Сделай это нежно Роздобудько Ирэн
Нашему герою, которого я назвал Владимиром только потому, что это простое имя первым пришло в голову, выпал шанс встретить ту, которая принадлежала ему с самого начала. Она родила его во второй раз, вселила в него острокрылый цветок и исчезла, не обещая вернуться…
– И что дальше?
– Он будет ждать ее весь день и всю ночь. И еще много дней и ночей.
И много-много дней и ночей.
Всю жизнь.
– Она вернется?
– Спи… Спи, Алоуа. Спи, Рыжая Суо. И обними меня – обеими руками.
Любовница
…Невыносимо, когда ты исчезаешь!
Я не могу не видеть тебя больше двух дней. А ты порой исчезаешь на недели. Первые два-три дня я вроде бы отдыхаю – занимаюсь своими делами, в голове просветляется, и такая жажда деятельности возникает! А потом накатывается темнота, и я начинаю думать, что все, что было, – ложь. Наша встреча, разговоры, совпадение внутренних ритмов, телепатия тел, море нежности…
Потом начинаю себя жалеть.
Мне кажется, что вся моя жизнь до этого дня была бледной, пресной, бесцветной, что в ней не было ничего важнее вот этой мастерской, куда ты нисходишь, как… как Пасхальный огонь в Иерусалиме – ниоткуда.
Я жалею себя, ведь не могу вспомнить о себе ничего интересного. Не помню, что случалось со мной – необычного или выдающегося, в то время когда ты так отчаянно порхала с цветка на облако, с облака – в лужу, из лужи – в пропасть. И тебя окружали какие-то люди, которые могли свободно наблюдать за этими твоими перемещениями.
Только меня не было рядом. Они, а не я (!), видели, как ты взрослеешь, как смеешься, как говоришь. Хотя все это должен был видеть я!
Затем, полностью растравив свое воображение в тупом ожидании хотя бы одного твоего звонка, я возвращался к себе – невинному, как младенец.
Твое исчезновение раздражало меня, заставляло вспомнить, что и я не пальцем деланный! И в моей жизни не так уж и мало взлетов и падений, путешествий и приключений. Но почему твое отсутствие превращает меня в тупого кретина?
Когда ты вот так исчезаешь, я убеждаюсь на сто процентов, что ты меня не любишь, и говорю себе: «Ну и не надо! Можешь не возвращаться!», а когда мы вместе – вижу, что был не прав: так, как ты, меня не любил никто.
Но почему ты исчезаешь?!
Что я знаю о тебе?
Ты говоришь отрывочно. Порой мне кажется, что ты вообще не умеешь говорить ни о чем реальном – только выдумки тебе удаются, говоришь «как по писаному»! Ты произносишь что-то закодированное, и я должен все дорисовывать в своем воображении.
Ты говоришь: «Мне было шесть. Я просидела на санках в сквере всю ночь…» И я рисую картину, как ты ждешь пьяного брата в ночном сквере, сидя на санках, и постепенно превращаешься в ледяную скульптуру, и как тебе страшно – маленькая девочка посреди ночной ледяной пустыни.
Я готов броситься туда, сквозь время, проломив его лед головой, и забрать тебя из этого проклятого сквера. Возможно, из-за таких приключений ты сейчас такая, как есть – женщина-призрак, в любой момент готовая к бегству, сотканная из дождя, в котором я нашел тебя случайно: просто просунул руку в водяной поток и вытащил такой вот улов.
Ты приходишь всегда голодная, возбужденная, взъерошенная, какая-то растрепанная, под глазами – синие тени, снимаешь туфли – они на «низком ходу», эдакие полудетские «балетки», ищешь, что бы поесть (я всегда держу для тебя в холодильнике что-нибудь вкусненькое), садишься на подоконник, жуешь и смотришь в окно. И все это так, как будто не было этой недели – целой недели! Ты даже слушать об этом не хочешь – смеешься и говоришь: «Какая еще неделя? Не выдумывай!» Говоришь так уверенно, что я даже не могу обвинить тебя во лжи! Не могу сказать, что ты маленькая лгунья, что мне трудно с тобой, что можешь исчезнуть хоть навсегда! Оставь меня, наконец, в покое!
Но я этого никогда не скажу.
Я просто спрашиваю: «Что же ты делала все эти дни?»
И ты снова удивленно пожимаешь плечами: «Кофе пила…»
Так просто: всю неделю пила кофе. И – всё!
Ты прыгаешь в постель (ко всему еще и маленькая развратница!) и говоришь:
– Ну, что там дальше?
Сама невинность. Хоть и голая. Сама голая невинность, которая любит слушать сказки.
– Дальше прошло семь лет, и они поженились.
Ты не спрашиваешь – кто. Неделя отсутствия и пребывания «не в теме» не сбила тебя с намеченного курса – ты помнишь все, лучше меня. И я должен смириться, чтобы снова не потерять тебя на целую неделю. Хочу привязать тебя к себе сказками и историями, как Шахерезада.
…Эй, ты спишь?
Ты спишь. Я так люблю, когда ты вот так засыпаешь – неожиданно и так крепко-сладко, что из твоего полуоткрытого, как у ребенка, ротика капает на мое плечо слюнка.
Люблю, как ты просыпаешься – так же неожиданно, как птичка, и сразу требуешь невероятных историй, будто твой сон был необходим для того, чтобы увидеть все то, о чем услышала. А что ты там видела сейчас?..
Я говорю тебе так долго и путано, чтобы не думать о том, о чем должен подумать серьезно и что-то решить немедленно, пока не возненавидел себя. Каждый подаренный тобой день начинается и заканчивается для меня одним и тем же вопросом. Я поставил его для себя ребром, словно загнал в собственную руку топор.
Что должен чувствовать человек, который большую часть сознательной жизни честно прожил с одной женщиной, которую уважал, ценил, которая прошла с ним определенный путь и всегда доверяла ему, как и он ей, которая была ему другом, помощницей, советчицей, поддержкой, к которой он привык, как к воздуху, которого не замечаешь…
Что должен чувствовать такой человек, совсем не похожий на повесу или вертопраха, если… Если он случайно встречает другую и влюбляется во второй раз? Нет, не во второй раз. Ложь! Впервые. Да. Что он должен чувствовать, если этот человек – я? И у меня разрывается душа – от нежности к тебе и собственной подлости по отношению к другому, но не такому «другому» человеку, как ты…
Слышишь?
Не слышишь, я молчу. Или слышишь там, где ты сейчас – на острове, или в лодке, или в лесу, или там, где на берегу моря рыдает мальчик, который не может выразить свою любовь ничем иным, как желанием рушить…
Почему ты проснулась – спи…
– Да ты так вздрогнул, что мне пришлось проснуться – я даже не знала, что сплю. Так бывает?
– У тебя все бывает. Тебе хорошо?
– Мне хорошо, когда тебе хорошо.
– Что? Как ты сказала? Можешь повторить?
– Мне хорошо, когда тебе хорошо… А что?
– Просто это – лучшая формула любви, которую я никак не мог сформулировать, а ты сделала это так легко…
– Черт возьми! Кто сюда может звонить?
– Возьми трубку и узнаешь.
– Не хочу никого слышать. И вылезать из-под одеяла тоже. Мне кажется, что вся земля превратилась в эту кровать – в ней есть все, что мне нужно: любовь и весь мир. О, ну сколько же можно?
– Возьми и скажи, что ошиблись номером…
– О’кей! Сейчас так и сделаю. Ты не забудешь, на чем остановился?
– Я могу начать с любой буквы.
– Тогда я быстро…
– Ага, а я посмотрю на тебя – только не заворачивайся в простыню!
– Маньяк! Я и не собиралась заворачиваться!
…Я ревную тебя даже к твоему детству, к старым, еще черно-белым фотографиям, на которых ты кажешься мне неземной – не такой, как другие, стоящие рядом. Твои глаза полны ожидания – в них вопросы и удивление, а в волосах поют птицы и расцветает папоротник, ты вдыхаешь воздух, а выдыхаешь его вместе с золотыми лепестками или – язычками пламени, как сказочный дракончик. Тебя окружает такая плотная аура скрытой сексуальности, никто не устоит и пяти минут, чтобы не последовать за тобой, как пес. Я был не первым псом в этой стае, но первым, для кого ты сделала исключение и оглянулась. И бросила себя всю, как кость, чтобы мне было хорошо.
Я ревную тебя не потому, что хочу унизить себя или тебя. Я знаю, что если завтра ты найдешь кого-то другого, я спрошу лишь об одном: тебе было хорошо? И если ты скажешь «да», то я обрадуюсь. Потому что эта твоя формула – наша общая формула…
– Кто это был?
– Никто. Только дыхание.
– Это звонил ветер.
– Наверное… Так, что ты там бормотал о формуле? Я ненавижу математику! У меня всегда были двойки!
– Большинство людей – мужчин и женщин – говорят: «Мне с ним, или с ней, хорошо». И на этом, как правило, все. – Понимаешь?
– Не очень.
– Ну, они говорят так, делая акцент, прежде всего, на себе – «МНЕ хорошо». И в этом, собственно, нет ничего плохого. Мужчина должен гордиться тем, что с ним кому-то хорошо. Но никто не догадывается, что это только половина формулы. Когда мне говорили «мне хорошо с тобой» – я тоже гордился. Но всегда чувствовал, что в этом должно быть еще что-то. Что-то важное, взаимодействующее… Ты сформулировала то, о чем я думал, что чувствовал, но не мог выразить: мне хорошо только тогда, когда тебе хорошо.
– Элементарно, Ватсон! Если бы эту формулу изучали в школе – люди были бы гораздо счастливее.
А потом ты уходишь. На пороге я спрашиваю тебя – когда опять?
– Завтра.
Я делаю вид, что верю.
Точнее – я верю. Верю в этот момент, надевая на тебя плащ, поправляя на тебе шарф, застегивая твои пуговицы. Веду себя как твой хозяин.
Я смотрю в окно, как ты переходишь улицу и исчезаешь за углом.
И я остаюсь один на один с этим твоим «завтра».
Все равно, что один на один с вечностью…
Во всем виноват Кортасар (Несколько мейлов)
@
Кому: Петру
Тема: Внимание! Это не спам!
«…Да, старик, это опять я. Только с другим паролем! Поэтому придется проделать ту же штуку, что и в прошлый раз, когда я писал тебе из Венеции: напомню какой-то только нам одним известный случай. Ты знаешь зачем: чтобы доказать, что пишу именно я.
Почему-то там, в Венеции, на площади Сан-Марко на меня нахлынули такие сантименты, что в качестве «пароля» я напомнил тебе, как в пять лет мы пошли в лес охотиться на капибару.
Нас с милицией нашли в полночь – мы спали под деревом в обнимку, зареванные и охрипшие. Но держались за руки.
Да так, что нас не могли расцепить…
Здесь, в Калифорнийской таверне, вспомнилось другое. Как когда-то, играя в футбол на нашей «Строителей, 13», я пропорол икру проволокой, торчащей из земли, а ты донес меня на закорках до самой больницы.
Вся твоя рубашка и шорты были в моей крови. По дороге ты плакал и думал, что я этого не слышу. А я слышал…
Ну вот. Теперь, надеюсь, ты убедился, что я – Павел. Да, сегодня я Павел, то есть даже – Пабло (америкосам кажется, что я похож на испанца!).
В Венеции был Марком, в Стрые – Иваном.
Теперь имя мне – легион…
И это для меня не так существенно и не так реально, как та твоя рубашка, залитая моей кровью.
И твои слезы из-за моей боли.
Эти и подобные воспоминания и являются моей настоящей жизнью. Остальные – калейдоскоп, в котором до сих пор не разобрался…
Короче, старик, я в Калифорнии.
У меня хороший вид из окна: пальмы, «бич», широкие волны океана.
Кайф, одним словом…
Одно беспокоит: я все еще получаю от НЕЕ глупые смс-ки.
На них, кстати, отвечает первый попавшийся, с кем я сижу за столом. Это как игра в снежный ком: читаю смс-ку дальнобойщику, официантке, директору шапито, наконец, рыжей обезьяне и черту лысому – а они диктуют ответ.
Каждый – свой. А я нажимаю на кнопки – записываю ответ.
Кажется, ЕЕ это устраивает. И это меня удивляет – она всегда была рациональной девочкой с железной логикой. А здесь воспринимает всякую абракадабру – без всякого нарекания!
Если только мне вместо нее тоже не пишет «первый попавшийся».
Она всегда была выдумщицей, моя сумасшедшая девочка с синими волосами! Но наша игра затянулась. Я давно хочу ее прекратить… С твоей помощью, старик. Ведь ты мне поможешь, не так ли?
Словом, я хочу чтобы она знала: меня больше нет. Я мертв. Мертв давно и надолго! А моя мобила давно путешествует по рукам и мирам, как «переходящее красное знамя».
Только номер не изменился.
Кстати, интересная идея, старик…
Ох, хотелось бы мне поговорить с тобой вживую хоть десять минут…»
@
Кому: Пабло
Тема: не поверила
«…Уважаемый сеньор Пабло (никогда не думал, что буду обращаться к тебе именно так, старичок!).
Да, я тоже много чего помню. И о твоей крови, и о том, как мне было страшно, что ты, чертяка, умрешь у меня на тех закорках. И то, что я завидовал тому, что ты не плачешь, что ты мужественней меня. Вот чего ты не знаешь, так это того, что я потом, вечером, расцарапал себе икру в том же самом месте – гвоздем. Хотел испытать себя – заплачу ли. Ну и конечно же не распустил нюни. Поэтому решил, что я достоин быть твоим другом на всю жизнь!
Так оно и вышло. Хотя наши пути расходились не раз – разные институты, разные города, разные профессии. Но мы все равно были вместе. И это, на мой взгляд, большая мужская удача.
Теперь ты снова поразил меня. Бросить все и уйти, не оглянувшись. Вероятно, каждый хочет сделать однажды нечто подобное.
Знаю, знаю, старичок, что ты сейчас на стену лезешь: ты ждешь от меня ответа на твою просьбу. А я тяну резину. Ну что ж, получай то, чего ждешь.
…Итак, ОНА мне не поверила! Извини. Сделал все, что мог… У нее животная интуиция. Она сказала, если бы ты был мертв, она бы это знала раньше, чем ты испустил бы последний вздох. Такая она женщина, черт возьми! Я не мог сопротивляться – дал ей твой мейл. Считай меня предателем.
А еще… Ты – дурак, старичок! Отдай Её мне и иди ко всем чертям – они тебя примут. (Шучу!)»
@
Кому: Тебе
Тема: Не бойся
«Не бойся, я больше тебя не буду искать… Игра закончилась в твою пользу! Скажи лишь одно: ты обжигаешь спичкой рыбий пузырь перед тем, как съесть?..»
@
Кому: Тебе
Тема: Приди
«…Да, да…
Я до сих пор делаю это!
Со всей силы луплю сухой таранью по всему, что попадает под руку – по столу, подоконнику гостиничного номера, мрамору надгробия, поверхности белого рояля или собственной голове.
Я чищу ее так, как это делал бы Господь Бог – с тем же вкусом к неизведанной новой жизни, которую должен вывернуть наизнанку. Я достаю это лакомство – рыбий пузырь – и подношу к зажженной спичке.
Вру: теперь у меня есть замечательная «командирская» зажигалка, которая не погаснет и при шторме в двенадцать баллов.
Поджариваю пузырь – он сворачивается и становится черным, хрустящим и вкусным.
Как тогда, Мага!
…Да, да…
Сегодня я хочу называть тебя Магой. Хотя мне далеко до Кортасара…
Но во всем виноват Кортасар! И ты должна это знать. Это он предложил таким, как я, религию бегства.
Есть особая романтика цинизма в том, с каким мазохистским наслаждением мы бросаем все, что кажется нам более привлекательным, чем свобода, дорога, пространство и время.
Эти четыре плети гнали меня от тебя с самого начала. С той самой минуты, когда ты купила нашу первую чашку – одну на двоих. И я испугался, что отныне мы нырнем на дно, как два аквалангиста с одной воздушной трубкой на двоих.
Хватит ли нам кислорода, Мария?
Хватит ли нам мужества выпустить дыхательную трубку из губ и дать дышать другому, когда кислород будет заканчиваться, Анна?
Умрем ли мы вместе на дне этой чашки, ища друг друга ослепшими в мути старости руками, Эва?
Я не мог ответить на эти вопросы.
По крайней мере, тогда, когда ты выставила на стол эту чашку со щербинкой как символ общности: одну на двоих. А меня пробил холодный пот ужаса.
Бегство – это лучший способ остаться вместе!
…Ты научила меня поджаривать пузырь спичкой – там, в заснеженном Зурбагане, где пустые зимние пабы напоминают палубы затонувших лодок. Мы заходили в каждый, где было твое любимое «черное» пиво, садились за дубовый стол, изрезанный тысячами ножей, читали надписи и стучали таранью по чьим-то именам, до черноты отполированным временем… Интересно, кто сейчас стучит стаканами – по нашим?..
Везде, где мы побывали, я вырезал ножом наши имена. Каждый раз они были разными. Как и мы…
Я испугался, что так не может продолжаться долго.
Я жаждал странствий. Приключений. Драк. Гор. Морей. Женщин. Революций. Песка на зубах. Ветра в волосах. Мозолей от – приклада, лопаты, рукояти кинжала, струн. Текилы с солью. Соль – по фунту за чайную ложку в дебрях Амазонки. Золота. Печеной картошки. Овчарки под животом в зимнюю стужу. Разбитого об асфальт арбуза. Расквашенного носа. Запаха яичницы в придорожном мотеле. Брошенного в море кольца. Зеленого вина из древнегреческой амфоры. Ладони друга. Крови. Свиста в ночи. Креста, который понесу через возмущенную толпу. Пыток, которые выдержу, как настоящий герой.
Но на самом деле, Мага…
На самом деле, Мария…
На самом деле, Анна…
На самом деле, Эва…
…все это умещается на дне той чашки, которую ты принесла в дом.
Без тебя все мои приключения так и останутся на этих страницах – бесцветными, ведь не будут иметь ни одного достойного свидетеля.
И поэтому я хочу вернуться.
Мне необходимо вернуться к тебе.
Только ты могла держать меня над землей. Это я понял не так давно.
Ведь за все эти годы никто так и не научил меня есть поджаренный рыбий пузырь…»
«Кто любит меня – за мной!»
Каперна проиграла…
…Поздним осенним вечером 1955 года по узкой улочке Старого Крыма, тяжело и медленно ступая по стесанной мостовой, шла пожилая женщина.
У нее в руках был старый деревянный чемодан, подвязанный цепью, на голове – серый платок, из-под которого выбивались и развевались на ветру голубые седые пряди.
Женщина была в длинном линялом пальто и грубых стоптанных ботинках. С первого взгляда было понятно, что она, как и тысячи ей подобных, возвращается «оттуда».
А это для законопослушных граждан означало, что с ней следует обращаться осторожно и, на всякий случай, не вступать в лишние разговоры. Даже если узнаешь в ней красавицу соседку, бывшую учительницу или даже родную тетю.
Правда, к женщине никто и не собирался подходить! Во-первых, ее трудно было узнать, во-вторых, с недавнего времени выселения отсюда коренных жителей – татар и заселения их домов новыми «крымчаками» эту женщину вообще мало кто знал в лицо, а в-третьих, даже если бы и узнал, то отвернулся бы.
Ведь эта женщина была «не от мира сего». Из тех, кому вслед можно свистнуть и… бросить камень. Ведь помимо ее необычного характера был за ней и еще один грех – тот, за который ее и сослали в лагеря: «пособничество немецким оккупантам».
Но кроме этого, местные жители, особенно женщины, судачили о том, что эта «дама» – редкая стерва, которая сжила со света своего мужа – известного писателя, а когда он еще был жив, крутила романы направо и налево до самой его смерти. Ну и, в довершение всего, – чересчур гордая. «Не наша»…
Итак, женщина шла одна – прямая, как мачта, и пыльные полы пальто развевались вокруг ее ног. Подойдя к шикарному дому первого секретаря райкома партии, женщина остановилась и заглянула через забор.
В ее взгляде не было ни страха, ни почтения.
Хозяйским взглядом окинула она роскошный фруктовый сад – айвовые, сливовые, яблоневые деревья. Но не они привлекали ее внимание.
Там, в глубине, виднелся полуразрушенный домик, возле которого толклись полусонные куры. Еще несколько вечерних минут, и они, громко квохча, направились к домику – на насест.
Женщина решительно толкнула калитку и вошла в сад.
Такой же прямой и уверенной походкой стала подниматься по ступенькам роскошного дворца…
Через несколько минут она уже сидела на веранде напротив нового хозяина этой территории, держа в руке чашку с травяным чаем и спокойно глядя в его слегка скошенные от волнения глаза.
– Итак, что вы хотите? – нервно спросил он.
Женщина держала паузу, от которой железные перила стула начали плавиться у него под локтями.
Наконец женщина кивнула в сторону курятника:
– Этот дом принадлежит моему мужу – Александру Степановичу Грину. Здесь должен быть музей. А вы курятник устроили…
У нее были светлые смелые и пронзительные глаза.
Смотреть в них было невыносимо.
Тем более что когда-то – очень давно, так давно, что он до сих пор не мог определиться, то ли это сон, то ли явь, он… представлял себя смелым капитаном судна, на котором служит лоцманом Бит Бой, и мечтал встретить свою Ассоль.
И вот – она сидит напротив…
Бред!
Он вежливо кашлянул в кулачок и спросил:
– Грин? Он был… космополитом. Антисоциальный элемент, реакционный мистик. Дом принадлежит мне на законных основаниях, гражданка… – он вопросительно посмотрел на нее, в очередной раз делая вид, что забыл ее имя.
И она в очередной раз спокойно подсказала:
– Нина Николаевна Грин.
Выдержка у нее была железная, «лагерная».
– Зачем вы приехали в Старый Крым?
– Я жила в этом доме до войны, – ответила женщина, кивая в глубь двора на курятник. – Купила его за золотые часы – для своего мужа. Он жил и умер там. Теперь я хочу сделать здесь музей! И сделаю!
– Не советую. Вы проиграете…
Женщина встала:
– Спасибо. У вас вкусный чай.
Пошла по тропинке к забору.
– Так на чем мы остановились? – растерянно пробормотал он ей вдогонку. – Сколько отступных вы возьмете?..
– Я буду бороться… – послышалось из сада.
– Вы проиграете! – крикнул он вслед
Хлопнула калитка.
Потом ее видели на кладбище возле полуразрушенной могилы, где едва виднелась в темноте надпись «Александр Степанович Грин». Однако дерево алычи, которое она посадила еще в 1932 году, разрослось так, что его широкая крона окутывала и защищала своими ветвями весь небольшой холмик, где рядом с мужем лежала и ее мать. Она пробыла там долго, прислушиваясь к тишине и шелесту волн.
И ни одна звезда не сошла с небес, чтобы приветствовать ее приезд…
Так Ассоль, после десяти лет ссылки, вернулась в Старый Крым.
…Все сказки заканчиваются счастливо. Но некоторые, вырастая из этих сказок, пытаются смоделировать будущее Золушки, Спящей Красавицы, Принцессы на горошине, Ослиной Шкуры, Белоснежки. Что с ними стало через несколько лет после счастливого завершения всех испытаний? Почему сказочники умолчали об этом? Они рисуют в своем воображении разгоряченную на царском ложе Золушку с бигуди в растрепанных волосах, вечно сонную Красавицу, не вылезающую из домашнего халата, нервную Принцессу, поглощенную накоплением новых перин, и всегда нечесаную Ослиную Шкуру, которая лепит вареники, не помыв рук.
Кто знает, что происходило с ними после свадьбы – в воображении автора или по логике их характеров и со временем? Неизвестно. Только одна героиня – одна во всей мировой литературе! – прожила свою жизнь от начала и до конца – в реальной жизни.
И этой героиней была Нина Грин.
Единственное, что не мог предвидеть в судьбе Ассоль ее муж (хотя кто это может знать наверняка?) – это то, что ей придется работать на лесоповале, носить на фуфайке порядковый номер, а для людей – клеймо изменницы. Хотя такая судьба была писателем «заряжена» изначально – на страницах «Алых парусов», когда Каперна травила девочку, которая с детства ждала ТОТ КОРАБЛЬ.
Юность Нины была другой, более счастливой. А вот старость пришла с теми же, напророченными Грином, страстями – с большой борьбой за мечту с мелкими людишками, которые держали оборону на подходе к ней, и большими друзьями, которые помогли прорвать эту оборону – тогда и на веки вечные.
Как маленький челнок она поплыла по большим мутным волнам партийных инстанций. Сначала в высоких кабинетах ее принимали радушно, как жену писателя. А на следующий день, заглянув в литературную энциклопедию, где Грин значился, как «мистик и антисоветский утопист», и наведя справки в соответствующих органах о том, что «гражданка» Н. Н. Грин «сотрудничала с немцами» в оккупированном Крыму, на нее кричали и стучали кулаками по столам: «А что вы, собственно, хотите?!»
Читать бесплатно другие книги:
