. По-сути, настоящие разборки. У него была причина опасаться самого худшего. Потому тогда он и раздобыл себе – за большие деньги, – совершенно надёжный паспорт и кое-какие другие документы на другое имя. По этим документам купил скромную двухкомнатную квартиру в многолюдном микрорайоне, отечественную не новую машину, некоторые акции и ценные бумаги, открыл счёт в банке. Чтобы никто ничего не заподозрил, в квартире время от времени появлялся, на машине ездил, проценты с вклада снимал. Теперь же он намеревался, исчезнув, воскреснуть под новым именем этих подложных документов. Ликвидируя счета Альберта Лугренье, он большую сумму положил на депозит на своё будущее имя – чтоб без проблем жить на проценты.

К тому времени, когда в уме Альберта созрел этот план, Дом уже был полностью перестроен и отремонтирован. Пришлось вновь произвести некоторые работы – приготовить комнаты для девочек. Альберт сразу решил: эту комнату изберёт Даша, эту – Ариша. Не мог объяснить почему, но был уверен. И всё устраивал там конкретно для каждой девочки. Никогда не было у него детей. А вот же: оказалось увлекательно и забавно подбирать халатики, тапочки, цвет обоев и ночников, мебель, выбирать полотенца, большие мягкие игрушки, книжки… Продавщицы охотно помогали ему, и в их добрых улыбках так и читалось: «Какой славный заботливый папаша!..»

С самого начала Альберт почувствовал: Даша должна узнать его как человека, Ариша – как зверя. Он решил принять облик бомжа, это оказалось не сложно. В одной из расплодившихся в последнее время лавочке «Секонд хенд», которую бы раньше назвали «барахолка», он купил подходящую одежду, обувь, сумку. Конечно, он не собирался по-настоящему бомжевать, однако соорудил самолично в лесу, на поляне, шалаш. На случай, если вдруг Даша захочет посмотреть, где он «живёт». Получил настоящее, забытое удовольствие, вырубая небольшие деревца, обтёсывая их на жерди, скрепляя гибкими прутьями орешника, обкладывая ветками с густой листвой. Ему так понравился шалаш, он так гордился своей работой, что иногда и в самом деле оставался надолго в нём жить. Принёс купленные на истинной барахолке старый чайник, ложки, кружки, тарелки… Тёплыми летними ночами разжигал костерок, заваривал чай, сидел подолгу, глядя на луну, звёзды, вспоминая и узнавая созвездия. Он не боялся ночного леса, он ведь был наполовину зверем…

Но всё это происходило с Альбертом позже. А тогда, к середине февраля, оставалось ему сделать последнее, самое необходимое и самое неприятное дело: найти тело, которое опознают как «Альберта Лугренье». Причём, опознать должны по косвенным приметам, ибо тело найдут в воде, и внешность окажется – должна оказаться! – неузнаваемой.

Он узнал, что тела неопознанных, найденных на улице мёртвых людей, свозят всего лишь в один городской морг. Туда Альберт и пришёл, готовый к тому, что придётся ждать подходящего покойника. Дежурному врачу сказал, что ищет брата – совершенно опустившегося человека, алкоголика, пропившего и семью, и жильё. Но – всё-таки брат! Исчез какое-то время назад, может помер, замёрз где-то под забором… Предложил врачу денег, тот спокойно взял, сказал:

– Пойдёмте, посмотрим. Есть тут у нас парочка-тройка Джонов Доу…

Повезло: один из неизвестных подходил по возрасту и сложению. Альберт «опознал» его как брата. Вновь дал врачу денег – приличную сумму, и тот оформил выдачу тела «брата» без особых формальностей, только лишь по паспорту. Альберт, конечно, предъявил фальшивый документ. Через час он приехал за телом с фургоном, привёз одежду – из самых известных коллегам своих вещей. Служители морга обрядили в неё покойника, а позже, уже в фургоне, Альберт положил во внутренний карман пиджака своё портмоне с именными пластиковыми карточками, надел на руку «брата» свои часы. То есть, те самые «косвенные приметы» для опознания. Место, где он опустил тело в реку, под ледяную кромку, было пустынным, безлюдным. Он выбрал его заранее – готовился. Тихо проговорил «надгробную речь»:

– Прости, бедолага, и выручай. Ты будешь похоронен под чужим именем, но по-человечески. А то ведь через два дня тебя б зарыли на безымянном кладбище, в общей могиле, как в скотомогильнике.

Дело было сделано. Месяца через два-три, когда река будет течь свободно, тело всплывёт, его найдут, опознают… Всё шло по плану. Вот только одно неожиданное происшествие случилось за три дня до прощания с «братом». Тогда, под вечер, Альберт сходил в Дом – посмотреть в последний раз всё ли в порядке. Он уже знал, что вот-вот «исчезнет», и почему-то не захотел ехать машиной. Добирался маршруткой и пешком. Обратно двинулся так же. И вдруг захотелось пройти лесом – он ведь скоро станет «бомжом», будет жить в этих местах. Надо привыкать.

Темнело рано – всё-таки зима, февраль. По лесополосе, подступающей к трассе, попадались протоптанные тропинки. Видимо, люди тут ходили. Но временами Альберт шагал просто по сугробам – накануне как раз был мощный снегопад. Его это не тревожило, на нём были кожаные непромокаемые полуботинки, скорее даже сапоги. В куртке, подбитой натуральным мехом, ему не было холодно. Да и после снегопада, как это бывает, мороз стоял небольшой, мягкий. Альберт наслаждался прогулкой, останавливался, смотрел на звёзды, на луну, ненадолго уходящую в быстро бегущие облака.

– вспомнил он, улыбнувшись.

Это стихотворение когда-то прочла ему Муза Михайловна, боготворившая Пушкина. Он запомнил и полюбил его завораживающую таинственность:

«И правда, «Зимняя дорога» – подумал Альберт. И тут он услышал выстрелы. Недалеко, со стороны дороги. А потом ещё раз – автоматной очередью, – уже в лесу. «Надо уходить поскорее, – тут же заторопился Альберт. – Не хватало ещё ввязаться в какие-то разборки, когда у меня всё готово. Всё запороть…»

Он, стараясь не шуметь, стал уходить от дороги, в глубь леса. Но далеко не прошёл. Шагнул на полянку и в свете луны увидел мальчонку… Да, тот показался ему таким маленьким ещё и потому, что стоял прямо в сугробе, был без шапки и смотрел на него, не двигаясь – в оцепенении. «Сильно испуган, – понял Альберт. – По нему стреляли, что ли?»

Конечно, надо было уходить. Но бросить ребёнка, перепуганного, загнанного, одного в лесу. «Найдут, убьют…»

Альберт сказал тихо, ласково:

– Не бойся, мальчик, это не я за тобой гонюсь.

Быстро подошёл к нему, хотел добавить: «Пошли, я уведу тебя…» Но не успел. Затрещали сучья и на поляну вывалились двое с автоматами. Они явно не ожидали увидеть рядом с мальчиком ещё кого-то, потому замешкались, растерялись на пару минут. Этого хватило Альберту, чтобы проанализировать ситуацию. Перед ним вооружённые бандиты. Они гонятся за мальчиком, чтоб – это ясно, – убить. А значит спокойно, прямо сейчас, убьют и его, свидетеля. У него же нет ни автомата, ни пистолета. Но… У него есть другое оружие!

И Альберт, чувствуя захлёстывающую его смесь из ярости и страха, стал превращаться в Пса!..

Когда, воя даже более жутко, чем он сам, двое ломанулись прочь, Пёс обернулся к мальчику, тот смотрел на него со странным выражением: словно видел и не видел. Медленно, чтобы не испугать малыша ещё больше, Пёс сделал к нему два шага, лизнул сначала руку, потом холодную, почти ледяную щёку. «Надо посадить его верхом, вывезти куда-то к людям, а то совсем замёрзнет» – подумал было. Но вновь сбоку услышал хруст веток и тихий вскрик. На поляну шагнула пожилая женщина – приземистая, в стёганом пальто, пуховом платке. Застыла, а потом закричала, крестясь:

– Изыди, дьявол!

«Ну и отлично, – подумал Пёс. – Она мальчика не бросит». Он это сразу понял. И он исчез. И ему, и его предкам-оборотням было дано это свойство также изначально. Словно некая компенсация за звериный облик.

Глава 22

– Здравствуйте, Олимпиада Петровна! – весело воскликнул Славик, входя в комнату. Двери в дом днём не запирались – Юра бегал туда-сюда, как раз только забежал. Да и не принято было это в деревне, если хозяева дома.

Сазониха глянула с хмурым удивлением. «Не узнала» – догадался Славик и подсказал доброжелательно:

– Я же говорил, что зайду! Присматриваю дом тут у вас.

Она уже вспомнила своего попутчика, взгляд оттаял, улыбнулась. Хороший мужчина, помог ей так запросто, да и сын у него – она помнила его рассказ, – больной мальчик. Это последнее воспоминание вновь особенно расположило её к гостю. Пригласила его присесть на диван, налила самодельного холодного квасу. Он охотно выпил, похвалил. В это время из соседней комнаты вышел Юра.

– Ваш внук? – приветливо кивнул попутчик. – Ну совсем как мой! Вот куплю у вас в деревне дом, подружитесь. Покажешь моему пацану, где тут у вас что? Речка там, школа, кружки какие в клубе?

Он протянул руку, чтоб потрепать мальчика по плечу, но Юра молча отстранился.

– Он не сможет вам ответить, вы уж извините, – сказала за спиной бабка.

Славик обернулся:

– Это что, все деревенские мальчишки такие застенчивые?

– Да нет. – Она подошла к мальчику, прижала к себе, и он прильнул, исподлобья поглядывая на пришельца. – Он не может разговаривать. Онемел после болезни.

– Глухонемой, что ли? – удивился Славик.

И подумал с досадой: «Вот невезуха!» Он намеревался через этого мальчишку познакомиться с деревенской малолетней шпаной, сойтись, выведать… Хотел сейчас позвать пацана с собой в магазин, купить конфет, разговорить. Да уж, не разговоришь!

– Иди, Юрочка, гуляй, – ласково подтолкнула бабка внука к двери.

И гость удивлённо заметил:

– Да он вроде вас слышит? Или по губам читает?

– Он слышит, но не говорит. Так бывает, – кивнула Олимпиада Петровна.

«Образованная бабка, разговор интеллигентный. Книжки читает». Он уже заметил полку с книгами: Толстой, Лесков, Пушкин, Лермонтов… И усмехнулся про себя: «Надо же, Олимпиада! И у пацана ухо проколото. Серьгу носил, что ли? Это в деревне-то?..»

Он для отвода глаз немного расспросил её – не продаёт ли кто дом, да сколько это может стоить. Сазониха охотно отвечала, что знала. Ей даже не пришло в голову беспокоиться о внуке: за прошедшие почти полгода страх потихоньку растаял – всё ведь было спокойно, никто мальчиком не интересовался. Она сама не заметила, как по-настоящему уверовала в то, что этот найдёныш – её настоящий внук, её Юрочка. Сама сердилась на себя, если вдруг вспоминала… Не хотела вспоминать. Мальчик ведь так прилепился к ней и так прижился в деревне! Целыми днями бегает, где хочет, словно всегда тут жил. И ничего с ним не случается. И не случится! Сазониха убедила себя в этом, не хотела думать, что всему приходит конец.

А Славик от дома старухи пошёл по деревне. Целый день убил в этой занюханной Ужовке – хоть бы за что-то зацепился! Так нет!

Как полудурок тусовался с разной мелюзгой, торчал в очереди в магазине, с мужиками пил пиво, сходил на пруд, потолкался там на пляжике. И даже вечером на дискотеку пошёл. Вот смех! Какой-то ушлый сельский «бизнесмен» открыл кафешку, а при ней – крытый брезентом павильон, куда местная молодёжь вечерами сходилась потанцевать под грохочущие стереоколонки, надуться пивом, а то и чем покрепче, подраться…

Много всякого за этот день он наслушался… Думали, одного пацанёнка умыкнули цыгане, а он сам поехал в город искать батю-беглеца. Телушка пропала – волки, небось, съели или бомжи, которые тут стали появляться. В одной семье все грибами отравились, чуть не померли. Оборотень бродит, может это он телушку сожрал, нет, он до девок охоч, вон Зойка-дурочка брюхо нагуляла, говорит – от него, от оборотня… Про оборотня разговор насторожил было Славика, да ерунда оказалась. О бабке Олимпиаде он тоже услыхал: колдунья она, оказывается. На пруду двое ребят тонули, да спасли их. Какие-то девочки необычные живут в большом доме на холме. Если бы о необычном мальчике зашла речь, он бы не пропустил, а так… А дом на холме он видел – хороший дом, видный, похоже старинный. Да только по сравнению с теми виллами и дворцами, которые ему доводилось лицезреть – так, скромненький. Но для деревенщины, ясное дело, богатый. Оттого, небось, и обитатели его кажутся особенными, необычными…

В общем, впустую день потратил. Славик с досадой думал, отчего это Юристу эта Ужовка так запала? Тут ещё есть рядом село – Выселки, да и другие… И вообще: полгода о пацане по имени Игнат ни слуху, ни духу, ясно, что в живых уже нету! А если и жив, могли увезти его куда угодно, на край света. Впрочем, это не его ума дело. Ему надо будет сегодня же вечером отчитаться перед Юристом – что да как. Вот он ему все слухи и сплетни расскажет – пусть сам этот умник разбирается…

Слухи-сплетни Ужовские Юрист слушал внимательно, разочарования на его лице Славик не заметил. Да и как он мог подумать, что этот человек может разозлиться, огорчиться или, наоборот – развеселиться? Спокойное, тонкогубо-интеллигентное лицо неопределённо-среднего возраста, льдистые глаза сквозь стёкла в золотой оправе… Юрист позволял себе лишь слегка иронизировать – это была похвала, или после короткого «Так…» делать долгую паузу – это было недовольство. Теперь, выслушав «доклад», он вернулся в самое начало:

– Значит, твоя бабка Олимпиада оказалась злостной колдуньей? А внук у неё немой? Вот видишь, ещё и шагу по Ужовке этой не ступил, а уже на необычное наткнулся.

– А нам-то что с того? – пожал плечами Славик. – Да для этой деревенщины, если старуха такое имя носит да книжки читает, вот уже и колдунья.

– А что, читает? – приподнял бровь Юрист. – Откуда знаешь?

– Так видел у неё в доме, целая полка. Классика. – Засмеялся, вспомнив: – И пацан этот её, вроде немой и дикий, а серьгу в ухе видать носил. Ухо проколото. Во дают бабка с внучком!

Юрист долго молчал, Славик даже пугнулся малость: недоволен им шеф. Но вдруг тот спросил быстро:

– Одно ухо или два проколоты?

– Одно, – ответил Славик, немного растерявшись от неожиданного вопроса. – Я обратил внимание – одно.

– Левое? Правое?

– Ну-у… – Он помешкал, вспоминая, как мальчишка повернулся, идя к двери. – Левое, точно.

Юрист встал, быстро прошёлся по комнате. Он явно был взволнован – невиданное дело. Глядя на него, Славик тоже заволновался, даже сердце забилось в странном предчувствии. Юрист резко стал напротив него, спросил также стремительно:

– Фото маленького ублюдка у тебя есть? Достань!

Из нагрудного кармана жилета Славик быстро вытащил цветную фотографию восьмилетнего Игната, протянул Юристу.

– Смотри сам, – мотнул тот головой. – Смотри!

Славик посмотрел, хотя уже не раз рассматривал изображение. Симпатичный пацан, улыбается, длинные светлые волосы, маленькая золотая серёжка в ухе… Левом… Оп-ля!

Славик вскинул изумлённый взгляд на Юриста. Тот дёрнул подбородком:

– Похож?

Он вновь уставился на фото: бабкин внук – как она его назвала, «Юрочка»? – был хмурым, коротко стриженным. Но тоже белобрысым, и дырка от серьги в левом ухе… Ох и хват Юрист! Сразу ухватил за это ухо! А он, Славик, прошлёпал губами.

– Похож? – повторил Юрист.

– Вроде другой, – протянул нерешительно Славик. – Но и похож будто. Точно не скажу.

– Проверим. – Юрист сел, закинул ногу за ногу. – Говоришь, слышит? Значит может просто притворяться немым. В союзе с этой бабкой Олимпиадой… Начитанная старуха, да? Опять же: могла догадаться, что к чему… Проверим!

Он смотрел на Славика доброжелательно, даже усмехнулся слегка.

– Если твоя информация подтвердится, награда тебя найдёт, герой.

Юрист действовал молниеносно: он точно знал, где какие сведения можно получить. Во многих городских службах у него не было конкретно «своих людей», но почти везде были «прикормленные» чиновнички, бухгалтера, методисты, социальные работники. Например, в центральной городской адресно-справочной службе – паспортисты, визовики, обработчики картотечного фонда, инспекторы по учёту… В прежние времена узнать адрес и домашний телефон любого горожанина любому желающему ничего не стоило. Вернее, стоило копейки: по городу стояли будочки «Адресная справка», где, заплатив по квитанции, назвав имя, фамилию, отчество и год рождения – даже приблизительный, – заказчик получал нужные сведения. Советским людям, похоже, скрывать что-то и скрываться не нужно было. Во всяком случае, так считалось. Во времена новые был принять закон об охране личной информации, справочные будки исчезли, адресные бюро выдают сведения только по спецзаказам и спецразрешениям. Но что значит секретность там, где недавно была доступность? А там, где «заказчик» платит наличными?..

Юрист быстро узнал о Сазоновой Олимпиаде Петровне всё, что хотел и, попутно, многое другое: о муже, сыне, невестке, квартире, стаж работы, места проживания… Но нужен был ему лишь её внук. И в органах опеки получил обширную распечатку: уже почти год, как Юрий Викторович Сазонов, единственный внук этой Олимпиады, усыновлён семьёй Картеров, граждан штата Юта США. И увезён своими новыми родителями туда, в Америку, где и проживает счастливо.

О счастливой жизни Юрия Сазонова в семье мормонов увлечённо рассказала ему директор интерната, где мальчик пребывал до усыновления. Она показала фотографию Юры, которую не так давно получила оттуда, из благословенной Америки. Там, на стриженой лужайке, у каких-то цветущих кустов, на фоне красивого дома и стоящего сбоку автофургона, весело смеялись четверо ребятишек: две девочки и два мальчика. Директриса показала Юру – он обнимал за плечи сестричку и брата, улыбался во весь рот. Она охотно подарила Юристу это фото – он с самого начала своего посещения интерната не поскупился, выдал ей приличную «благотворительную» сумму.

Ясно, что никаким чудом внук не мог оказаться в Ужовке, у своей бабки. Но всё же Юрист показал фотографию Славику. Тот, взглянув, сразу же отрицательно качнул головой:

– Нет, это совсем другой пацан. Не тот, который у Олимпиады.

– Значит, там – наш пацан!

И Юрист припечатал фото кулаком к столу. Это было самое сильное проявление его эмоций, какое помнил Славик за годы знакомства. Потом сел на диван, недолго молчал, прокручивал в уме дальнейшие действия.

– Значит так, – сказал Славику. – Ты дело начал, ты обнаружил мальчишку, тебе и заканчивать. Вся награда тоже тебе будет. – Улыбнулся слегка. – Собирай команду, двух толковых ребят. Пойдёте в Ужовку. Ты, вроде, как друг бабки? Выманишь Игната, лучше, конечно, в безлюдное место. А там – как получится. Теперь уже рисковать мы не будем, нельзя повторять ошибку, упустить. Прикончите ублюдка в любом случае.

– Всё будет точно, шеф! – с энтузиазмом воскликнул Славик.

Но Юрист поднял ладонь, добавил, сощурив глаза:

– Проведи всё чисто, понял? Вы должны благополучно исчезнуть. Остаться там, на месте, можно только в виде трупа. Понял?

Глава 23

Лия Маратовна Шкуратова сама позвонила Елене Рябининой. Попросила: «Еленочка, приезжайте ко мне! Только с вами я могу поговорить по-настоящему, душу отвести».

Как и первая жена олигарха Батуйко, Шкуратова фамилию не меняла. Лена Рябинина знала: Владлена Касьянова оставила девичью фамилию из карьерных и партийных соображений. В тех кругах хорошо знали Касьяновых – отца и дочь. Стань она Батуйко – пришлось бы менять не только паспорт, но и партбилет, а главное – объяснять направо и налево, что это не другой человек, а инструктор райкома Касьянова… Хлопотно.

Вторая жена Батуйко просто сказала: «Я так привыкла». Вадим Семёнович не возражал: какая ему разница, коль наследство покойного Шкуратова перешло к нему. Но вот оба его сына – Игорь и Игнат – носили, конечно же, фамилию отцовскую.

С Лией Маратовной Лена познакомилась в тяжёлые для той дни. Мать похищенного и пропавшего мальчика не хотела общаться с журналистами. Но Рябинина растопила сердце несчастной женщины: она искренне верила, что маленький Игнат жив и обязательно найдётся. Сумев первый раз разговорить Лию Маратовну, Елена стала ей очень близка и нужна. Шкуратова знала, что журналистка постоянно держит связь с оперативной группой, ведущей расследование и розыск Игната. Понимала: ей оперативники далеко не всё рассказывают, но Лена-то знает всё!

Да, Рябинина знала, как ведёт расследование группа майора Антона Ляшенко. Собственно, она сама была по сути членом этой группы. Когда девушка Таня, бывшая подруга Игоря Батуйко, нашла журналистку и отдала ей письмо Игоря, – вот тогда Лену негласно приняли в розыскную группу. Взяв за версию: «Игорь Батуйко пишет правду, его подставил отец, В.С.Батуйко, который всё и спланировал» – майор Ляшенко хорошо продвинулся и многое узнал. Найдены тела двух убитых бандитов – они оказались из криминальной группы «Шамана». Этого человека, бывшего когда-то офицером-подрывником, подозревали в убийстве – взрыве автомобиля конкурента Вадима Батуйко. Теперь он снова всплыл, и Ляшенко за эту ниточку потянул. «Шаман», казалось, с Батуйко не контактирует, но он привёл к некоему «Юристу», и вот этот, неожиданно, оказался чуть ли не правой рукой олигарха. Их общение – и телефонное, и личные встречи, – сильно активизировались последние полгода. Как раз накануне трагических происшествий с сыновьями Батуйко. И продолжались до сих пор, причёт в орбите «Юриста» постоянно возникали люди из группы «Шамана».

Лене Рябининой очень нравился Антон Ляшенко – она и сама признавалась в этом подруге Маше. Как журналист, она многое знала о нём: происходил из семьи потомственных – ещё с дореволюционных времён, – пожарных, курсантом добровольно поехал в Чернобыль, потом стал работать в милиции, вместе с известным оперативником Кандауровым интереснейшие дела раскрывал, возглавил отдел в Управлении по борьбе с организованной преступностью – здесь тоже проявил себя. Бывал и ранен. С Викентием Кандауровым сильно дружил.

Полковника Кандаурова Елена несколько раз видела. Высокий, темноволосый, с седыми висками, щёточкой усов – хорош! Но как ни странно, она перед ним робела: то ли от его спокойного, глядящего словно сквозь, взгляда, то ли от знания его родовых корней… Антон – другое дело! Свойский парень, и хорошо даже, что они просто друзья. Друг из Антона Ляшенко получился прекрасный. Был бы таким он как любовник – ещё вопрос. Хотя иногда, когда Антон, жмуря глаза, протягивал своё любимое: «Есть идея…» – у Лены замирало сердце: а вдруг эта «идея» касается её лично?

Но это так, фантазия, ерунда. Главное, она в курсе всех наработок группы по делу братьев Батуйко. От неё ничего не скрывали и даже принимали её советы. С условием, конечно, что в печать пока – ни-ни! А вот когда расследование закончится, то ей, Рябининой, – эксклюзив на публикацию. И Елена свято выполняла условия. Лии Шкуратовой она кое-что рассказывала, очень дозировано и осторожно – только чтобы поддержать женщину, которая ей нравилась.

Жена миллионера Батуйко жила в пригородном посёлке для особо состоятельных людей. Закрытая охраняемая территория со всей инфраструктурой: супермаркетом, частной школой, бассейном… Дом Шкуратовой, красивый трёхэтажный особняк, достался ей от отца – Рябинина знала это. У того это было не единственное жильё – дома и квартиры в разных городах, – но Лия выбрала этот, самый скромный. Здесь она жила с отцом несколько последних лет.

Она ждала Елену, встретила с нетерпеливой радостью. Сразу же повела в уютную кухню-студию, к накрытому столу: бутерброды, тартинки, круасаны, красивые бутылки вина.

– Я соскучилась, – сказала Лия искренне. – Ты не была больше недели, а мне, кроме тебя, не с кем поговорить о Гнатике. Все только делают вид, что верят, а сами глаза отводят. А некоторые неприкрыто злорадствуют! Я так и читаю их поганые мысли: «Так и надо этим богачам…» Ты одна, Леночка…

Голос у Шкуратовой задрожал, глаза наполнились слезами. Но она сильно потрясла головой:

– Нет, нет, я не раскисаю. Я научилась сдерживаться. Садись, давай налью немного винца, поговорим…

Лене тоже были нужны эти разговоры. Она, как опытный журналист, умела внимательно и терпеливо слушать. Даже если человек говорил не интересные для неё вещи. Собеседнику надо дать высказаться, выговориться, тогда он и на вопросы станет отвечать охотно и по делу. К тому же, даже из обычной болтовни иногда можно выудить полезные факты. Например, в один из прошлых разговоров Лия рассказала кое-что такое, что натолкнуло Елену на неожиданную догадку. А догадка эта дала повод к размышлению и выводам для всей оперативной группы.

Ещё тогда, в первые дни после трагедии, когда Елена приходила в дом Шкуратовой не как гостья, она обратила внимание на портрет хозяйки. Отличный портрет, сделанный в стиле «парадный»: Лия Маратовна сидит в кресле, в меховой накидке, с красивой причёской – густые светлые волосы затканы тремя нитями жемчугов, – смотрит в пол-оборота, рука вольно на подлокотнике, еле уловимая улыбка… Ещё тогда Елена подумала, что художник видел в облике женщины нечто глубокое, скрытное – словно давно и хорошо её знал… Лишь совсем недавно Лия сама рассказала ей об этом художнике. Причём разговор по началу шёл совсем о другом, о другом человеке – муже, Вадиме Батуйко. О письме Игоря Шкуратова ничего не знала, мужа ни в чём не подозревала. Вот только считала, что Вадим, с его деньгами и связями, мог бы предпринять нечто большее, чтоб найти сына – нажать, заставить, заплатить…

– Но он всегда был к Гнатику равнодушен, – говорила она, сжимая пальцы рук, стараясь быть спокойной. – Но мне обижаться на это не приходится, это ведь не он, а я страстно хотела этого ребёнка. Вадим нас хорошо обеспечивает, мне даёт полную волю. Понятно, что ко мне он изначально был равнодушен, как и я к нему. Но всё-таки сын! А он его почти не видел. Вот Леонид заподозрил Вадима в ревности, так это даже смешно…

Сказав эту последнюю фразу, Шкуратова указала Лене на портрет, и та, конечно, тут же спросила:

– Леонид – это художник? Талантливый человек, работа, можно сказать, классическая.

– Очень талантливый. – Лия улыбнулась грустно и ласково. – Моя несостоявшаяся любовь. Много лет не виделись, а встретились года два назад, случайно. Я решила дать ему подзаработать, и портрет, как видите, получился.

– Значит я не ошиблась, – засмеялась Лена. – Сразу подумала: писал человек, к вам не равнодушный.

Лия тоже улыбнулась, словно что-то вспоминая.

– Да, мне тоже показалось, что он ко мне чувство сохранил. Не чувство, конечно, а отголосок его. У меня тоже к нему какая-то нежная жалость осталась. Всё-таки была у нас романтическая юношеская любовь. Платоническая. А Леонид пострадал за это от моего отца. Вот, наверное, и подумал, что мой муж его преследует, подозревает. Смешно! У него семья такая хорошая, дочь…

– Подозревает?

Рябинина спросила равнодушно-необязательно, умело скрывая острую заинтересованность. Всё, что касалось Батуйко, её особенно интересовало.

И Шкуратова рассказала ей… Леонид Прудник работал в художественном училище. Туда пришёл сотрудник отдела культуры городской мэрии, стал советоваться с директором – кого из преподавателей выдвинуть на недавно учреждённую премию для мастеров, работающих с творческой молодёжью. Директор назвал три фамилии, в том числе – Леонида. Человек почему-то стал расспрашивать именно о нём. Причём, странные вопросы задавал: не об уроках, успехах учеников. Нет, о семье Прудника – крепкая ли она, нет ли внебрачных связей или внебрачных детей? На удивлённую реплику директора пожал плечами: «На такую премию нужен человек безупречный, высокоморальный, образец, так сказать, для молодёжи. А то ведь знаете нынешних папарацци: раскопают какую-нибудь клубничку, вытянут на свет, вот, мол, кому премии дают… Ведь не секрет, что художники, как люди творческие, склонны влюбляться, заводить связи со своими натурщицами…»

Это была больная для директора тема, и он разоткровенничался с гостем. Они закурили, и директор вспомнил историю своего преподавателя, который сначала уговорил молоденькую ученицу ему позировать, вступил с ней в связь, а потом оставил семью, женился на ней. «Хорошо ещё женился, – бросил реплику чиновник, хохотнул: – Бывает и наоборот. Как эта ваша Мальвина!» «Это, слава Богу, не наша! – воскликнул директор. – Это, так сказать, академическая история». Да, история была нашумевшая. Одна из самых опытных и красивых натурщиц художественной академии, которую называли Мальвиной за крашеные в голубой цвет волосы, крепко влюбила в себя студента, ушла от мужа и стала жить с ним. А он – моложе её на двадцать пять лет…

Потом разговор вернулся к Пруднику, и директор, уже не так конфиденциально, сказал: «Конечно, в душу каждому не заглянешь… Леонид Николаевич мужчина интересный, ещё молодой, в его группе почти все ученицы – девочки. Но нет, всё же не думаю, я ничего не замечал. К тому же, в его группе и его собственная дочь, наша студентка». Гость изъявил желание пройтись по училищу, отказался от сопровождения, спросил только, где занимается группа Прудника: скорее всего именно его и станут рекомендовать на премию… Часа через три директор в коридоре встретил идущих с занятия учениц Прудника. Они весело рассказали ему, что к ним заглядывал «дяденька» из горкульта, фотографировал всю группу вместе, а потом отдельно Зою Прудник и Таню Величко…

Директор через несколько дней решил узнать подробнее об этой премии, позвонил в Управление культуры. Там очень удивились: никто ничего не учреждал, никого в училище не посылали. «Разыграл какой-то шутник» – подумал обескураженный директор, но потом задумался. Странная история. И он рассказал Леониду Пруднику.

– Давно эта история произошла? – спросила Рябинина Лию Шкуратову.

– Давно, – ответила та. – Ещё зимой. Осенью Леонид нарисовал вот этот мой портрет, а зимой о нём кто-то зачем-то расспрашивал. Он решил, что это мой муж. Напрасно: Вадим ко мне совершенно равнодушен, моей личной жизнью не интересуется.

Эту историю Лия рассказала Елене, когда они встречались около месяца назад. Рябинина пересказала её майору Ляшенко и его ребятам на одном из оперативных собраний. Антон, как и она сама, тоже почуял здесь нечто интересное. Стали думать. Именно Ляшенко тогда первый сказал:

– А не вообразил ли Батуйко, что мальчик – не его сын? А ребёнок художника? Не его ли агенты копают?

Елена сразу вспомнила письмо Игоря: «Думаю, нас обоих собираются убить… Всё придумал Челюсть».

– Может, он и Игоря считал не своим сыном? – воскликнула она, сама удивляясь этой мысли.

Антон Ляшенко посмотрел на неё внимательно, спросил после паузы – медленно, словно потянул за тонкую ниточку:

– Если так, то почему именно тогда? Я имею ввиду, незадолго до времени похищения? Почему не два года назад, не пять лет?

Лена хлопнула в ладоши, её словно озарило:

– Он тогда узнал, что у него будет ребёнок! Сейчас же всем известно, кругом пишут, что эта его Воронова вот-вот родит! Посчитай: как раз зимой ему об этом стало известно. А Игорь в письме писал: «Мы оба стали не нужны». Я это письмо наизусть знаю!

Эта версия была принята. Она проясняла мотивы Батуйко, если и в самом деле он спланировал всё происшедшее. Тем более что к этому времени криминальные связи олигарха уже были установлены.

От новой встречи со Шкуратовой Рябинина ожидала новой информации. Конечно, она пришла к Лие и просто от добрых, дружеских чувств. Но азарт журналиста, а теперь ещё и розыскника, никогда не покидал её.

Они долго сидели на кухне, пили вино, кофе, перекусывали, потом ушли на застеклённую веранду, в удобные кресла-качалки. Лия сначала попытала Лену о ходе расследования, и та кое-что рассказала. О бандитах, которые, скорее всего, причастны к стрельбе на дороге.

– Значит, Игорь был в этой шайке? И они забрали Гнатика, прячут его? Почему же Вадим не выкупает его? Господи, на меня ему плевать, но это же сын! Сколько бы не просили, он сможет заплатить! Жлоб, жлоб!..

Лена уже знала эту особенность Шкуратовой: услыхав что-то, она тут же начинала выстраивать свои собственные варианты события, тут же уверовала в них. Не сомневалась, что Игорь всё устроил: он ведь украл Игната, в этом нет сомнений. Значит – виновен! А вот мужа никогда не подозревала…

Потом, уже на веранде, она говорила сама, без остановки, и всё о сыне, о Гнатике. Выговаривалась. Именно Лене, той единственной, кто, как и она сама, верил: мальчик жив. Вспоминала привычки Игната, словечки, его ласковость и весёлость. В этих воспоминаниях перескакивала по времени. То рассказывала, как родила Гнатика, и он сразу же показал ей язычок. «Да, да, Леночка, это так!» То восхищалась его ловкостью: в бассейне он уже так хорошо прыгал с вышки, что тренер сказал: «Будущий чемпион». Вспоминала, как читала ему сказку «Гадкий утёнок», и малыш плакал от жалости к несчастному птенцу.

– Да, да, Леночка, – Лия сжимала пальцы рук, грустно и счастливо улыбаясь, – он такой впечатлительный был с самого детства. Легко ранимый. Представляешь, однажды даже от сильного испуга онемел. Просто не мог говорить!

Ещё умом не понимая, что она сейчас услышала, Елена подсознательно остановила словесный поток Лии.

– Что ты сказала? Как это «онемел»? От чего?

– Ой, страх-то какой был! – У женщина слёзы потекли от воспоминаний. – Гнатику было четыре года тогда. Ко мне пришли две подруги со своими сыновьями, мальчишки были постарше, лет по шесть. Мы сидели, болтали, дети играли, бегали по всему дому. Один мальчик принёс с собой ужасную маску – такую резиновую, на всю голову надевается. Как раз Гнатик зашёл к нам в комнату, что-то спросить у меня хотел. А тот взял из спальни покрывало, закутался в него, натянул маску монстра жуткого и впрыгнул в комнату, да заорал. Даже мы, взрослые бабы испугались. А Гнатик сначала стоял молча, как окаменел, а потом упал в обморок. И перестал говорить. Просто стал как немой. Всё слышит, а не говорит, представляешь! Я сначала думала, что не хочет, уговаривала. Потом по всяким психологам, невропатологам таскала. Они разные лечения назначали, пока один хороший спец не сказал: «Оставьте мальчика в покое. Это пройдёт само». Слава Богу, и правда прошло, через три месяца.

Потом Лия ещё что-то рассказывала, смеялась, всхлипывала, но Елена ничего не слышала, хотя и кивала сочувственно, и улыбалась. Её колотила внутренняя незаметная дрожь, она старалась поточнее вспомнить: что говорили ей девочки Даша и Ариша, дочери Лугреньевых. О мальчике, который живёт с бабушкой. Кажется – Юра. Он – немой. Слышит, но не говорит! Из Ужовки, той самой Ужовки в Озерцах. Господи, неужели?..

Глава 24

Машины у Рябининой не было. Ещё только собиралась купить, уже накопила денег. Благо, сейчас можно легко и недорого, с рук, приобрести авто. На права она уже сдала – озаботилась заранее. Но пока она отправилась в Ужовку обычным транспортом – маршрутным автобусом. Да это было и привычно: на каких только перекладных не приходилось ездить в её журналистской судьбе.

Конечно, она должна была бы сразу всё рассказать майору Ляшенко. Но… «Ведь это не достоверно, – убеждала себя Елена. – Мальчик может оказаться совсем не тем. Надо сначала всё проверить, убедиться. А то подниму всех на дыбы, а это всего лишь совпадение…»

Хотя сама она в такие совпадения не верила и рванула в Ужовку с утра пораньше.

Ещё неспокойной ночью, то ненадолго засыпая, то просыпаясь, Елена прикидывала, как действовать. Сначала хотела пойти к Лугреньевым, расспросить девочек о Юре подробно и, может быть, вместе с ними пойти к нему в гости. Ей показалось, что старшая, Даша, дружит с ним. Но потом решила действовать только сама. Во-первых, не стоит втягивать детей в криминальную историю – кто знает, как всё обернётся. Во-вторых, она хорошо помнила рассказ Даши: мальчик живёт с бабушкой, той самой Сазонихой, которую в деревне считают колдуньей. Найти её будет не трудно.

Но к Сазонихе она пойдёт не сразу. Начнёт с сельской школы. А вдруг окажется, что этот мальчик там учится с первого класса, перешёл уже во второй? Тогда вопрос отпадёт сам собой. А повод для посещения школы подходящий: скоро 1 сентября, начало занятий, она – журналист, который решил обеспокоиться проблемами сельских школ…

Директор школы, моложавая женщина лет сорока пяти, искренне обрадовалась. Она знала публициста Елену Рябинину по её материалам, призналась, что читает с интересом её статьи. Это не было подхалимажем: она назвала несколько проблемных публикаций Елены, кое-что они даже обсудили. Не раз Елена слышала лестные отзывы, но каждый раз радовалась им. Не из тщеславия: люди ведь читают, значит она делает нужное дело.

Елена начала издалека – история школы, проблемы… И разговор получился неожиданно интересный. Сразу после войны школе было присвоено имя её преподавателя: в годы гитлеровской оккупации он возглавил подпольную организацию в районе Озерцов, которая держала связь и с подпольщиками города, и с партизанами. Были листовки, диверсии, спасение красноармейцев, добытые ценные сведения. Подпольщики действовали недолго, но славно, руководитель был прилюдно повешен здесь, в Ужовке… В советское время школа пользовалась почётом, ученики гордились «своим» героем. Наверное, в какой-то степени и от этого многие стали людьми известными, почитаемыми: учёные, военные, учителя, врачи, даже один писатель. Теперь герой-подпольщик не просто забыт: в начале 90-х годов его бюст, стоящий у входа в школу, снесли. Учителям и ученикам объяснили: он был сталинист и, скорее всего, доносчик – ведь не подвергся же в предвоенные годы репрессиям! А, может, именно он и «заложил» всю подпольную организацию?..

– Это настоящий бред! – горячо говорила директриса. – Я тогда уже работала здесь, в школе, преподавала математику. Никто этому не верил. В деревне тогда ещё жили люди, которых фашисты сгоняли на казнь, помнили, как сильно он был избит, но не сломлен. Как крикнул: «Я на своей земле умираю, а вы, гады, своей не увидите! Всех здесь положим!» Да, он успел ещё крикнуть: «За Родину, за Сталина!» Вот потому и сталинист… Теперь прошло лет двенадцать, эта клевета забыта, а школе имя не торопятся возвращать. Нынче не те герои в чести…

Лена дала себе слово, что непременно напишет о школе – здесь можно было о многом порассуждать. Были, конечно, и обычные проблемы – финансирование, утечка кадров… Рябинина ловко перевела разговор на модную нынче тему: совместное обучение детей здоровых и инвалидов. Поинтересовалась: нет ли подобного опыта?

– Нет, – покачала головой директор. – У нас, слава Богу, все ребята здоровые, нет ни одного, кто бы обучался на дому.

– А я слыхала, в деревне живёт немой мальчик, – спросила Лена простодушным тоном. – Кажется, школьного возраста.

– Да, я знаю, – кивнула педагог. – Это внук Олимпиады Петровны Сазоновой. Но он у нас ещё не учился. Бабушка взяла его к себе весной. Да, именно в марте мы узнали, что такой мальчик в Ужовке появился, ему восемь лет. Наша учительница их сразу навестила. Но Олимпиада Петровна резонно сказала, что мальчику ещё трудно адаптироваться, к тому же с таким дефектом. Сказала, что он почти закончил первый класс, то, что осталось, она сама с ним пройдёт. Мы согласились: Сазонова женщина образованная.

– Но он всё-таки будет у вас учиться во втором классе?

– Думаю, да. Хотя документы его бабушка ещё не приносила. Я как-то встретила её, она сказала, что есть какая-то неразбериха с документами, как всё прояснится, она придёт записывать внука. – Директриса улыбнулась: – Вот это будет наш первый опыт совместного обучения.

…Лена вышла на крыльцо школы в солнечный, чудесный день. Она ликовала! Не сдержалась, стукнула кулаком о ладонь:

– Есть!

Да, да, это, конечно же, тот самый мальчик, которого они ищут. И которого, честно признаться, мало кто надеялся найти живым. А он жив! Прочь сомнения, это Игнат Батуйко! Он сейчас немой? Это пройдёт, как прошло уже однажды. И он всё расскажет – всё, что с ним произошло. И с его братом Игорем. И как он оказался в Ужовке. Всю правду. А она первая напишет об этом…

Сквозь вихрь мыслей и эмоций мелькнула, к чести Елены, радостная: «Вот счастье для Лии! Молодец она, всегда верила». Но главное, о чём думала Рябинина сейчас: «Надо найти предлог прийти к этой Сазонихе. Надо самой увидеть… Юру. Да, так его здесь называют. Если это Игнат – я узнаю его».

Она не носила с собой фото мальчика, но она столько раз его видела. То, которое было у оперативников, и другие, которые ей постоянно показывала Лия. Лена наизусть знала лицо Игната. Но она хотела ещё и сфотографировать его – фотоаппарат был при ней. «Как это сделать – решу на месте. Даже если узнаю без сомнения, надо, чтоб Ляшенко в лаборатории идентифицировал лицо мальчика Юры с Игнатом…»

* * *

Славик хорошо продумал операцию, был уверен – всё сложится. Можно, конечно, застрелить мальчишку просто на улице, на виду у всех. Но это – в самом крайнем случае, в безвыходной ситуации. Но такого он не допустит.

Повезло с этим футболом! Когда Игнат был опознан, Славик ещё раз пошатался по Ужовке, прикидывал что да как. Или, как говорит Юрист – делал рекогносцировку. И услыхал, что через три дня в деревне состоится футбольный матч. Все только и говорили об этом: «наши «Ужи»… калиновский «Факел»… мы им вкатаем… отыграемся…» Это была удача, Славик сразу понял: операцию надо проводить в этот день. Наверняка понаедут Калиновские фанаты, среди них затеряются его ребята. В другой день незнакомых в селе сразу засекут, а так… И потом – все пацаны побегут футбол смотреть, этот Юра-Игнат наверняка тоже. А там, когда по полю катают мяч, все орут и глазеют только туда, можно мальчишку незаметно увезти в машине подальше. К лесу, например. Задушить его и бросить там. В этой Ужовке народ помешан на всякой нечисти, на бомжах-бандитах – вот на них и спишут убитого.

Всё складывалось так, как он задумал, даже ещё лучше. С утра, вокруг деревенского футбольного поля, с двух сторон, ставили палатки – оранжево-чёрные «Ужов» и красно-синие «Факела», растягивали плакаты, раскладывали на земле карематы, таскали под сиденья брёвна. Многие приехали на машинах, не иномарках, конечно. Славик был горд собой: он и это предусмотрел. Их невзрачный «Жигулёнок» с фальшивыми номерами легко затерялся на стоянке.

К полудню народ уже весь собрался, матч вот-вот должен был начаться, футболисты бегали по полю, разминаясь. Славик оглядел болельщиков со стороны «Ужей» и быстро увидел «своего» мальчишку. Игнат сидел прямо на траве, недалеко от большой группы ребят приблизительно его возраста, но всё же чуток в стороне. Порадовался: «Отлично», – и поспешил к двоим подельникам, оставшимся в машине. Указал им на мальчишку, убедился, что они не ошибутся. Парни были толковые, исполнительные, но потом, дня через два-три, от них всё равно надо будет избавиться – лишние свидетели ни к чему…

Сам Славик остался в машине, оба его подельника смешались с толпой недалеко от мальчишки. Игра пошла, и сразу – голевой момент, потом ещё один. Славик не вникал, у каких ворот, главное – все глазели на поле и орали. В этот момент – молодец, правильно! – один из его парней подошёл к мальчишке, второй поотстал, страхуя. Славик знал, что тот, первый, наклонился к пацану и тихо сказал: «Тебя зовёт брат, вон там, в машине…» Ему было известно, что Игорь тогда, на шоссе, вытолкнул Игната из машины, крикнул «Беги!» Тот и побежал. Выстрелы, конечно, слышал, но мёртвого брата не видел. Должен поверить, что брат отыскал его и приехал. Дети доверчивы и, как никто, верят в чудо… Называть мальчика по имени и называть имя его брата Славик своему парню запретил. Это пока лишнее. Пацан и так должен побежать сломя голову.

Игнат и в самом деле встал, но не двигался с места. Славик, сквозь зубы матерясь, тяжело дышал. Но вот мальчишка медленно пошёл к стоянке, оба парня за ним: один – рядом, второй осторонь, словно бы не с ними. Наконец-то! Но не успел он порадоваться, как вдруг мальчишка прыгнул в сторону, метнулся к боковой улочке и скрылся в ней. Мчался быстро, как напуганный выстрелом заяц. Парни растерялись. Второй опомнился раньше, рванул было, но наткнулся на первого. Мальчишки уже не было видно.

– Ах ты, тварь! – заорал Славик и резко дал по газам.

Он сразу сориентировался: улица должна выходить к сельскому клубу, там – площадь, открытое пространство. Придётся стрелять в мальчишку, иначе завалит операцию. Нет, ни в коем случае! «Буду стрелять, – решил окончательно Славик, выкручивая руль на резком повороте. – Из машины, чтоб меня не было видно. На ходу, да в бегущего… Попаду!»

Он был отличный стрелок, и по бегущей мишени – приходилось, – не промахивался.

* * *

Даша сидела вместе со своими друзьями в той стороне, где болели за «Ужей». Она видела чуть поодаль Юру, даже хотела позвать его к ним: давно думала подружить его с ребятами. Но Юра, пару раз хмуро глянув в их сторону, окончательно отвернулся. Вид у него был такой… «Отрешённый» – вспомнила Даша словечко. Нет, он к ним не подойдёт, поняла она. Но тут ребята закричали, затопали ногами, и она стала смотреть в поле.

«Ужи» с первой минуты наседали на ворота «Факела». «Им надо отыграться» – вспомнила девочка. И в это мгновение был забит первый гол. В счастливом восторге закричала, засмеялась, засвистела их сторона.

– Здорово, здорово! – орал прямо над ухом Коля.

Ему два дня как сняли гипс с ноги, и он подпрыгивал теперь изо всех сил. А с другой стороны визжала Людочка: