Пуговица. Утренний уборщик. Шестая дверь (сборник) Роздобудько Ирэн

Откровенно говоря, я не знаю, с чего начать эти записки и стоит ли вообще вести дневник, если его все равно никто здесь не прочитает, даже после моей смерти. С Джейка Стейнбека? С акул в Средиземном море? С этой страны, в которую меня занесло течение (в прямом смысле этого слова)? Или же – с промозглого вечера в Киеве, с кофейни «Три петуха», куда нет возврата?

Не знаю… Но мне хочется говорить. Наверное, потому, что я устал от чужого языка (который, впрочем, знаю теперь в совершенстве), от молчания на работе и дома, когда приходится часто прокашливаться, чтобы услышать звук собственного голоса…

Итак, я работаю в отеле «Плаза Джонсон континенталь» на очень смешной должности. Нет, она действительно смешна. Я – «горничная», точнее – горничный, а проще – утренний уборщик. Кажется, единственный в мире (мужчины служат разве что в азиатских странах и в отелях для геев). Моя работа довольно противная: по утрам я убираю в номерах. И все же я безумно боюсь ее потерять, это мой последний шанс выжить. Как получилось, что меня сюда взяли? Повторяю: благодаря Джейку и счастливому случаю.

Когда (после приключения с акулами) я оказался на этом каменном острове, так мало похожем на страну, – здесь в районе Пачевиль в Сент-Джулиансе, как чертик из табакерки, передо мной возник старик Джейк.

Он приехал сюда из Лос-Анджелеса со своими лабухами. Отчасти – дать парочку оглушительных концертов в ночных клубах, отчасти – оторваться в чилаут-рум, но скорее всего – проведать давних подружек по колледжу для деток богатых родителей (кстати, только тогда я и узнал, что этот добровольный отброс общества, как он сам себя называл, – «золотое» дитя, некогда бегавшее по стриженым газонам закрытого заведения в длинных форменных шортах и белой сорочке).

В тот вечер я околачивался в самом злачном (если это слово вообще применимо к стране, где преступность сведена к нулю) месте на пересечении улиц Биргу и Борго и пил пиво, отчаянно тратя последние мальтийские лиры своего временного пособия.

– Майкл (меня, кстати, зовут Михаил), как дела? – заорал Стейнбек, едва ступив на порог паба. Это прозвучало типично по-американски, но в устах старика Джейка вопрос был неформальным и предполагал подробный отчет.

Стоит ли говорить, что я безумно обрадовался, увидев знакомое лицо. Нет, не так. Я даже возненавидел себя в ту минуту, ибо напоминал ребенка, которого нашли… Даже в горле закипело. И я сделал большой глоток пива, чтобы залить огонь, заполыхавший внутри и грозящий вырваться наружу.

Когда я до конца исповедался Джейку, была уже глубокая ночь и паб опустел.

– Что ты собираешься делать дальше? – спросил Джейк.

– Поищу работу… – вяло отозвался я.

– Может, вернешься в Штаты?

– Я там уже был…

– А хочешь, устрою тебя здесь на шикарное место? – Джейк как всегда был полон энтузиазма.

– Что за место?

– Пятизвездочная богодельня. Кажется, «Плаза Джонсон».

– Как ты это собираешься сделать?

– Без проблем! Его хозяйка – моя бывшая гёрл-френд. Одна из… Правда, это было хрен знает когда. (Джейк до сих пор с удовольствием практиковал словечки и выражения, которым научился у меня в нашу лос-анджелесскую бытность. И слова типа «сука», «хрен», «б…» и множество других употреблял в совершенно правильном контексте.)

– Кем же я там могу работать?

– Да кем угодно! Коридорным! Портье! Лифтером! Официантом! Если повезет, упадешь на хвост богатой дамочке, ты ведь для них – экзот. И судьба твоя решена! А?

Мы сидели в пабе, пока первые лучи жаркого мальтийского солнца не начали сверлить наши затылки. Разошлись на том, что завтра в это же время Джейк сообщит мне о результатах переговоров со своей бывшей подружкой.

Переговоры, очевидно, были бурными, так как на следующий день Джейк появился с расцарапанной рожей и блуждающей улыбкой на слегка припухшем фейсе.

– Все о’кей, – радостно сообщил он, – Моника осталась такой же сумасшедшей. Боюсь, что за пару лет она завалит весь папашкин гостиничный бизнес.

– Ну, а как насчет меня?

– Договорился. Будешь убирать в номерах!

– Какого черта? Ты же знаешь, что я и квартиры-то менял только из-за того, что пепельница была забита окурками! – возмутился я. – Кроме того, это – женская работа.

– Спокойно, Майкл, это единственное, что она может предложить. Все остальные места занимают аборигены, и тебе с ними не тягаться. Или ты хочешь здесь засохнуть, как кактус?

Словом, сопротивлялся я не долго.

* * *

Я забываю свое лицо. Мне необходимо время от времени смотреться в зеркало, иначе совершенно забуду, с кем имею дело. Но когда я захожу в зеркальный лифт гостиницы, стараюсь опустить глаза – четыре мудака, окружающие меня со всех сторон, кажутся монстрами: запавшие глаза, выгоревшие волосы, совершенно сожженная кожа и подобострастная маска, прилипшая к лицу. Смотреть на это все довольно противно. Особенно на белую униформу и тележку с чистым бельем и набором моющих средств.

В подсобке, где я переодеваюсь, всегда царит необузданное веселье. Зная, что я еще не совсем хорошо освоился в диалекте, мои сослуживицы лопочут что-то непонятное, используя сленг, и заразительно хохочут, поглядывая в мою сторону. Уверен, они обсуждают меня. Я для них – бесполое существо, перед которым они запросто могут подтянуть колготки, срезать мозоль на ноге или похвастаться перед остальными новым бельем.

Служебным лифтом я поднимаюсь на свой этаж. Главное – не дай бог застать постояльцев в номере и даже в коридоре! Как правило, с восьми до двенадцати в отеле завтрак. За это время нужно успеть обработать все номера, по мере появления на дверях синих табличек, свидетельствующих о том, что клиент вышел. Иногда, правда, попадаются идиоты (иначе не назовешь!), изо дня в день вывешивающие надпись: «Просьба не беспокоить!». Это меня безумно раздражает, ибо потом на уборку номера мне требуется по меньшей мере полчаса, что в наших условиях совершенно неприемлемо: я обязан убрать номер минут за пятнадцать! И это включая перестилание постели (без единой морщинки!) и чистку ковра!

Если бы Светка увидела меня за этим занятием, она, наверное, сошла бы с ума от смеха. «И это все, чего ты добился?» – так и слышу ее презрительный голос. Она всегда считала, что в жизни нужно чего-то добиваться. У меня само это понятие вызывало картинку: человек долбит стену тяжелой кувалдой, и стена постепенно обрушивается на него.

Я предпочитал плыть по течению. Единственное важное решение, которое я принял и которое круто изменило мою жизнь, – эмиграция в Канаду. Впрочем, все получилось практически помимо моей воли. Там работал мой давний приятель-компьютерщик. Он долго писал мне письма, пока я не решился зайти в бюро по эмиграции и подать документы на выезд. Тогда, лет десять назад, время было благоприятное, и совершенно неожиданно через три месяца мне пришел вызов. К тому времени я уже год жил один и брать с собой Светлану мне совершенно не хотелось. Она, очевидно, до сих пор дуется на меня, считая, что я работаю у Сереги (это тот мой приятель) на фирме по обслуживанию телекоммуникаций и живу на собственной вилле с бассейном…

…Я отпираю универсальным ключом первый номер и вкатываю в него тележку. Постели почти в буквальном смысле – взорваны, широкие одеяла валяются на полу. На моем этаже все номера одноместные, но в каждом почему-то стоит два «сексодрома». В номере этого постояльца каждое утро я вижу две использованные постели. Может быть, он половину ночи спит на одной, а потом переходит на другую? Это в лучшем случае. В худшем я вновь найду в ванной кучу пустых бутылок, использованных презервативов и окурков, валяющихся прямо на полу. На белоснежно-кафельном балконе то же самое. Да еще и алые пятна от пролитого вина, въевшиеся в щели между плитками. Я распахиваю двери балкона, чтобы немного выветрился тяжелый запах, и принимаюсь за уборку. Мощный пылесос с режимом влажной чистки втягивает в себя абсолютно все – и окурки, и пепел, и присохшие винные пятна. Я смутно помню, что мать когда-то говорила: «Главное в уборке – полы. Если они чисты – можно считать, что в доме порядок!» Кто бы подумал, что через энное количество лет я приду к этому, как к незыблемой аксиоме. Действительно, через несколько минут ковролин сияет первозданной чистотой, и смятое постельное белье, разные бумажки, огрызки и использованные салфетки уже не создают столь отвратительного впечатления. Справиться со всем этим – пара пустяков! Остается протереть пыль, развесить новые полотенца (четыре для тела, два – для лица, два – для ног и две скрученные в трубочку махровые салфетки у рукомойника), сменить банные халаты, отполировать тумбочки и журнальный столик и оросить комнату освежителем воздуха. И обязательно протереть бархоткой зеркала и трубку телефонного аппарата.

Тишина в коридоре и в номере стоит такая, что мне кажется, я попал в отель для мертвых. Мне хочется нажать на кнопку пульта телевизора. Или же передохнуть с минуту в мягком кресле, воспользовавшись сигаретами клиента, лежащими на столе, закинув ноги на журнальный стол, или заглянуть в холодильник и выудить оттуда банку пива, а если повезет – чего-нибудь повкуснее или покрепче… А еще больше мне хочется (особенно после конца ненавистной работы) помочиться в унитаз люксовских апартаментов и… не слить после себя воду. Вот был бы номер! Естественно, ничего из вышеперечисленного я сделать не могу, более того – я должен быть «святым духом», ангелом чистоты и порядка, незримо и бесшумно порхающим из комнаты в комнату, доброй феей, плодоносящей мылом, шампунем, кондиционером для волос, рулонами ароматизированной туалетной бумаги и кремом для бритья или же – для рук (в зависимости от пола постояльца).

Моя работа заканчивается рано: около часу дня. К этому времени я должен испариться из отеля до следующего утра. Что, в общем-то, меня очень устраивает: я могу съездить на пляж в Меллиху, могу обойти три-четыре бара, переходя из города в город пешком или же, взяв за лиру-другую такси, отправиться в Валлетту. А то и просто полежать у себя в комнате, поплевывая в потолок. И это даже лучше, ибо за время, что нахожусь здесь, я обошел и объехал остров вдоль и поперек. И уже утратил дилетантское туристское любопытство. Меня вполне устраивает эта маленькая страна, состоящая из шести островов, из которых обжитыми считаются только три – Мальта, Гозо (или Гоцо, как произносят местные) и Комино. На остальных – Коминотто, Филфа и Святого Павла – можно разве что поджарить яйца прямо на голых камнях.

В первые месяцы пребывания здесь у меня еще были силы мотаться по мегалитическим храмам – они манили к себе как магнит (видимо, сказалось мое давнее, еще детское, увлечение древними цивилизациями). Даже истории о пиратах и мальтийских рыцарях не увлекали так, как эти странные постройки, опередившие египетские пирамиды на несколько веков. Почти каждый день я брал такси и методично объезжал храмы, не отличающиеся, впрочем, архитектурным разнообразием. На крошечной каменистой территории страны этих непонятных объектов – более двадцати, все они имеют форму трилистника и сложены из гигантских плит, идеально подогнанных одна под другую. Предназначение этих объектов не разгадано до сих пор, да и древние строители исчезли с лица этой земли бесследно, ибо, кроме двух «трущоб», в которых они жили всем скопом, – не найдено ничего, ни малейшего намека на то, что они занимались чем-то другим, кроме фанатичного строительства. Лично я выдвинул свою гипотезу: по завершении некой миссии их забрали инопланетные братья по разуму. Хотя здесь считают, что их постигла неведомая болезнь или же попросту смыла гигантская волна. Как бы там ни было, храмы производят странное впечатление… После скитаний по ним я даже выбрал любимый – Мнайдра, что в двадцати минутах езды от Зугрии и минуте ходьбы от еще одного, почти такого же неолитического гиганта – Хагат Ина. Это совершенно колдовское место, официально считающееся «энергетической точкой мира». Сюда со всех концов света съезжаются маги, йоги, экстрасенсы и прочая нечестивая братия. Я попал сюда во вторую неделю пребывания и искренне поверил, что смогу подзарядиться хоть какой-то энергией, даже проконсультировался по этому поводу с миссис О’Тулл.

Я выехал в Мнайдру рано утром и не застал там ни одного туриста (по правде сказать, здесь практически никогда не бывает сутолоки, как, скажем, в Луксоре или нильской «Долине мертвых»). Я сел в центре трилистника и закрыл глаза. Тишина стояла такая, что казалось, находишься в середине солнечного шара. Через несколько минут мое тело словно приобрело округлость, утратило контуры и нагрелось изнутри. Я был уверен, что просидел всего несколько минут, но когда глянул на часы, к своему удивлению обнаружил, что время катится к полудню, а вокруг меня уже расхаживают туристы… Была ли в том магия, не знаю. Может быть, и правда, время в этом месте останавливается.

Позже я спускался в Гипогей – такой же храм, только выдолбленный в камне на сотни метров вглубь. Кто-то неизвестный веками вгрызался в остров, пока не создал трехъярусный подземный лабиринт, в котором даже кровь стыла в жилах от холода. Пока у меня не было работы, я целыми днями только то и делал, что строил свои догадки по поводу увиденного, и даже плохо спал по ночам, ибо мне снились эти люди – фанатики или же гении. Любили ли они? Боялись ли смерти? Чего желали?

Местные жители, мои соседи, с которыми я иногда встречался в пабе и перебрасывался ничего не значащими приветствиями, были намного равнодушнее ко всем этим загадкам. И если глаза их и загорались, то только при упоминании о золотом соколе… Первым эту историю поведал мне Аль Венетто – хозяин паба, в котором я стал завсегдатаем с первого дня пребывания здесь. В его исполнении легенда звучала приблизительно так. Когда в 1530 году рыцари-иоанниты, эти скитальцы и изгои, получили пристанище на Мальте из рук испанского короля Карла I, платой за этот каменистый участок, затерянный в Средиземноморье, тот назначил одного охотничьего сокола, которого рыцари должны были посылать ему каждый год. Отлов и выучка такой птички по тем временам были работой многосложной. К тому же, остров рыцарям не понравился – тогда это вообще была необъятная скала в море без малейшей растительности и пристойного жилья. Но со временем иоанниты, они же – рыцари Мальтийского ордена, – освоились, научились справляться со стихией, понастроили городов-крепостей и настолько полюбили свою новую родину, что отослали королю поистине царский подарок: золотого сокола с бриллиантовыми глазами, инкрустированного изумрудами, рубинами и топазами. По дороге в Испанию на корабль напали пираты, потопили его, и золотой сокол пропал. Это случилось неподалеку от берегов Мальты, поэтому многие местные жители до сих пор считают, что стоит только нанять катер и водолазов, как затонувшая драгоценность окажется в их руках.

Наслушавшись этих баек, я и сам мог бы стать одним из охотников за золотым соколом и искать его до конца своих дней. Все же это намного лучше, чем покупать лотерейные билеты. Но я давно утратил вкус к поискам приключений. Хотя золотой сокол снился мне не реже, чем мегалитические храмы…

А уж после, кроме тележки, мелькающих перед глазами бутылок и банок с моющими средствами, мне практически ничего не снилось. Да и легенду о соколе в каждом пабе рассказывали по-своему, и я окончательно запутался.

Итак, после работы я чаще всего еду в ресторанчик пообедать. Можно было сделать это и в Сент-Джулиансе, но я не люблю шумных мест – а здесь целая улица, на которой рестораны плотно примыкают друг к другу. И слишком много разных запахов. А на запахи я реагирую, как охотничий пес.

Обычно я отправляюсь в Марсальфорн или Рабат. В первом городке у меня есть любимое местечко – ресторанчик с винными погребами во внутреннем дворике городской ратуши. Снаружи – это обычный двор, огороженный деревянным забором, увитым виноградом, внутри – довольно-таки респектабельный ресторан со столами, поставленными на открытом воздухе и в затемненном, сделанном «под старину», павильоне. Хозяин Марио приветливо улыбается мне и вопросительно подмигивает: «Как обычно?» В мое «как обычно» входят равиоли с начинкой из овечьего сыра «рикотта» и свежей петрушки с томатным соусом и базиликом (это идет на так называемое «первое»), осьминог с салатными листьями – на «второе» и касателла (национальный творожный пирог) на десерт. Все это, естественно, сопровождается бутылкой «Пино Гриджо» – сухого фруктового вина. Потом я выпиваю из фарфорового «наперстка» два глотка крепчайшего кофе. Все это обходится мне в пятнадцать лир, сумму, возможно, большую для туристов из бывших соцстран, но вполне приемлемую для такого третьесортного работяги-гурмана, как я. Ведь особенно тратиться мне не на что.

В Рабате я предпочитаю есть мясо – тушеного кролика в винном соусе или ягненка с грибами. За длительным обедом проходит два-три часа (здесь по традиции все готовится на медленном огне, и в этом есть особый кайф – между сменами блюд можно почитать газету и поразмыслить о жизни, наблюдая за шумными компаниями туристов), а там и до вечера рукой подать. В своем Пачевиле я еще успеваю выпить пива в пабе или зайти в кино, а потом (если есть настроение, а главное – желание) забежать к Марии де Пинта, девушке, работающей гидом в соседнем отеле. Иногда я думаю, что если окончательно осяду здесь, женюсь на ней. А может быть, и не женюсь…

* * *

В следующем номере все идет по плану. Сразу видно, что здесь живет солидный господин: даже зубная щетка стоит на своем месте, в стаканчике, использованные салфетки, как и полагается, сложены в целлофановый пакетик. Я обновляю полотенца и халаты, еложу по чистому полу пылесосом и поправляю шторы. В ванной пахнет хорошим одеколоном (скорее всего, от Кензо) и – ни одного окурка.

У постояльца добротная кожаная обувь – несколько пар выстроены аккуратным рядком на полке в прихожей. С таким же педантизмом разложены на прикроватной тумбочке газеты, верхняя из которых – «Daily news». Мне любопытно порыться в этой стопке, но я не имею права даже прикоснуться к ней. Взгляд мой падает на фотографию, стоящую в рамке на столе (у американцев принято везде таскать с собой изображения своих домочадцев), – прямо на меня глядит нежный выводок разнополых подростков, окруживших полную мерлин-монронистую блондинку неопределенного возраста. За их спинами виднеется двухэтажный коттедж с бассейном – такие домишки часто показывают в мыльных мелодрамах. Газоны неправдоподобно зеленые, небо неправдоподобно голубое, улыбки белозубые, словно приклеенные к лицам. Я переворачиваю рамку и читаю: «С папочкой – душой всегда!» – и осторожно ставлю фото на то же место.

Интересно, как бы подписала свою фотографию Ася, наша со Светкой дочка? Вот о ком я помню всегда, и это воспоминание как пощечина. Она, скорее всего, меня ненавидит не меньше, чем ее мать. Хотя совсем не помнит… Наверное, я виноват перед ней в том, что не такой, как этот господин из 705го номера. Тогда, возможно, и у меня бы на столе стояла такая же фотография – «С папочкой…»

Вместо этого я сделал множество неверных и непонятных для других шагов. Ведь у меня было приличное образование, в дипломе (интересно, где сейчас эта бумажка?) моя специальность обозначена как «программист», я играл в профессиональной рок-группе, писал тексты к песням и статейки в центральную прессу, прятал у себя в квартире маковую соломку, работал в котельной, сидел в ментовке, участвовал в митингах, пытался организовать свой бизнес. Предаваться этим воспоминаниям у меня совершенно нет никакого желания. Это была другая жизнь. Одно я уже понял: если ты неудачник, тебе нигде ничего не светит, как не убегай от себя. И все же убирать в номерах ЗДЕСЬ лучше, чем мести подворотни ТАМ. Очевидно, я родился «горничной». И не вижу в этом ничего зазорного.

После номера респектабельного господина я попадаю в соседний. В нем еще сохранился запах кофе и легкий аромат женских сигарет «Vogue». В корзинке для мусора – пустая бутылка из-под ликера «Моцарт» и обертка от шоколадной плитки. Здесь тоже, в общем-то, чисто. В ванной развешена дюжина трусиков-стрингов, два купальника. На кровати разбросаны лазерные диски – Хулио Иглесиас, «Rammstein», Моби, Шакира, англоязычная Алсу. Содержимое объемной косметички вывернуто на туалетный столик – очевидно, хозяйка торопилась. Скорее всего, на экскурсию. Сегодня как раз группу англичан везут на Гозо. Я ехидно улыбаюсь, представляя, какую очередь на паром предстоит выстоять на солнцепеке, прежде чем их вывалят на пляже в Меллихе Бей. Пляжей здесь практически нет. Если хочешь, можешь купаться в бассейне при отеле, а вообще берег везде каменистый, с трудным спуском. Правда, меня это не останавливает. Наоборот, я люблю камни и ненавижу гладенькие песчаные пляжи. У меня вообще аллергия на все правильное. Правильно я буду лежать только в гробу!

* * *

Наверное, это и сблизило нас с Джейком Стейнбеком.

Джейк такой же пофигист, как и я. Мы познакомились на улице в Вашингтоне. Я только что прилетел из Эдмонтона, и у меня в ушах еще звенел высокий Серегин голос: «Ты – полный кретин! Куда тебя несет? Через год ты будешь иметь нехилый дом. Чего ты еще хочешь? Или ты думал, что здесь не надо пахать?! Думаешь, в Штатах тебя очень ждут?» Но я был заражен бациллой бродяжничества, эдаким комплексом Агасфера, и меня уже понесло. Словом, «ветер свободы ударил ему в голову».

Америка вошла в меня давно, как несколько диагнозов пятнадцати-двадцатилетней давности: «джинсы», «Армстронг», «Сэлинджер», а потом так же быстро выветрилась вслед за мелодией «Наутилуса» – «Гуд бай, Америка, о-о!». Я еще помнил эту странную тоску по краю, где «не был никогда». В первый же день в Вашингтоне (тогда у меня еще были кое-какие деньги, честно заработанные в телекоммуникационной компании) я засвидетельствовал свое пребывание на континенте несколькими статуэтками племени майя китайского производства и характерным фотоснимком – сидя на мостовой перед Вайт-хаузом. Меня удивило дикое скопление народа в сквере перед жилищем президента – кажется, это были митингующие турки. Здесь же, совершенно не обращая внимания на «народные волнения», другие граждане совершали вечерний моцион и занимались зарядкой прямо на травке аккуратно подстриженных газонов. Между ними шныряли проворные белки странно-серого цвета, очень напоминающие крыс. Впрочем, крысы тоже были, они шуршали в кустах у многочисленных памятников. Пожилая упитанная негритянка (позже я знал, что обозвать негра негром – самое большое оскорбление, лучше говорить «черные»), завидев меня, жалобно заголосила, протягивая ко мне руку с картонной коробкой, в которой зазвенели медяки: «Сэр, сэр, плиз…» Не успел я совершить акт милосердия, бросив туда несколько центов, как за пазухой у пожилой матроны зазвенела мобилка. Забыв обо мне, она тут же что-то весело залопотала в трубку.

Поистине, контрасты подстерегали меня на каждом углу: просторные улицы с административными монументальными зданиями (очень напоминающими строения времен сталинизма) и идиллические коттеджики частного сектора за витыми низкими оградами, пустота улиц и обилие отелей, сияющих всеми цветами радуги. Я совершенно не представлял, что буду здесь делать, кроме того, что дохнуть от тоски, пока на пересечении «стрита» и «авеню» (номеров сейчас не помню) не остановился возле уличного саксофониста.

К моему дикому удивлению он играл джазовую версию хорала Баха! Впервые эта штуковина прозвучала в середине 60х в исполнении музыканта и кандидата каких-то там наук Новосибирского университета Владимира Виттиха – у меня сохранилась отцовская запись того скандального джазового концерта, и саксофонные пассажи прочно врезались в детскую память.

Услышать их здесь в исполнении негра было совершеннейшей фантасмагорией… Я замер как вкопанный. Звуки музыки запахли гречневой кашей с молоком, отцовским одеколоном «Шипр» и сиренью, буйно цветущей в нашем дворе. Негр, конечно, играл по-своему. И хорал так не вязался с его красной вязаной шапочкой, зеленым шарфом и широкими засаленными штанами.

– Конечно, это не Дэйв Брубек, но вполне может быть… – услышал я голос рядом с собой.

Возле негра стояло только двое зевак – я и неопрятного вида парень, потрепанность которго, впрочем, при ближайшем рассмотрении стоила недешево. Я мельком взглянул на него и понял, что он решил блеснуть знаниями именно передо мной.

– Дэйв Брубек как джазовый пианист ничего не стоит без саксофона Ван Крайтена, – как бы между прочим парировал я. – Голландцы вообще большие фантазеры…

Парень глянул на меня с любопытством. Мне тоже было удивительно перекинуться словом с незнакомцем, так как здесь вообще не принято обращать друг на друга внимания. Улыбаться во все тридцать два – да, беспрестанно повторять «икскюзьми» – пожалуйста, а вот заговаривать с незнакомцами – это вряд ли. На это был способен только Джейк Стейнбек. И ему здесь было так же хреново, как и мне, с той лишь разницей, что вечером после концерта в ночном клубе он улетал в свой Лос-Анджелес.

Естественно, он потащил меня с собой. По дороге мы тормозили в трех барах, отчаянно споря о преимуществах фри-джаза и принципах импровизации, я во всю травил про Лундстрема и Кролла, а он с пеной у рта отстаивал новаторство Орнетта Колмана. Словом, под конец он вдруг совершенно непатриотично спросил:

– А что ты делаешь в этом долбаном городишке? Здесь скучно. Поехали со мной в Лос-Анджелес.

Если бы я писал роман, то следующей строкой было бы: «…и мы поехали в Лос-Анджелес»…

* * *

Я уже привык спать по пять-шесть часов. Просыпаюсь достаточно легко, гонимый страхом опоздать к утренней поверке. Господин Николас Пиро, а попросту наш педантичный распорядитель, не любит, когда кто-то из горничных опаздывает. И терпеть не может опухших заспанных лиц – за это не раз доставалось моим барышням. Но только не мне. На моем лице практически никогда не бывает отпечатка бурно проведенной ночи (оно само, по-моему, сплошной отпечаток с центрального персонажа картины Репина «Не ждали…»), зато мои мальтийские подруги с утра активно позевывают в кулак и на ходу подкрашивают губы. Вообще-то мне нравятся мальтийки, хотя их лица бывают такими похожими друг на друга: смуглые, слегка вытянутые, с миндалевидными глазами и бровями-дужками. Почти все они – жгучие брюнетки.

Некоторые из моих так называемых сослуживиц умудряются учиться в университете. Марго и Элизабет – на медицинском факультете, Сибилла – будущий журналист, остальные, те, что постарше, закончили что-то наподобие нашего техникума гостиничного хозяйства и, конечно, задирают нос. Сибилла практически единственная, кто всегда говорит со мной по-английски, зная, что мой мальтийский изрядно хромает. Это она научила меня идеально выравнивать края одеял и надевать на подушки наволочки, вывернув их сначала наизнанку. До всех этих премудростей я бы никогда не додумался самостоятельно.

После уборки мы часто пьем с ней кофе у Аль Венетто и болтаем от том о сем. Разговор в основном всегда сводится к Голливуду. Сибилла бредит кино и никогда не была в Лос-Анджелесе, поэтому мне приходится множество раз описывать этот город, каждый день прибавляя к своему рассказу новые краски. «А ты был на вручении “Оскара»”?», «Видел Мадонну?» А после следует бесконечный перечень актеров, настолько бесконечный, что я только успеваю лениво кивать, совершенно отключаясь от реальности…

Лос-Анджелес действительно оказался намного веселее Вашингтона. Я даже удивился самому себе: почему я сразу не взял билет именно сюда? Наверное, хотел посмотреть столицу, не зная, что самое интересное происходит не в ней. А может, еще и потому, чтобы вот так случайно столкнуться со стариком Джейком. Значит, меня вела сама судьба?..

Джейк взял меня под свою опеку. Мы оказались очень похожими. Он также беспутно убивал время, с той разницей, что у него водились деньги и убивал он его с большим толком, как истинный гурман. У него была своя рок-группа – не ахти какая, но жили ребята весело и играли громко. Меня поселили в коммуне безбашенных богемствующих молодых людей – таких много паслось вокруг Голливуда: начинающие сценаристы, актеры, разного рода тусовщики, подсевшие на наркотик кино, а то и просто – на наркотики. Город ангелов гипнотизировал своей роскошью и манил поскорее обжечь крылышки. Но только не меня. Я был простым наблюдателем. И этим, очевидно, понравился Джейку. А особенно после того, как взялся за старое и соорудил несколько непритязательных текстов в стиле совдеповского концептуализма – нечто полубессмысленное о «козлике в тумане», «пионерских кострах» и «торбе Горби». Как ни странно, эта муть была принята на ура и Джейк даже выплатил мне гонорар! Позже я смог снять квартиру и наблюдать из ее окна за виндсерфингистами, отчаянно скачущими по волнам, пить кофе в артистической забегаловке и даже видеть прямо у себя перед носом какого-нибудь Джонни Деппа в тренировочных брюках.

Джейк помог мне приобрести пристойные документы, соорудив фиктивный брак с женщиной, которую я видел два раза: при оформлении и расторжении нашего союза. Она была полной и рыжей. Джейк называл ее «малышкой». Я не планировал навечно поселиться здесь, и в конце концов приторный ветер, дувший из кондитерских и кофеен, порядком мне надоел. Если ты не имеешь дома, какой смысл в постоянном месте жительства? Мне всегда казалось, что Дом – это то место на земле, где ты чувствуешь себя в полной гармонии со всем, что тебя окружает. Даже если это – мусорная свалка. Здесь же все было слишком красиво и красочно, а кроме того, атмосфера была до невозможности наэлектризована миллионами несбывшихся надежд. А то и хуже: пустыми обещаниями вечного рая, ради которого тут прозябали потенциальные стоматологи, слесари пятого разряда, физики, химики, домохозяйки, воспитательницы детских садов, юристы, повара, разносчики газет, врачи. И все они мечтали попасть между колесиков киноиндустрии. Кто бы мог подумать, что этот Эдем зарождался почти по-библейски, когда в 1781 году испанский губернатор Фелипе де Неве послал на дикие калифорнийские земли 11 мужчин, столько же женщин (очевидно, их жен) и 22 их детишек.

Я, как истинный зануда, просиживал в библиотеке Хантигтона и был, наверное, единственным из всех, кто мог в точности воспроизвести имя женщины, в честь которой была названа эта местность. Я и сейчас могу его повторить скороговоркой: Эль Пуэбло де Нойстра сеньора да Рейна де лос Анджелес! Интересно, знает ли об этом Джонни Депп?

* * *

У меня нет прошлого. Мне не о чем жалеть. Все, о чем я и мог бы вспомнить, осталось по ту сторону жизни и похоже на последние кадры из фильма Тарковского «Солярис»: дом в саду посреди туманного океана, отец, подрезающий ветви деревьев, пес Салтан, сладкий дым над медным тазом, в котором варится вишневое варенье… Всего этого нет нигде. Даже во сне, ибо таких снов мне не снится, а если все это воскрешать в памяти, можно просто сойти с ума. Когда-то мне трудно было принять это «нигде» и «никогда». Пока эти понятия не распространились на меня самого. Внутри меня все тоже залито бетоном. Я должен работать, есть, спать, смотреть телевизор и исправно оплачивать свой быт. Если мой дом где-нибудь и существует, он – внутри меня. На карте его нет. Да и не люблю я географии, не люблю задумываться о своих перемещениях и странных обстоятельствах судьбы. Иначе написал бы большой роман, а не играл словами на страницах этого блокнота, подаренного мне доброй Сибиллой. Кроме историй о Голливуде, она заставляет меня повторять рассказ о моем падении в море с «Сесны» Бо Деррика. Даже блокнот этот подарила для того, чтобы я описал все на бумаге. Она считает, что у меня есть журналистский дар и надеется его развить. Даже пообещала помочь с публикациями в местной прессе. Но мне это совершенно не интересно. Не вижу смысла. Когда-то мне действительно хотелось увидеть свое имя напечатанным. Потом я видел его множество раз, прежде чем окончательно утратить вкус к подобной славе. А уж тем более теперь и особенно – здесь. Итак, итак…

Сегодня чудесный день. Легкий ветер путешествует по улицам – он не вздымает клубы пыли и не несет за собой шлейф из оберток от мороженого или охапок листьев. Эта каменная шкатулка идеально чиста. Только свежесть и стерильный порядок снаружи и внутри. Будто бы в этом городе и во всей стране орудует такой же невидимый уборщик, как я.

Вечером мы с Марией договорились сходить в кино на «Фореста Гампа» с Томом Хэнксом. Я видел этот фильм в Лос-Анджелесе, он не нов, но я с удовольствием посмотрю его еще раз – мне близки подобные дурачки. Да и два часа молчания нам с Марией не помешают, иначе придется говорить, и разговор, как всегда, сведется к знакомству с родственниками. Зачем ей это надо, ума не приложу! Ведь и козе понятно: никто из них не обрадуется.

Вообще, я заметил, многие женщины считают знакомство с родителями ритуалом, скрепляющим отношения. Со Светкиными, например, я познакомился едва ли не на второй день. Партия шахмат с папой и мамино малиновое варенье, которое я вынужден был расхваливать, в три раза ускорили все последующие события. Играть в шахматы и пить чай здесь, на Мальте, мне совершенно не хочется. Мария не очень красива. Поэтому она – со мной. На Сибиллу, например, я не покушаюсь, у нее и без меня хватает кавалеров.

Иногда мне хочется встряхнуться – не физически, конечно, а морально, изнутри. Но самое большее, на что я способен, – вялые воспоминания, от которых клонит в сон. Сон – самое лучшее лекарство от жизни. Во сне я действую. То убегаю от каких-то бандитов, то охочусь на Йети (это имя снежного человека), а чаще всего – плыву, захлебываясь водой и одиночеством. Как тогда…

Сегодняшнее утро похоже на тысячи других. Бреюсь, стою под душем, пью кофе, выхожу на площадь, стою в ряду сослуживиц, вполуха выслушивая монотонную тираду господина Николаса, поднимаюсь лифтом на седьмой этаж, толкая впереди тележку с комплектами белья.

И снова: комната-бедлам со шприцами и окурками, комната-офис с фотографией жирных американских отпрысков, комната-будуар с разбросанным на постели нижним бельем.

А это что-то новенькое! В 713м – странный запах. Он не удушливо приторный, не алкогольный – скорее всего, дорожный. Так пахнут чемоданы, побывавшие в багажном отделении. Пара кроссовок, небрежно сброшенная у двери. Очевидно, кого-то поселили здесь вчера вечером. Еще один приехал грызть камни. Посмотрим…

В номере полумрак, двойные шторы плотно задернуты, один из торшеров включен, кран в ванной приподнят и из него тоненькой струйкой течет вода (это означает, что здесь поселился растяпа). Постель, к моему глубокому удивлению, застелена, на журнальном столике стопка рекламных проспектов и журналов не разрушена, на спинках стульев ничего лишнего не висит. У зеркала аккуратно расставлена косметика. Нормально. Здесь достаточно лишь перестелить постель и пропылесосить ковровое покрытие. На кровати мое внимание привлекает раскрытая книга – изрядно потрепанная, с пожелтевшими страницами. Я не могу удержаться и заглядываю в нее… По крайней мере, можно выяснить, какой национальности новый постоялец, вернее – постоялица. Ничего себе. Я даже присаживаюсь на угол кровати. Это – «Три товарища» Ремарка! Причем, такое же старое издание 64го года, которое было и у нас дома. Подумать только – я совершенно отвык от знакомого алфавита и даже от волнения не сразу смог врубиться в смысл написанного.

«… Ленц с вожделением смотрел на батарею бутылок.

– Не свернуть ли нам шею одной из них?

– Это должен решить Робби, – сказал Кестер. – Человек получил подарок, а ты к нему с такими прозрачными намеками. Некрасиво это, Готфрид.

– А заставлять дарителей подыхать от жажды, по-твоему, красиво? – ответил Ленц и откупорил бутылку.

Сразу по всей мастерской разлился аромат рома.

– Святой Моисей! – воскликнул Готфрид.

Мы стали принюхиваться.

– Не запах, а просто какая-то фантастика, Отто. Для достойных сравнений нужна самая высокая поэзия…»

Ощущение было такое, будто бы кто-то вставил железный кол в мое забетонированное нутро и пытается расковырять этот монолит. У меня даже зубы заныли. Три товарища… Я, Димка и Серж… Одноклассники. Потом – одногруппники. Димка потерялся первым – в горах, где-то на Тянь-Шане, его тело так и не нашли. Он был одержим идеей встретить Снежного человека и, как рассказывали позже те, кто бросил его в горах, Димка, услышав об окончании экспедиции, решил искать сам. Позже я много раз пересматривал известные мутноватые кадры с изображением Йети и мне в голову приходила сумасшедшая мысль, что Димка в конце концов нашел этих существ и просто не захотел возвращаться. Может быть, они были лучше нас… Серж, тот самый Серега, процветает в Эдмонтоне с женой-мулаткой и тремя детьми. О себе вообще помолчу. Ничего хорошего…

Я не заметил, что пробыл в номере больше положенного! Вскочил как ужаленный, молясь о том, чтобы хозяйка книги не вошла в комнату – быстро пропылесосил пол, вытер пыль, перестелил простыни, идеально разровнял поверхность одеяла и так же бережно положил сверху книжку. Мне было жалко выпускать ее из рук, она была как живая. Мне хотелось спрятать ее под полу рабочей куртки и унести с собой. Две минуты у меня осталось на ванную комнату. Там тоже было относительно чисто. Я поменял полотенца, разложил на полках мыло, шампунь и прочую ерунду. Бросив последний взгляд на результаты проделанной работы, я заметил, что у зеркала лежит трогательный тюбик зубной пасты, передавленный в «талии». Надо же! Именно за это я получал взбучки сначала от матери, позже – от Светки, но так и не избавился от этой раздражающей всех моих женщин привычки – выдавливать тюбик с середины…

* * *

В три часа ночи я вышел от Марии де Пинта. Спать мне оставалось часа два-три. Улицы все еще были переполнены людьми – преимущественно молодежью – и гудели, как улей. Двери дансингов распахнуты настежь и, как обычно, в темных залах толклось немало народу, тесно прижавшегося друг к другу. Я подумал, не лучше ли мне просидеть в пабе эти несчастных два часа, ведь все равно – не высплюсь, как следует. Я завернул к Аль Венетто. У него на окраине было тише, чем в центре, да и публика постарше. Я решил пить «Grand marnier», как распоследнейший сноб, а кроме того, приобрел и синюю пачку «Голуаза». По отношению к Марии я чувствовал себя последним подлецом, ведь буквально пятнадцать минут назад рьяно отказывался пройтись с ней куда-нибудь, поклявшись чуть ли не на Священном Писании, что пойду прямо домой. Если она позвонит, упреков не избежать. Разве совру, что принимал душ и не слышал звонка. Душка Аль радостно замахал мне руками из-за стойки и зацокал языком, когда я, вместо обычного пива, заказал «Grand marnier».

– Что случилось? – участливо спросил он.

Я наморщил лоб, стараясь вспомнить, что же случилось. И что вообще могло случиться?..

– Принеси вторую рюмку для себя, – сказал я. – И пей коньяк, если хочешь. Я угощаю.

Аля никогда не нужно было просить о чем-то дважды. Он оглядел зал – все ли в порядке? – и присел за мой столик.

– Ты читал «Три товарища»? – спросил я.

– Три? Товарища? – Аль уперся взглядом в потолок и несколько минут сосредоточенно молчал.

– Не напрягайся, Аль, это я так… Вопрос чисто риторический.

– А что это за товарищи такие? Чем они знамениты?

– Да, в общем-то, ничем. Просто хорошая книжка, я ее читал давным-давно. Даже забыл когда…

– Ты что, заскучал? – у Аля была потрясающая черта: он всегда умел попасть в точку, причем совершенно случайно. Наверное, он мог быть первоклассным снайпером: бил бы в «десятку». – Тебе здесь не нравится, Майкл? Тебе нужно встряхнуться, заняться чем-то мужским. Хочешь, я познакомлю тебя с Эджидио?

– Кто такой Эджидио? – вяло спросил я.

– Эджидио-акула.

– Почему – «акула»? – Я совсем забыл, что местные жители по традиции дают друг другу разные прозвища.

– Его дед в начале 40х поймал у этих берегов здоровенную акулу, – пояснил Аль.

– Вот как… Так что же это за Акула?

– Мой сосед. Профессия у него интересная, не чета нашим – он подводный археолог.

Это было странно, ведь здесь еще столько всего не изученного на суше. Я порой диву давался, что ведется так мало археологических исследований, в то время как копать можно было в каждом дворе, на каждой улице, уж не говоря о безлюдных местах. Тот самый Гипогей, подземный храм, о котором я уже говорил, бы обнаружен, когда хозяин начал увеличивать свой погреб!

– Он занимается дайвингом? – не понял я.

– Ну что ты! Дайвинг – это для туристов, а Эджидио-акула – специалист по поднятию затонувших кораблей. Знаешь, сколько их тут?! – Аль зацокал языком. – Акула составляет карты, а потом на этом месте работают водолазы. Но я скажу тебе, Майкл, по большому секрету – он, Акула, ищет золотого сокола.

Я уже привык к подобным разговорам, ибо слышал их постоянно, в разных интерпретациях, стоило лишь засесть в пабе, где после работы собираются местные.

– Приходи ко мне как-то в выходной. Ей-богу, Эджидио – интересный парень, а я, ты знаешь, не очень разбираюсь во всяких тонкостях, мне трудно говорить на некоторые темы. Да и некогда.

– Спасибо, Аль, как-нибудь зайду, – поблагодарил я его за заботу и подумал, что, очевидно, меня здесь считают по меньшей мере странным, а может быть даже голубым. Я был благодарен всем, кто не оттолкнул меня, кто принял почти за своего. Я даже стал похож на коренного жителя, только повыше ростом и с волосами, имеющими дурацкую способность выгорать на жарком солнце. У меня тоже появилось прозвище – «водохлеб», не очень-то благозвучное, но вполне соответствующее: когда меня приволокли на этот берег, я был почти без сознания. Прозвище – это уже кое-что, это почти как гражданство, даже важнее. Это – статус с возможностью обзавестись домом и потомками, которых так же будут именовать «водохлебами», праправнуками Майкла-водохлеба. Возможно, это не плохая перспектива…

Я задумался. Мне вдруг ужасно захотелось вспомнить, что происходило в книге после отрывка, который успел пробежать глазами в 713м номере. К своему удивлению, я ничего не мог вспомнить, все оставалось на уровне ассоциаций: автомобильная мастерская, дождь, ром, девушка, которая потом умерла… Я решил завтра же пойти в книжный и разыскать там роман. Уверен, в иностранном варианте он выглядит куда лучше, чем это потрепанное издание.

Через два-три часа противоположный берег, который был хорошо виден из окна, порозовел, а моя бутылка опустела. Аль Венетто уже шаркал веником по полу. Рассвет здесь был какой-то необычный – остров словно подогревался и подрумянивался изнутри, как яблочный пирог в духовке. Белесые каменные укрепления, остывшие и потускневшие за ночь, наливались теплом, приобретая медовый оттенок, а верхушки башен покрывались засахаренной солнечной корочкой.

Сегодня я впервые не брился и не стоял под душем – нужно было идти на работу прямо отсюда. Я махнул Алю и еле поднялся из-за стола. По дороге свернул на каменистую площадку перед морем, разделся и быстро нырнул в прозрачную и прохладную воду. Если господин Пиро не заметит небольшой щетины и слегка запавших глаз, все обойдется. А днем я отправлюсь домой и отосплюсь как следует.

* * *

В служебной комнате девушки уже переодевались, приглаживали волосы и укомплектовывали свои тележки. Настроение было приподнятым – завтра выходной.

– Куда-нибудь отправишься? – спросила меня Сибилла. – Хочешь, поедем с нами на Комино, поныряем? Возьмешь с собою свою девушку.

– Спасибо, Билли, ты настоящий друг, – отозвался я. – Но я, скорее всего, буду отсыпаться.

– Как знаешь. Но учти – предложение остается в силе до завтрашнего утра! Ты готов? Поднимемся вместе?

– Конечно!

Я быстро накинул белую хлопчатобумажную куртку, и мы направились к служебному лифту: Сибилле – на пятый, мне – на седьмой. Двери зеркальной кабины бесшумно открылись перед нами.

– Слушай, – мне вдруг очень захотелось кое о чем спросить, но я не знал, как правильно сформулировать вопрос, чтобы он не показался странным. – А тебе приходилось знакомиться с постояльцами?

Сибилла удивленно взглянула на меня.

– А зачем? Какое мне до них дело? Все равно здесь не принято давать чаевые, ведь наш отель с системой «all inclusive». А что?

– Так… Иногда мне просто любопытно, за кем мы прибираем? Кто они? Откуда?

– Я об этом не задумываюсь. Все равно – ничего интересного. Ну, туристы, бизнесмены, научные работники, сумасшедшие ныряльщики… Вавилон! Ну, мне пора! Помни: предложение в силе!

– Удачи!

Двери лифта мягко закрылись за нею. Пока я преодолел два пролета, едва не задремал, меня слегка укачало.

…В 713й я вошел, еле волоча за собой проклятую тележку. О, да тут вообще нечего было убирать! Впервые с одобрением и злорадством я отметил в себе зарождающийся пофигизм. Мне было любопытно, где книга. На этот раз я обнаружил ее на зеркальном столике, в ней была закладка, передвинутая на десяток страниц вперед. Не густо. Очевидно, дама не страдает скорочтением. Конечно, разве сюда приезжают для того, чтобы читать, а уж тем более – перечитывать? То, что книгу взяли перечитывать – у меня не вызывало никакого сомнения. Если, конечно, ее хозяйке не пятнадцать лет. А это, судя по набору солидной косметики, маловероятно.

Я быстро застелил кровать, не особенно заботясь об идеально гладкой поверхности одеяла (для гражданки из бывшего Союза – сойдет!), вытряхнул в пакет содержимое корзинок для мусора, смахнул несуществующую пыль. И, как воришка, открыл книгу. Теперь главный герой сидел в кондитерской и пререкался с толстой бюргершей… Мой взгляд упал на пепельницу. Хорошо, что я заметил: там лежали обертки от леденцов «Барбарис». Я еще помнил эти красные продолговатые ягодки, нарисованные на серебряном фоне. Вот только вкус совершенно позабыл. Дальше меня ждало еще одно маленькое открытие: несколько таких же оберток стояли рядом, сложенные ровными «корабликами». Вот так дела!

Я тоже любил так делать в детстве. Выбрасывать фантики ленился и делал из них кораблики. Их у меня была целая армада – из «Мишек на Севере», «Гулливеров», «Рачков». После я ненавидел все сладкое. А лет до пятнадцати – поди ж ты!

Пепельницу я вытряхнул и задумался: выбрасывать ли кораблики? Потом решительно сгреб их в карман.

Уже спускаясь в лифте, вспомнил, что я забыл закрыть книгу.

* * *

Дома, едва кивнув сидящей у порога миссис О’Тулл, я сразу же повалился на кровать. Мой организм перестал выдерживать подобные нагрузки – бессонные ночи плюс уборку пятнадцати номеров. Должно быть, я катастрофически старел. Когда-то я мог не спать по несколько суток: отсиживал положенных восемь часов на службе, играл на дискотеке в клубе «Электрон» и «водил козу» до утра, а потом снова шел в свой НИИ.

Заснул я сразу. Мне снился Димка, обросший шерстью. Он стоял посреди залитой солнцем лесной поляны, вокруг резвился выводок таких же мохнатых детенышей.

– Димыч, ты живой? – спросил я.

– А ты? – просвистел Йети-Димка и протянул к моему лицу шерстяную руку – она была мягкой и прохладной. – Дай мне что-нибудь…

Я полез в карман – там были только смятые фантики. Я еще хотел что-то спросить, но неожиданно понял, что не могу разговаривать с Димычем на его языке.

– Do you speek English? – глупо пробормотал я.

Йети-Димка издал свистящий звук и, подхватив детенышей на мощное плечо, ушел, проламывая густые заросли барбариса…

– Мистер Майкл! Мистер Майкл!

Я проснулся от стука в дверь.

– Майкл, к вам пришли!

В висках стучало с не меньшей силой. Я встал и распахнул дверь. Сияющая старушка О’Тулл стояла на пороге, прижимая к груди букетик каких-то полевых цветов приторно-желтого цвета, за ее спиной стоял Аль Венетто с каким-то незнакомым мне загорелым типом в вылинявших бриджах.

– Проходите, – распорядилась миссис Стефания. – Гости в этом доме – большая редкость!

Она еще с минуту покрутилась в комнате, зачем-то поправила мою подушку и гордо удалилась на свои позиции – кресло в патио у дома.

– Сегодня до восьми в пабе работает Марга, – виноватым тоном начал Аль, – а мы вот решили зайти проведать Майкла-водохлеба… (осознавая некоторую неловкость от внезапного вторжения, Аль решил называть меня уважительно – в третьем лице). – Заходи, Эд!

Делать было нечего. Я понял, что Аль таки решил навязать мне знакомство с Акулой. Парень в бриджах вошел в комнату.

– Это – Эджидио-акула, это – Майкл-водохлеб! – представил нас дру другу Аль.

Акула был похож на настоящего киношного плейбоя: волосы у него тоже были выгоревшими, кожа – дубленная водой и солнцем, мускулы так и перли из футболки неопределенного цвета.

– Я редко бываю в городе, – сказал Эджидио, пожимая мою руку. – В основном обитаю на яхте, а с вами давно хотел познакомиться. Вы, говорят, русский?

– Нет, – ответил я. – Я – украинец. Я жил в Киеве.

– О! – почему-то обрадовался Эд. – «Динамо»? Чернобыль? Андрэ Шевченко?!

Мне стало скучно. Я мог бы добавить к этому перечню еще десяток имен и событий, но зачем? Пусть будет «Динамо»… Какая разница?

Мне некуда было усадить незваных гостей, а в холодильнике, насколько я помнил, были только две банки пива. Сегодня я даже не ездил обедать. Вряд ли это были те гости, которые приносят с собой пиво с рыбой или водку с солеными огурцами.

– Может быть, выйдем, поужинаем? – предложил я.

– Тогда я приглашаю! – Эд-акула обрадованно поднялся со стула, который явно был ему тесен.

– Пошли ко мне! – сказал Аль Венетто. – Мне все равно через пару часов нужно сменить Маргу…

Но идти в его паб, в котором я просидел всю прошлую ночь, мне совершенно не хотелось, уж лучше съездить в Рабат.

Очевидно, Эджидио тоже не устраивала перспектива сидеть у Али, потому что он предложил взять пива и отправиться к нему на яхту.

Аль Венетто категорически отказался. Марга была его женой и ни за что не согласилась бы проработать в пабе до утра, а на меньшее, очевидно, Аль и не рассчитывал. Поэтому он грустно поплелся вдоль Риа-плаза на окраину Сент-Джулиуса, а мы с Эджидио поймали такси и направились к бухте Голубой грот, где стояла его яхта. Я испытывал некоторую неловкость. Это был первый человек, который сам захотел познакомиться со мной. Я позабыл, о чем можно разговаривать с незнакомцем, хотя Эджидио-акула показался мне простым и не заносчивым, а главное – не болтливым.

Яхта стояла не на причале, а болталась привязанная к камню, выдававшемуся из воды. Она была небольшая, но устойчивая, отлично оборудованная для дальних перегонов. Обшитая деревом каюта пестрела всевозможными картами, водолазными приспособлениями, включая подводную кинокамеру. Мы расположились на палубе, прямо на теплых досках, и Эджидио выставил на импровизированный стол пиво, вяленое мясо осьминога и целый ворох чипсов. Яхта покачивалась на легких волнах и, несмотря на то что солнце клонилось к закату, глубоко под ней просматривалось совершенно белое песчаное дно, похожее на пустыню.

– Здесь метров десять глубины, – заметив мой взгляд, сказал Эджидио-акула.

– Кажется, что не больше пяти… – подхватил я.

Эд ловко бросил мне банку с пивом. И мы еще несколько минут с удовольствием поглощали прохладный напиток, потом захрустели чипсами, и я подумал, что уж лучше бы мы поехали к Марио в ресторан. Там, по крайней мере, можно было бы заказать водку… Не люблю я начинать знакомство со слабых напитков, от них на меня наваливается тоска и онемение.

– Аль сказал, что вы занимаетесь подводной археологией… Наверное, интересно?

– Да, составляю карты местности, где затонули корабли. Если бывали в археологическом музее в Валлетте, может, видели, сколько там всякой всячины под стеклом – это моих рук дело. – Он говорил приветливо и охотно. – Вообще, история – мой конек. К сожалению, у нас это субсидируется меньше, чем должно – поэтому еще столько всего не изучено.

– Да, меня это поначалу удивляло…

– Ничего удивительного, у нас слишком мало своих специалистов, в основном работают ученые-иностранцы. А вы как сюда попали? Аль рассказывал какие-то небылицы.

Я вынул пачку сигарет и протянул ее Эджидио, но тот покачал головой и (так я и думал!) достал трубку. Солнце все быстрее падало в море, и вода, казалось, была подсвечена изнутри ровным синим светом.

– Аль любит рассказывать небылицы… О вас, например, он говорил, что вы ищете золотого сокола.

У меня не было настроения делиться воспоминаниями. Вечер вползал в меня, как уж, и я все больше злился, что не догадался купить хотя бы коньяка.

– Я его почти нашел, – подмигнул мне Эд, – только не здесь, – он кивнул на море.

– Где же?

– Вам действительно это интересно? – Глаза его загорелись, как у человека, одержимого навязчивой идеей. Сколько раз мне приходилось видеть подобные глаза у несостоявшихся писателей, готовых часами говорить о своем ненаписанном шедевре. – Все меня считают слегка ненормальным, – заметив мой настороженный взгляд, продолжал Эджидио-акула. – Но самые неожиданные открытия происходят именно случайно. Если только идешь к ним с детства. Я составлял данные, я рылся на дне моря, я сидел в архивах…

– И что же? Вы нашли его?

– Почти. Правда, это пока что гипотеза… Думаю, он, сокол, совсем рядом. Можно сказать, у нас под носом. Там… – Он кивнул в сторону Валлетты, которая виднелась вдали. – Видите, справа замок? Это замок Сент-Анджело, его еще называют замком «Белой Дамы». Сейчас он на реставрации, но там живет один из оставшихся здесь Мальтийских рыцарей – старик Кретьен. Очень хитрый старик, доложу я вам! Однажды мне довелось побывать у него – хотел расспросить подробности. У меня имелась при себе копия старинной литографии с изображением этого сокола. Его параметры я знаю наизусть. Так вот, этот Кретьен показал мне точную копию птицы, сделанную из меди. Она стояла у него в гостиной под стеклянным колпаком. Меня всего прямо затрясло. Медь не чернеет, а этот сокол был совершенно черным и облупившимся, словно его много раз покрывали лаком. Уверен, что это – подлинник. Знаете, раньше было принято маскировать подобные вещи под подделку посредством такого вот грубого окрашивания.

– Если это и так, то зачем рассказывать об этом первому встречному? – удивился я.

– Потому что вы к этому совершенно равнодушны, к тому же – чужестранец, – задумчиво проговорил Эд, аккуратно выбивая остатки пепла из трубки в целлофановый пакетик. – Вы – не такой, как все. Мне бы хотелось узнать о вас больше, чем о вас поговаривают.

Я с тоской оглядел наше «застолье»: пиво, чипсы, стружка из осьминога. И мне вдруг ужасно захотелось, чтобы здесь, словно по велению скатерти-самобранки, оказалась печенная на углях картошка, серебристая, лоснящаяся от жира селедочка, пучки свежего лука, петрушки, укропа, розово-молочный кусок молодого сала с прокопченной нежной корочкой, крошечные огурцы и пузатые лиловые помидоры «бычье сердце», кольца домашней колбасы, густо начиненные зернышками горчицы, и, наконец, запотевшая бутылка «первака», по которой стекали бы ледяные слезы. Вот тогда бы, подумал я, наш разговор пошел бы совсем по-другому. Потому что я вижу – ты хороший парень и так же изнываешь от тоски по чему-то прошедшему или несбыточному. Мне в голову пришла великолепная идея.

– Знаешь что, Эд, – у меня даже голос изменился, и я не заметил, как перешел на «ты». – Я бы с удовольствием поболтал с тобой о том о сем. Но все это, – я обвел рукой пространство, – не очень вдохновляет. Если хочешь, встретимся в следующий выходной, прямо с утра. Махнем на какой-нибудь остров, а застолье – я беру на себя.

Тут мне в голову ударила еще одна сумасшедшая мысль: два мужика на безлюдном острове – это выглядело бы странновато. В конце концов я мог взять с собой Марию (все равно не поверит, что я провожу выходной с товарищем) и кого-нибудь для Эджидио. Я почему-то был уверен, что его «плейбойская» внешность предназначена только для рыб, уж слишком неприкаянно он выглядел на своей яхте. Ему вполне бы подошла, скажем, Элизабет или, того лучше – Сибилла. Уж познакомиться с подводным археологом эта красавица никак не откажется, а мне будет приятно понаблюдать за ней в нерабочей обстановке.

Дело решилось проще, чем я предполагал. Эджидио с радостью поддержал мою идею.

Мы немного помолчали, переваривая сказанное. Как обычно, меня охватили сомнения: не напрасно ли все это? Любая активность пугала меня, а новые знакомства настораживали и казались бессмысленными.

– Ты когда-нибудь плавал с аквалангом? – после паузы спросил Эджидио-акула.

– Не приходилось пока.

– А хочешь?

Я видел, что ему изо всех сил хочется сделать мне приятное, он почувствовал, что я слегка сник.

– Можно попробовать. А у тебя есть акваланг?

– Конечно! Два вполне пристойных аппарата. Правда, слегка устаревшей конструкции. Вот только костюмов нет. Но сейчас жарко, мы не замерзнем в воде. Ну, как?

– Валяй!

Эд обрадовался, засуетился, выволок откуда-то снизу два жилета с баллонами, маски, ласты и пояса со свинцовыми грузами. Он волновался, как хозяин дома, ведущий гостей в сокровенные комнаты – море было его замком, его обетованной землей, и он хотел, чтобы она тоже пришлась мне по душе.

Он проверил баллоны. Затем с проворностью опытного тренера (впрочем, он летом подрабатывал инструктором по дайвингу) Эд нацепил на меня ленту с тремя свинцовыми пластинками, помог надеть жилет с прицепленными сзади баллонами. Потом быстро облачился сам. Перед погружением он прочел мне целую лекцию, размахивая трубкой с загубником на конце.

– Эти «ушки» зажимаешь зубами, загубник – губами, вытянутыми в «трубочку», будто говоришь букву «у». Дышишь равномерно. Руками не размахиваешь – работают только ноги. Если вода вдруг попадет в трубку, нажмешь эту кнопку и вода удалится автоматически. Чтобы нормализовать внутричерепное давление, зажмешь нос и сделаешь выдох. Теперь о знаках. Если все в порядке, покажешь «о’кей», – он соединил указательный палец с большим. – Вот так – большой палец вверх! – всплываем, палец вниз – опускаемся. Все просто, как в Риме. Нырнем тут у берега. Тебе для первого раза хватит глубины. Десять метров устраивает?

Меня устраивало. И мы спустились в воду. Несколько минут я под руководством Эда-акулы учился правильно дышать, а потом он потащил меня вниз…

Вода сомкнулась надо мной овальным голубым куполом. Я огляделся по сторонам. Мы буквально врезались в стаю серебристых плоских рыб, которые заметались вокруг и захлопали плавниками, как перепуганные выстрелом птицы. Я показал Эду знак «ок» и указал пальцем вниз, и мы плавно пошли ко дну. Оно было песчаным. Я лег, как на пляже и раскинул руки. Создалась полная иллюзия того, что лежу на берегу. Только неимоверная тишина и разноцветные рыбешки напоминали, что надо мной – толща воды. Если бы можно было жить здесь! Тихо перебирать ногами и плыть, прятаться в пещарах и молчать…

Я думал о затонувших кораблях, в каютах которых, может быть, до сих пор висят уникальные картины, а в трюмах хранятся позеленевшие бутылки с вином, об огромных китах и кораллах, обо всем этом мире тишины, устроенном так гармонично и недоступно. Эд кружил рядом, готовый в любую минуту прийти на помощь. И вдруг я подумал о Бо. О том, что мог увидел он в последний момент… Пока вода не проникла за стекло, не выбила его наружу мощным потоком. Я показал Эджидио знак «всплываем». И эта стихия оказалась не для меня.

Мы вынырнули на поверхность.

– Все было отлично, – похвалил меня Эд. – В следующий раз повезу тебя туда, где работаю. Там есть на что посмотреть – каравелла пиратов времен Карла Первого, а рядом – затонувшая немецкая подводная лодка… Зрелище не для слабонервных!

Мы условились встретиться через несколько дней. Он остался ночевать на яхте, а я, поблагодарив за гостеприимство, отправился на трассу ловить такси.