Сделай это нежно Роздобудько Ирэн
Конечно, о том, что, работая в немецкой типографии, она спасла от расстрела с десяток (а то и больше!) заложников, стало известно только после ее смерти. А она сама не говорила об этом на каждом шагу, считая делом обычным…
Местные халдейки, из тех, кто после ареста «странной» бросились грабить и без того нехитрое имущество супругов Грин – ломберный столик, чернильницу, стулья, прочую мелочь – тоже всячески разжигали огонь ненависти к «чужой» глупыми сплетнями.
Сплетни – вот прерогатива всех «каперн»! Но эти слухи распространялись и старательно разжигались «сверху», тем самым первым секретарем райкома.
Первая. За два года до смерти А. С. Грина жена бросила его.
Тяжело больной, он умирал, «на соломе», забытый и заброшенный, голодный и ободранный так называемой женой как липка!
Вторая. Во время оккупации Старого Крыма гражданка Н. Н. Грин сотрудничала с немцами. Она переливала кровь убитых ею младенцев раненым врагам!
Третья. Вернувшись «из Германии», эта женщина под видом музея хочет организовать «явочную» квартиру для шпионов.
Каперна гудела, как море в шторм! На каждой улице, в каждом магазине, на рынке, в других местах, где люди собирались больше двух, шли разговоры об «этой Грин» – убийце и изменнице.
Чтобы слухи обрели форму документа, в местной прессе периодически появлялись статьи о преступной деятельности «лагерной Ассоль».
А на горизонте, в море, которое она так любила, не было ни единой вспышки никаких парусов…
Каждый, кто приезжал к жене своего любимого писателя, сначала наталкивался на тысячу предостережений. А уже потом, растерянный и сбитый с толку, шел к «Ассоль», чтобы посмотреть ей в глаза, и… вздыхал с облегчением: «Совершенно ТАКАЯ!»: тех, для кого книги Грина были «второй библией», трудно провести сплетнями!
– Чтобы вернуть дом и сделать там музей, вам сначала надо самой реабилитироваться! – советовали ей друзья.
А она только пожимала плечами:
– Зачем? Это пустая трата времени. А я не успею сделать главного – устроить здесь все так, как было при жизни мужа. Если я этого не сделаю – никто не сделает. А репутация… Что она по сравнению с вечностью? Моя совесть чиста.
Пока в «курятнике» первого секретаря Старокрымского райкома партии лежали дрова и спали куры, ее душа не могла быть спокойной, а остальное ее не волновало!
Она поселилась неподалеку в комнате, которую сдала ей старинная приятельница, и в окно видела, как каждое утро во дворе партийного босса медленно идет строительство нового сарая – старый постепенно все же освобождали для музея благодаря ходатайству друзей-писателей.
Возглавляя это движение и до последнего веря в справедливость, она писала письма, ездила к высокому начальству, обивала пороги ненавистных ей инстанций и медленно собирала и выкупала все разворованные из Домика вещи – ломберный столик, чернильницу, медную фигурку собаки, кровать с металлическими перилами, на которой скончался ее муж…
Некоторые жители, пряча глаза, возвращали вещи бесплатно и извинялись.
Шепотом…
Ведь уже готовые для реабилитации документы были аннулированы с грифом: «Оснований для реабилитации нет».
…Она проходила по улицам своего родного города – прямая, спокойная и гордая, а ей в спину летели палки и камни. Дети, любившие ее за гостинцы и хорошее отношение, бежали за ней следом и кричали:
– Фашистка!
– Шпионка!
Однажды разогнать маленьких озорников выскочила молодая учительница. А разогнав – горько расплакалась.
– Ну что вы, девочка, не беспокойтесь! – сказала ей Нина Николаевна. – Дети не виноваты. Их научили.
Но были и другие…
Двести человек в месяц!
Они приезжали группами и по одному. Они выходили из автобусов на остановке маршрута «Симферополь – Старый Крым» – с горящими глазами и пылающими от волнения щеками, они были пыльные, как древние путешественники, и выжженные солнцем, как капитаны, они были разного возраста – от мала до велика, среди них были девочки и женщины с глазами, полными бликов моря, с ветром в волосах и ощущением неотвратимости чуда в их жизни! Все они хотели поклониться той, которую их любимый писатель назвал «лучшим подарком “Секрета”»!
Своим светлым, свежим и разноцветным присутствием они разряжали душную атмосферу несправедливости, окружавшую эту женщину.
Новый удар назрел после смены начальства в городском совете. Если предшественник нового главы только распускал слухи, писал «телеги» и печатал лживые статьи в прессе, его преемник просто приказал снести Домик Грина, ведь его руины якобы портили вид города.
И Нина Николаевна в очередной раз сорвалась в Киев, чтобы опередить подписание приказа в более высокой инстанции.
– Грин? – спросил у нее инструктор ЦК по культуре. – Для того, чтобы восстановить его Дом, кое-чего не хватает…
– Чего именно? – спросила она.
– Причина в том, что он… м-м-м… выпадает из контекста русской литературы! – услышала в ответ. – Он никогда не писал о времени, в котором жил. У него нет родины!
– Его родина – человеческие души! – в отчаянии бросила она.
И вышла.
Вернулась в Старый Крым.
И снова шла под пулеметными очередями взглядов, ведь за время ее отсутствия в «Каперне» расцвела новая «легенда».
Жители шептались о том, что домик, за который борется «лагерная Ассоль», никогда и не принадлежал писателю А. С. Грину!
– …и вообще, Грин никогда не жил в Старом Крыму!
– Да вы что?
– Ага. Он в этом доме никогда и не был!
– А кто там был?
– А вы разве еще не знаете? Так слушайте, я вам расскажу. Значит так, в конце двадцатых годов супруги Грин возвращались на лодке из Ялты в Феодосию. Вместе с ними ехал и любовник этой сумасбродки. По дороге законный муж умер. Хотя, скажу я вам…
– Что, что?
– Только это – между нами: говорили, что его убил тот же любовник! Убил – и забрал себе его документы. Тело самого писателя злодеи бросили в море. После этого поселились здесь как супруги…
– А я вам другое скажу: она вообще никогда не была законной женой этого несчастного! Только пару лет побыла любовницей, а потом спекулировала его именем!
– Ага, а во время войны она уехала в Румынию и занималась там шпионской деятельностью. Теперь занимается ею здесь под видом борьбы за этот никому не нужный курятник!
«– Вы все врете! Врете так гнусно, что даже я протрезвел!.. – сказал угольщик».
…Он до сих пор был там, с Ассоль, на двадцать седьмой странице. И мог защитить ее от лжи.
Рядом с Ниной не было даже такого защитника.
Но теперь она могла постоять за себя сама:
– Когда меня обвиняли в том, что я работала в оккупации, я не обижалась: я действительно работала. И не всякому дано знать и понять причины, побудившие меня это сделать! У меня сейчас такое странное ощущение: я не волнуюсь и не страдаю. Я – солдат, который должен победить эту зловонную гидру. И я смогу победить!..
Даже сам Грин не мог предположить, что именно такой – стойкой и сильной – станет его Ассоль. Но теперь сказку дописывала реальность…
…Несколько лет продолжалась война вдовы писателя Грина за собственный дом, купленный ею для своего тяжелобольного мужа в начале 30-х годов.
Менялись времена, как карты в колоде тасовалось столичное и крымское начальство, писались фельетоны, как «за» так и «против», вставала на защиту несокрушимой женщины одна часть общества, другая – продолжала бросать камни в спину.
Эти смешные и не очень, изнурительные, бессмысленные, коварные, жестокие распри в конце концов, тяжело громыхая ненавистью ко всему, что не укладывается в «систему» ценностей того времени, откатили. Вдове наконец позволили вступить во владение полуразрушенным курятником и по своему усмотрению делать в нем все, что угодно…
23 августа 1963 года в день рождения Александра Грина в Старом Крыму был торжественно открыт Дом-музей писателя.
И еще семь лет было отведено «лагерной Ассоль», чтобы чувствовать себя «блаженно счастливой» в земной жизни.
Ее пенсия, на которую она пыталась самостоятельно содержать музей, составляла… двадцать один рубль. И хотя у нее была масса друзей, помощи она не принимала. И тогда самые близкие из них придумали такое: посылать ей собранные всеми друзьями деньги – кто сколько мог – от имени… Литфонда как доплату к пенсии. И она никогда об этом не узнала.
Последние годы жизни выдались по-настоящему счастливыми.
Как только может быть счастливой жизнь человека, который достиг своей цели.
Нина Грин умерла в Киеве 27 сентября 1970 года на квартире своей подруги Юлии Александровны Первовой, назначив распорядителями своего наследства ее, Юлию Александровну, и своего друга, молодого инженера-изобретателя Александра Верхмана.
Последняя ее воля: быть похороненной рядом с мужем на Старокрымском кладбище под посаженной ею алычой…
Но именно с этого момента и начинается «вторая часть» ее бытия – уже неземного.
Ведь в Старом Крыму по поводу захоронения «гражданки Н. Н. Грин» рядом с могилой А. Грина срочно собирается четыре заседания облсовета, направляется запрос в ЦК КПУ. Ответ однозначный: «Запретить!»
Несколько суток, пока друзья решали вопрос завещания Нины Николаевны, гроб с ее телом стоял в Доме-музее. А потом приехала направленная облсоветом «бригада» – и под возмущенные голоса сторонников, туристов и молодежи из палаточного городка «Зурбаган», под крики: «Фашисты, что вы делаете?» – занесли гроб в автобус и помчались на кладбище.
Зарыли гроб в пятидесяти метрах от семейной могилы. Наскоро забросали землей под красноречивое молчание свидетелей.
Если бы представители власти могли понять, почувствовать ту тишину, они бы уловили в ней одну общую мысль: «Перезахоронение!»…
Прошел год…
В ночь с 22 на 23 октября 1971 года несколько человек, вооруженных саперными лопатками, фонариками и веревками, отправились на кладбище Старого Крыма. Было так темно, что они едва различали лица друг друга и не очень-то хорошо познакомились друг с другом.
Старшей во всей этой мужской команде была Юлия Александровна Первова.
Остальные знали друг друга только по именам: Саша, Феликс, Николай, Виктор-первый, Виктор-второй. С детства и юности их объединяло одно – Грин. Теперь они собрались, чтобы окончательно, пусть и тайно, победить «зловонную гидру», которая нависала над всей жизнью «лагерной Ассоль».
Весь день до позднего вечера лил долгий, бесконечный дождь.
Юлия Первова стояла «на стреме». Трое парней начали разрывать недавнюю могилу, двое – рыть яму в ограде, где лежал Грин…
А часа в два ночи случайный прохожий мог бы наблюдать такую картину: над кладбищем в полной темноте медленно взмыл гроб. Это ребята бережно несли его, подняв вверх. Гроб опустился в землю рядом с могилой Грина. Еще несколько часов работы – почти до первых петухов – были посвящены «заметанию следов». А потом Саша включил принесенный с собой магнитофон «Весна».
Из него полилась моцартовская «Лакримоза».
А над утренним горизонтом моря поднялась пурпурная звезда…
Каперна проиграла…
Словно магнит…
– Нет, господа, что ни говорите, а госпожа Вилинская была женщиной необыкновенной! Во времена ее молодости мне довелось знать ее лично, и скажу вам откровенно, было в ней что-то магнетическое…
Завсегдатаи литературного салона мадам Петушковой с удивлением посмотрели на говорящего. Женщины презрительно переглянулись, лица мужчин вспыхнули странными улыбками.
– Что вы такое говорите, Nikolac, – повела плечом хозяйка, – это была ужасная женщина – мужичка, черная вдова, Мессалина низкого пошиба.
– Я вообще не понимаю, зачем она подражала этой французской авантюристке Жорж Санд! – добавила другая. – Мы не во Франции. К тому же, женщина должна всегда оставаться женщиной. А высокими идеями пусть занимаются мужчины!
– Позвольте с вами не согласиться, Натали, – вступила в разговор подруга мадам Петушковой, Ольга Раевская – светская львица и большой знаток литературной жизни, – Мари совсем не такая избалованная, как вы это себе представляете. А ее высокие идеи о равноправии женщин, – обратилась она к другой собеседнице, – разве это не то, к чему нас призывает священный долг просветительства?
Но мадам Петушкова сегодня была не в духе.
– А знаете, как ее называли в светском обществе? – вскинулась она, яростно обмахивая обнаженные плечи веером. – Волчица! Вспомните-ка, сколько достойных мужей угодили в сети этой ужасной женщины! Из-за нее едва не свел счеты с жизнью господин Кулиш! А как страдала его бедная жена! А Тургенев! А Жюль Верн! А Этцель! Похоже, весь мир сошел с ума из-за этой женщины. А она еще имела наглость утверждать, что ее жизнь принадлежит идеям просветительства! Ха-ха!
– Я вспоминаю, как умоляла ее несчастная Варвара Дмитриевна Писарева, чтобы она оставила ее Митеньку! – активно заработала и своим веером визави мадам Петушковой. – Только подумать: она была троюродной теткой этой, так сказать, поборницы мужицкого права. И глазом не моргнула – увезла бедного мальчика в Ригу и там сгубила… Ужасная женщина…
– Кстати, – тихо произнес кто-то, – а что с ней сейчас?
Мадам Петушкова улыбнулась:
– Никто не знает? Ее время ушло…
– Вряд ли… – снова вступил в разговор мужчина, который наконец имел шанс в очередной раз подколоть экзальтированных завсегдатаев салона. – Сейчас Мария Вилинская живет в Абрау. И, кстати, – он сделал многозначительную паузу, – ее новый муж – лет на двадцать моложе нее!
Он знал, что последний аргумент особенно повлияет на женское общество, которое отчаянно цепляется за остатки былой красоты.
И дамы действительно захлебнулись от гнева:
– Я же говорю – хищница!
– Волчица!
– Ужасная женщина…
…Мария Александровна вздрогнула от резкого звука форточки, которую ветер с грохотом ударил о раму маленького окна, закинула за спину свои еще густые и тяжелые волосы, прикрутила светильник.
Конечно, здесь, в Абрау, она не могла слышать всего того, что теперь о ней говорят в салонах Киева, Петербурга, Риги или Парижа. Она давно отвыкла от обременительной мирской суеты, сплетен, откровенной зависти и скрытой ненависти. От славы – и литературной, и – мелкой, обывательской.
Не знала, что о ней еще говорят, еще помнят, как и прежде, после роковых смертей тех, кого она так страстно любила.
Возможно, все это – наказание за ее слишком независимый нрав, за отчаянное стремление к свободе, за необыкновенную, неженскую отвагу, наконец – за талант…
Нет, только мелкие обыватели могут судить о ней жестоко! Другие – смелые, яркие, честные, те, что готовы отдать жизнь за единственную строку правды – говорят иначе!
Даже ее первый муж, Афанасий Маркович, который спас ее от обременительной роли домашней гусыни, простил ее перед смертью.
И если она, Мария, чем-то провинилась перед людьми, то лишь тем, что слишком страстно, слишком жадно относилась к жизни – как к стакану воды в жаркой пустыне. А так, наверное, нельзя…
За окошком маленького дома шелестели волны, тянули ее душу по острому песку – на десять лет назад, в другую воду.
В день 20-го июня 1868-го…
…Тогда рижские газетчики будто с ума посходили, рассказывая на всех страницах, что на побережье прибыла известная писательница госпожа Марко Вовчок с сыном. А вместе с ними приехал пламенный мятежник, недавний узник Петропавловской крепости и известный литературный критик Дмитрий Писарев.
Проныры-журналисты не могли обойти и более щекотливые темы: пара находится в гражданском браке, господин Писарев значительно моложе своей подруги, к тому же является ее троюродным кузеном, который не получил благословения на этот брак от своей матушки.
Газеты сообщали, что два года назад госпожа Вовчок похоронила в Париже своего очередного любовника и теперь еще не окончательно вышла из состояния отчаяния.
– Зачем это? – Мария свернула газету и отложила ее на край накрытого к утреннему кофе стола. – Неужели это кому-то может быть интереснее того, что я написала за все эти годы?
– Такая незаурядная личность, как ты, Маруся, никого не оставит равнодушным ни своей личной жизнью, ни своими писаниями! Тебе следует относиться к этому спокойнее, – улыбнулся Дмитрий, доливая в ее чашку молоко.
– Я устала безмерно. А сегодня еще столько визитов…
– И это хорошо! Нам не помешает познакомиться с рижской публикой, – рассудительно сказал он. – Здесь есть хорошие поэты, хорошие критики и вообще – люди нашего склада. А еще, – он мягко накрыл ее ладонь своей, – здесь мы наконец можем ни от кого не прятаться! А газеты – к черту! Пусть пишут. А я буду чувствовать себя на празднике любви!
Она посмотрела на него нежно, почти по-матерински: «злостному бунтовщику» и «опасному демократу» всего лишь двадцать шесть! И хотя он отпустил бороду и многое пережил, находясь за решеткой, все равно он для нее – мальчишка! Тот ангелоподобный троюродный братик Митя, каким она впервые увидела его в имении своей тети в Знаменском.
Он почти не изменился, только глаза ввалились, и эта борода совсем не подходит к молодому лицу…
А она?
Мария никогда не была красавицей. Но было в ней что-то невероятно привлекательное, что-то большее, чем красота. Высокая, статная, с тяжелой косой, которая, как нимб, опоясывала голову, она привлекала мужчин своей загадочной молчаливостью и умным взглядом глубоких карих глаз. Молчаливость и даже некоторая закомплексованность, которые бросались в глаза при первом знакомстве, были обманчивыми. Как моллюск, который хранит свою жемчужину, она раскрывалась только перед теми, кого сама считала достойными своего внимания. И тогда, по словам современников, «сияла ослепительным обаянием», превращалась в «яркую комету», которая освещала все вокруг.
Даже теперь, после стольких страданий и одиночества, озарила путь этого юного «властителя мыслей», вывезла на Рижское взморье, чтобы он набрался сил, отдохнул от своего непримиримого нигилизма, отошел душой и телом от ужасов Петропавловского каземата.
Ей и самой стоило прийти в себя после утраты любимого – Александра Пассека. Рана еще не зажила. Сейчас ей необходимо собраться с мыслями, отогреться в лучах балтийского солнца и попытаться начать новую жизнь. Она чувствовала, что Дмитрий еще не полностью занял место в ее душе, и пыталась сделать все возможное, чтобы он этого не заметил.
– Митя, бежим купаться! – ворвался в гостиную Богданчик и бесцеремонно уселся на колени Дмитрия.
– Не замерзнете? – спросила Мария, снова поймав себя на мысли, что смотрит на обоих одинаково – как на детей.
– Мамочка, это вчера было холодно! – лукаво сощурился Богданчик. – А сегодня – посмотри, какое солнышко! Ну же, Митя, айда!
Дмитрий вопросительно посмотрел на Марию.
Он знал, что минуты уединения ей необходимы, как воздух, и это порой огорчало – он хотел видеть «свою Мари» постоянно, сидеть с ней за одним письменным столом, называть богиней и… отчаянно ревновать к каждой строке! Даже теперь, когда эта женщина принадлежала ему, он готов подписаться под каждым словом, написанным для нее в те давние времена, когда они еще не были вместе: «…никакие мысли не посещают, и чувства одни и те же: жду тебя, желаю тебя. Жду и желаю – благодаря тебе – крепкого, хорошего и живого счастья. Милая моя, хорошая, Маша! Написав этот восклицание, я задумался с пером в руках. Не знаю, что хотел сказать, не умею ясно выразить то, о чем думаю. Но главный мотив все тот же: люби меня! Люби меня, а уж я тебя так люблю, и еще так буду любить, что тебе, конечно, не будет холодно и тоскливо жить на свете…»
– Что ж, идите, мои дорогие! – Мария Александровна едва сдержалась, чтобы не расцеловать их обоих. – Но возвращайтесь вовремя на обед!
Потом она долго смотрела, как они бежали на пляж – две хрупкие фигурки, два любимых мужчины, придающие смысл ее жизни.
Это было странно: она, уже известная писательница, которая всегда хотела независимости, боролась со всем миром – таким несправедливым и жестоким по отношению к слабым и обездоленным, сузила этот мир до такого вот крошечного островка счастья – простого и понятного, как утреннее прикосновение любимого.
Дмитрий с Богданчиком уже скрылись за соснами, и Мария отошла от окна.
Ровный розовый свет утра, свежесть морского ветерка и душевное спокойствие, когда не нужно думать о долгах и кредиторах, – все настраивало на рабочий лад.
Без работы она себя не мыслила. Так было всегда. И пусть кто-то попробует упрекнуть, что ее руки не знали труда!
А сколько же его было в жизни. Даже в детстве…
…Мария плохо помнила тот короткий период жизни, когда был жив отец и молодая мать светилась счастьем. Но история их любви поразила Марию на всю жизнь.
Молодой офицер Александр Вилинский влюбился в пятнадцатилетнюю Прасковью с первого взгляда, когда его Сибирский гренадерский полк стоял в поселке Екатерининское.
Молчаливая, нежная и, как ему показалось, «неземная» девочка, которая владела несколькими языками, хорошо играла на фортепиано, заставила круто изменить походную жизнь и осесть здесь, под Ельцом, обзавестись хозяйством, а впоследствии – тремя детьми. Отец умер, когда старшей Маричке было всего семь.
Мать, еще совсем юная, спустя два года вышла замуж во второй раз. О нерадивом помещике Дмитриеве ходила дурная слава: картежник, повеса и забияка, он пустил по ветру наследство первой умершей жены и полностью подчинил себе жизнь покорной Прасковьи.
Она не могла ссориться с мужем при детях. Но те в полной мере наслушались грубостей и насмотрелись отчаянных сцен ревности со стороны своего отчима.
Выход был один: отправить их куда подальше, разбросав, как котят, по родственникам.
Маша месяцами сидела то у своего дядюшки Николая Петровича в Нижнем Ворголе, то у троюродной тетки Варвары Дмитриевны в Знаменском.
А в двенадцать Маша Вилинская и вовсе лишилась домашнего очага: накопив кое-какие сбережения, мать отправила ее в пансион в Харьков.
Холодные высокие стены, утренняя муштра, наказание голодом, молитвы и бессмысленное хождение парами – что могло быть ужаснее для девочки, привыкшей жить на природе?
Подруг у нее не было, ведь ровесницы считали новенькую дикаркой.
У нее оказалась феноменальная память и незаурядные способности к языкам, что давало возможность не зубрить уроки вместе со всеми остальными, а предаваться мечтам и размышлениям.
А еще лучше – тайно пробираться в служебные помещения, где пели песни крепостные-горничные, где лилась живая народная речь…
Так, вместе с немецким и французским, Мария выучила и украинский.
В пансионе она провела долгих три года, а когда ей исполнилось пятнадцать, ее забрали к себе в Орел богатые родственники Мордвиновы. И бедная приживалка стала гувернанткой своих племянников – Кати и Коли.
Она до сих пор помнит их настойчивые просьбы спеть на ночь «о коне с серебряной гривой», о «девушке чернобровой, которая превратилась в тополь». А голос у нее был таким глубоким, таким насыщенным и красочным – совсем не похожим на голоса местных барышень…
– Мари, ты не уйдешь от нас? – тревожно спрашивала Катя, когда та крестила ее на ночь. – Тебе у нас хорошо? Мы же тебя не обижаем?
…Через много лет Екатерина Михайловна Мордвинова с удивлением узнает себя и свою юную гувернантку в повести известной писательницы Марко Вовчок «Живая душа».
Но тогда маленькая племянница не могла знать, как страдает душа «бонны» в стенах этого «дворянского гнезда». Как рвется на волю эта пятнадцатилетняя девочка, как избегает танцев и вышиваний, предпочитая «опасное общение» с сосланными в Орел «неблагонадежными личностями».
Но что это означало – «на волю»?
Для девушки в ее положении только одно – удачное замужество.
Отбоя от женихов у Мари не было. Тетя из кожи вон лезла, чтобы обеспечить племяннице достойное будущее – заказывала модные платья, вывозила на званые вечера. Стоило только показаться Мари на почтенной публике, как на следующий день дом Мордвинова кишел визитерами!
– Завтра приедет Ергольский, наденешь розовое платье! – командовала тетя. – И, прошу тебя, Мари, говори по-французски, будь с ним ласкова. Он свататься приедет! Хорошая партия для тебя. Ну, чего ты снова губы дуешь?
– Я хочу другой жизни, тетушка, – отвечала Мария, глядя на тетю так, что та невольно накладывала на лоб крестное знамение, – жизни настоящей, а не на словах! Чтобы не лежать камнем при дороге!
Тем вечером она наотрез отказала красавцу Ергольскому и, запершись в комнате, написала отчаянную записку сосланному этнографу Афанасию Васильевичу Марковичу: «Скажи скорее, что делать? Я не задумаюсь. Ради бога – быстрее!»
Афанасий Маркович…
Имела ли она право принять его любовь, его обожание, его страстное поклонение перед ней, еще совсем юной? Разве не видела расхождений в их устремлениях?
Афанасий, старше ее на двенадцать лет, мечтал о тихом семейном счастье, она же хотела независимости.
Конечно, она увлекалась его умом, его научными трудами и демократическими взглядами. Но разве этого достаточно для совместной жизни?
И все же – «Ради бога – скорее…»
Он примчался сразу. Этим же вечером Мария навсегда покинула имение своей тетки.
Вскоре Афанасий Васильевич должен был на целых три месяца оставить молодую невесту – отправлялся в научную экспедицию в Черниговскую и Полтавскую губернии, а Мария была вынуждена ждать жениха в имении своей другой тетки в Знаменском.
Здесь жизнь была такой же, как и в имении Мордвиновых.
Тетушка Варвара Дмитриевна сама занималась хозяйством, руководила засолкой огурцов, устраивала костюмированные балы и… не сводила глаз со своего любимца, сына Мити.
А шестилетний мальчишка – нежный и голубоглазый – все время крутился у Марии под ногами, надоедая вопросами о предстоящей свадьбе:
– А корона на голове у тебя будет? А белые лошади с каретой? Неужели, Мари, ты будешь целоваться – при всех?!
Кто из них мог знать, что через много лет тетушка будет писать отчаянные письма «ненавистной невестке»: «Если ты не можешь любить его – хоть пожалей. Я у твоих ног, я тебя умоляю…»
…Мария еще раз посмотрела в окно: далеко на песчаном берегу виднелись две темные фигурки.
Ветер поднимал и опускал занавеску, и тогда морской пейзаж превращался в белизну чистого листа, призывал скорее сесть за стол.
А она почему-то все оттягивала этот момент. Фривольная статейка в газете вызвала бурю воспоминаний. Неужели она должна оправдываться? Всю жизнь оправдываться. Перед кем?
Видит Бог, она всегда была благодарна за все, что сделал для нее Афанасий. Но разве благодарность – то, чем можно жить, то, от чего волнуется сердце и заставляет петь, радоваться, совершать безумные поступки?
Она несознательно заставила мужа страдать.
Она этого не хотела, ведь никогда не скрывала, что вышла замуж, спасаясь от печальной участи многих женщин, в том числе и своей собственной матери.
Она никогда не врала.
…Пришло время обеда. На вечер назначена встреча с известной эстонской поэтессой Лидией Койдула, а днем – визит к издателю немецкого журнала «Ди Либелле» Эрнсту Платесу.
Мария уже была одета к обеду как и всегда с элегантной сдержанностью: черное платье, гладко зачесанные волосы и никаких духов! С нетерпением выглядывала на тропе своих купальщиков.
Наконец из-за сосен выскочил Богданчик. Он бежал так быстро, что даже издалека было видно, как пылает его лицо. Увидев мать, он что-то крикнул, но ветер отшвырнул его голос в сторону моря.
Когда сын подбежал ближе, Мария услышала невероятное:
– Мама, мама, Митя утонул!
Все, что было потом, помнит, как во сне: бессмысленная беготня по пустому пляжу, толпа людей, ожидание рыбаков, которые отправились на лодке в поисках погибшего…
Потом – ходатайство в Министерство внутренних дел с просьбой дать разрешение на вывоз тела в Петербург.
Там, на следующий день после трагедии, поднялась буря сплетен.
«Эта отвратительная игра в кошки-мышки, – писал сотрудник «Дела» Шеллер-Михайлов, – закончилась тем, что человек утонул в месте, где мель тянется на версту; что этого человека потащили для оказания помощи в Ригу. Она бы еще в Петербург повезла его! И теперь ЭТА БАБА никому ни о чем не дает знать, не отвечает на телеграммы и бог знает, что делает…»
Петербург гудел…
Слухи о смерти молодого Писарева ширились. Обезумевшая от горя Варвара Дмитриевна посылала телеграммы всем рижским знакомым, умоляя прояснить ситуацию: «Что с Митей? Семья в отчаянии».
А госпожа Вовчок молчала.
Она не могла отвечать на эти отчаянные призывы.
С каменным сердцем она ждала, пока на рижском заводе будет отлит свинцовый гроб. Потом, втайне от матросов и пассажиров, договаривалась с капитаном, что его погрузят на корабль в большом деревянном ящике, ведь гроб на корабле считался плохой приметой.
А потом начала собираться в дорогу.
Как всегда, выглядела безупречно: закрытое черное платье, траурная накидка, высокий, наглухо застегнутый воротник. Когда корабль отчалил от берега, закрылась в каюте и легла на койку, не раздеваясь. Ничто не могло вывести ее из оцепенения – ни качка, ни настойчивый стук официанта, ни музыка на палубе, ни слезы сына.
Ночью поднялась буря, молнии освещали каюту, огромные волны стучали в иллюминатор, словно кто-то швырял в стекло комки земли. Марии показалось, что корабль пойдет ко дну – туда, где Дмитрий оставил свой последний вздох.
Она даже порадовалась этой мысли. В этот момент надо быть ближе к любимому – и она спустилась в трюм. А там уже бушевала возмущенная толпа: от качки крышка с ящика съехала и все увидели, что везут гроб!
– Гроб на корабле! – в ужасе кричали матросы. – За борт его!
Мария ворвалась внутрь:
– Ни с места! Иначе я сама брошусь в воду!
В ее глазах было столько решимости, что матросы отступили.
Потрясение этой ночи наконец вывело ее из ступора.
Она стала появляться на палубе, подолгу стояла, вглядываясь в бескрайние морские просторы.
– Это же Мария Маркович, известная под псевдонимом Марко Вовчок… – шептала публика, проходя мимо одинокой фигуры.
– Да, да, это та самая эксцентричная эмансипе, последовательница Жорж Санд…
Читать бесплатно другие книги:
