Драконы ночи Степанова Татьяна

Глава 11

РЕМОНТ В ТЕАТРЕ

В этот вечер, когда в Двуреченске искали пропавшего сына учителя, тот, кто назвался Кате при знакомстве Симоном, отправился в театр.

Драматический театр на Валдайской площади слыл в городских хрониках главным очагом культуры. Но вот уже более полугода этот очаг едва тлел: в театре начали делать по инициативе местных властей капитальный ремонт. И конца-края этому ремонту было не видно.

Симон подъехал к зданию театра около шести вечера. Остановил машину у входа напротив облупленной колоннады. Бригада рабочих как раз заканчивала смену. Работяги собирали инструменты. Однако бригадир Сазонов домой не торопился. Он ждал Симона, которому еще днем позвонил на мобильный. За этот короткий звонок и за вызов Симон заплатил ему вперед. Бригадир Сазонов был не прочь срубить деньжат. С расспросами тоже не лез особо. Удивлялся, конечно, в глубине души: чего этот приезжий гусь так интересуется городским театром, ремонтом и особенно подвалом, который вот уже сколько лет захламлен, забит до отказа разной рухлядью – сломанной мебелью, старыми декорациями, полусгнившим толем и еще черт знает чем. Подвал рабочие вскрыли еще в начале сентября. Как об этом узнал приезжий гусь, Сазонову было непонятно. Но как-то узнал. Приехал и сразу предложил Сазонову «договориться»: мол, щедро заплачу за то, что вызовете в театр, когда расчистите внизу завалы старья и позволите мне все там осмотреть.

А чего там было смотреть, кроме дохлых крыс, пыли и тараканов? Но бригадир решил: не мое это дело отговаривать, нос совать. Надо этому упакованному под завязку типу смотреть, пусть себе смотрит, только пусть сразу усечет, что забесплатно эти «смотрины» не выгорят. За так в Двуреченске только кошки родятся.

– Ребята сейчас уйдут, а мы спустимся с вами, – сказал Сазонов, здороваясь. – Хлам там остался, трех самосвалов не хватит, чтобы всю эту гниль вывезти. Но хоть зайти стало возможно туда, а то ведь как на свалке – битком. А нам срочно с фундаментом что-то надо решать – то ли укреплять сваями, то ли бетоном заливать. Здание-то ничего, крепкое, даром что почти сто лет стоит, а вот грунт здорово просел.

Он протянул Симону оранжевую строительную каску. Тот усмехнулся, повертел ее в руках, однако надел.

Внутри в развороченном ремонтом здании с пробитыми стенами, свисающей ржавой арматурой и грудами строительного мусора даже трудно было себе представить, что когда-то здесь давала спектакли областная драматическая труппа, что сюда приезжал на гастроли «Современник», что тут когда-то работал бешено популярный кружок чтецов и двуреченская «студия поэтов» ютилась здесь в середине шестидесятых в одной из гримерок на втором этаже.

– Айда вниз, – пригласил Сазонов и повел Симона через театральное фойе, через театральный буфет в подсобку. Тут и находилась дверь, ведущая в подвал. Вся подсобка была забита старой источенной жучком поломанной мебелью. Симон увидел колченогие стулья, обшарпанные гримерные столы.

– Это все снизу оттуда поднимали, – пояснил бригадир и распахнул дверь.

Симон почувствовал запах пыли. Они спустились по лестнице и попали в низкое сводчатое помещение, освещенное тусклой лампочкой.

– Ну, глядите, что вам нужно, а я пока покурю, – Сазонов сунул в рот папиросу. Исподтишка он наблюдал за «гусем». Ишь ты какой. Чего-то весь напрягся сразу, стойку сделал, словно легавый. Вон даже испарина на лбу заблестела. Душно, что ли, ему здесь, в подвале?

Симон огляделся по сторонам. Вход действительно был очищен от хлама. Но по стенам, по углам почти до потолка этого самого хлама, скапливавшегося в подвале десятилетиями, еще было предостаточно. Трухлявые доски, изъеденные молью остатки старого театрального занавеса, сваленные в кучу декорации, какой-то грязный реквизит.

Симон подошел к куче пыльного тряпья. Это были театральные костюмы. В стене виднелась дверь.

– А там что? – спросил он.

– Да барахло, что ж еще? Что, будете и там смотреть?

– Обязательно. Откройте, пожалуйста.

Сазонов хмыкнул: ишь ты, пожалуйста. И голос-то какой-то у него сейчас, точно баран блеет. Боится, что ли, чего? А чего тут бояться?

Он наклонился и начал откидывать тряпье прочь. В носу сразу засвербело. Пылища, мать ее! Освободив дверь, он потянул ее на себя. Но она то ли просела, то ли еще что.

– Стамеску пойду найду, так мне не открыть. – Сазонов тихо смачно ругнулся. – Вы тут побудете или тоже подниметесь?

– Я останусь здесь, – ответил Симон.

Бригадир поднялся за стамеской. Назад особо не торопился. Докурил папиросу до конца. «За дверь с него еще причитается», – решил он.

Симон встретил его раздраженно:

– Где вас носит?

Бригадир только пожал плечами. Подумаешь, какие нервные. Это тебе, гусь, не баранку тачки своей крутить. И не баранку катера, который тебе, по слухам, сегодня утром в грузовом вагоне притарабанили. Это труд, вкалывание, арбайтен – вот это что такое.

Он подошел к двери и начал стамеской курочить гнилую притолоку. Однако дверь не поддавалась. Сазонов взмок, скинул спецовку, оставшись в майке-тельняшке.

От притолоки летели щепки – так яростно он орудовал стамеской. Потом рванул дверь на себя и… Ржавая ручка, выскочив из дерева с гвоздями, осталась у него в руках.

– Зараза, мать твою! Что вам там смотреть-то потребовалось? – Он повернулся к Симону. – Там же, кроме мышиного дерьма, ничего…

– Вскройте дверь, я вам еще заплачу, – сказал Симон.

Сазонов поплевал на руки, всадил стамеску в дерево и начал вскрывать, точнее, ломать. Наконец дверь затрещала и подалась. Еще минут пять ушло на то, чтобы расчистить проход. Наконец дверь открылась достаточно, чтобы внутрь можно было протиснуться.

Симон отстранил Сазонова и бочком, бочком стал просачиваться внутрь. Бригадир еще потянул дверь – пошла, пошла, проклятущая, потихоньку. За дверью оказалось еще одно подвальное помещение – затхлое и темное. Свет лампочки сюда не проникал.

– Теперь за фонарем подыматься надо, ах ты… – Уставший бригадир готов был уже послать куда подальше все и всех.

– У меня с собой фонарь, – тихо ответил Симон.

Он достал карманный фонарик. Пятнышко света заскользило по сводчатому потолку, по бетонным стенам. Здесь тоже было полно разной рухляди и тряпок, под ногами валялись старые афиши. Симон поднял одну, развернул, расправил. Когда-то выполненная в ало-черных красках, она выцвела и поблекла. «Цирк на гастролях», – прочел на ней Сазонов. Под словом «Цирк» были изображены какой-то хмырь в индийской чалме и во фраке – то ли фокусник, то ли еще кто-то, и фигуристая девица в «пачке» и с пуделем.

У дальней стены громоздились какие-то ящики. Продолговатые и квадратные, вроде коробок. Сазонов подошел, поднял один – меньший по размеру. Открыл. Какие-то перегородки, пружина и вонь… Черт, что это за смрад от этой дряни?

Симон между тем с тихим возгласом, в котором явно сквозили радость и удивление, осматривал самый большой ящик, по мнению бригадира, здорово смахивающий на гроб. Он был выкрашен черной облупившейся краской с позолотой. На боковой стене этой же самой блеклой от времени позолотой были выведены какие-то буквы. И выбиты инвентарные номера.

– Лет сорок это помещение не вскрывали, а? – спросил Симон, поглаживая ладонью надпись.

– А может, и больше. Они ж сюда просто сваливали все, что в негодность приходило, – хмыкнул Сазонов, вертя в руках воняющую какой-то пакостью коробку. – Это что ж за хреновина?

– Это, кажется, ящик для белых мышей.

– Для чего?

– Реквизит фокусника. – Симон улыбнулся. – Проверенный временем цирковой реквизит. Ящик открывали, зрители видели мышь внутри. Потом ящик закрывали и через секунду открывали снова. Мышки в нем уже не было. В этом и был фокус.

– А куда ж она девалась?

– Там перегородка подвижная. Фокусник нажимал на пружину, и она двигала перегородку, придавливая мышь, размазывая ее по стенке.

– Размазывая? – Сазонов повертел коробку в руках: точно, внутри – перегородка и пружина. И въевшийся в стенки невыхолощенный временем запах падали.

– Значит, по-вашему, полвека эту комнату не вскрывали, – повторил Симон.

– Может, и больше.

– Эта цирковая афиша сорок восьмого года.

Бригадир присвистнул: ишь ты, раритет.

– Что это за ящики? – спросил он.

– Это тоже цирковой реквизит. Здесь, в здании театра, когда-то цирк выступал. Потом он уехал дальше на гастроли. А часть реквизита с собой не взяли, оставили тут, в подсобных помещениях театра.

– Что-то не припомню я никакого цирка, – усмехнулся Сазонов.

– Вы в каком году родились?

– В шестьдесят втором.

– А эта афиша сорок восьмого. – Симон аккуратно свернул афишу в трубочку. – Слушай, бригадир, я хочу все это отсюда забрать, весь этот цирковой хлам.

– Да я не знаю, это же… это ж театральное имущество вроде как.

– Это просто свалка, – возразил Симон. – Сам же говорил: все брошено, все бесхозное.

– Говорить-то говорил, но уговору у нас с вами не было – забирать. Только осмотреть подвал.

– Уговор будет новый. Я плачу тебе четыреста баксов, ты сегодня находишь грузовик и двух грузчиков. И это все, – Симон кивнул на ящики, – вывозим отсюда ко мне.

– Прямо сейчас?

– Попозже, ночью. Я вернусь сюда с деньгами к одиннадцати. А ты подгонишь самосвал. Если кто будет интересоваться, скажешь – освобождаем подвал, вывозим мусор на свалку. Готовимся к ремонту фундамента.

– Заплатите четыре сотни? За что же так щедро?

– За работу, Сазонов. За арбайтен. Ведь это не то что руль крутить у тачки, так? – Симон посмотрел на бригадира.

И тот под этим взглядом стушевался. Наглый взгляд и вместе с тем пронзительный какой-то, словно принуждающий, наизнанку выворачивающий. И как понять это самое АРБАЙТЕН?!

– Договорились? – усмехнулся Симон.

– Ладно, что ж… цена хорошая… И тут правда лом один, никому не нужный. Но вам-то он зачем?

– Я коллекционирую старые вещи. Не антиквариат, просто ретро-вещи, – ответил Симон. – Может, когда с компаньоном ресторан откроем, для оформления зала пригодятся.

Сазонов глянул на него недоверчиво: ох темнит что-то гусь.

– Ладно. Значит, в одиннадцать здесь? Я машину-то найду. Но шоферу и ребятам, которые грузить, корячиться будут, тоже надо дать.

– С ними я расплачусь отдельно.

Сазонов пожал плечами: ишь ты какой сговорчивый. Прежде чем уйти из подвала, он сам осмотрел ящики. На душе вдруг стало как-то кисло, неспокойно. Эх, не влипнуть бы с этим гусем – что-то больно мягко стелет, дорого платит. Но баксов, падающих с неба на халяву, хотелось, ох как хотелось. И ящики с цирковым реквизитом ничего собой не представляли – обычное старье. На том черном с позолотой по бокам, продолговатом, похожем на гроб, сбоку были инвентарные номера и надпись «Walenty». Что сие слово означало, бригадир не знал, но у него было такое ощущение, что вроде что-то похожее он когда-то слышал. Давно, очень давно – чуть ли не в детстве, когда особенно доверчив был, падок на разные там истории. И готов был верить по простоте в самое невероятное.

Глава 12

ОГНИ

Сумерки налились синевой, окутали город, а потом пришла ночь. В ночи за рекой зажглись огоньки. Катя как раз звонила «Драгоценному» в Москву, когда увидела их из окна.

Мобильный «Драгоценного» долго не отвечал, а потом все же соизволил ответить. Голос «Драгоценного» был отвязный и немного виноватый одновременно.

– Ты где это? – строго спросила Катя, словно это и не она умчалась от семьи на поезде за тридевять земель.

– Да мы тут в одном хорошем месте. Серега Мещерский со мной и еще Павлик с Витюшкой. Помнишь Витюшку?

– Ясно. Вы в пивной бражничаете, – подытожила Катя. Однако не стала обострять и кратко изложила ситуацию с Анфисой.

– Отдохните там. – Теплая компания друзей настроила «Драгоценного» на благодушный лад. – Недельку я вам, девчонки, дарю.

Анфиса чутко слушала переговоры Кати, сидя на кровати.

– Ну? – спросила она.

– Гуляет, – Катя махнула рукой. – Сережа Мещерский там с ним, он вообще-то трезвенник, но мой… он…

– Вырвался соколик на свободу, – хмыкнула Анфиса. – Моментально расслабился. Слушай, а женщин там с ними нет?

Катя отвернулась к окну. И охота Анфиске сейчас этот вопрос будировать? Деликатная Анфиса поняла свой промах. Если у вас неприятности на личном фронте, это не значит, что надо искусственно создавать их другим. Тем более вашим друзьям, примчавшимся вам на помощь.

– Смотри, огни, – сказала она, переключая разговор в иное русло. – Всю ночь, значит, искать будут. Вообще здорово они тут все организовали, правда? Я думала, сейчас пофигизм повсеместный. Всем все до лампы. А тут в городке так все быстро, так слаженно – ну, я про этих, которые сюда вечером приехали.

Вечером, когда немногочисленные постояльцы «Валдайских далей» ужинали в ресторане, к отелю подрулили сразу несколько легковых машин. Оказалось, что это разбившиеся на группы волонтеры из числа местных жителей, которые вместе с милицией и военными должны были продолжать поиски пропавшего Миши Уткина. К волонтерам тут же присоединились охранники отеля под предводительством менеджера Хохлова, снарядившегося по-походному. Краткий совет состоялся прямо в холле отеля. На совете звучали и названия мест, куда отправлялся поисковый отряд, – Елманова падь и Брыково болото в Заречье.

У охранников имелись рации, а у волонтеров мобильные телефоны и фонари. Огни их зажглись в темноте на окраине Брыкова болота, которое было видно из окон отеля, – там, вдали на противоположном берегу реки.

– Отец-то его, этот их завуч школы, наверное, какую ночь подряд не спит, все на ногах, – тихо сказала Анфиса.

Отец мальчика Кирилл Уткин участвовал в ночном поиске. Он был в отряде волонтеров. Кате и Анфисе показала его Ольга Борщакова, присутствовавшая на совете в холле отеля. Уткин был высоким темноволосым мужчиной. Он был неряшливо одет, бледен и, как в тот момент показалось Кате, либо вымотан до предела, либо не совсем адекватен от свалившегося на его плечи несчастья.

Волонтеры вместе с Кириллом Уткиным и охранниками отеля отбыли на поиски. А вечер в «Валдайских далях» продолжался. Но вот только аккомпанемент этому вечеру и ужину в ресторане был весьма своеобразный. На рецепции, где место портье заняла молодая сотрудница, работал громко включенный телевизор. В вечерних новостях шел репортаж о происшествии в Санкт-Петербурге: отец убил насильника-педофила, напавшего на его маленького сына. Этот репортаж сменил другой на ту же тему: на Украине в Донбассе милицией и прокуратурой разыскивается маньяк-педофил, убивающий школьниц. Передачу волей-неволей слышали все, кто проходили через холл в ресторан.

Катя подумала: одно дело слушать ЭТО как нечто отвлеченное – ужасное, но отвлеченное, далекое. И совсем иное дело слышать про такое, когда на ваших глазах только что целый отряд отправился на поиски… Лицо мальчика с фотографии всплыло в памяти. Улыбка, щербатый детский рот, воротник клетчатой рубашки…

Чем можно помочь ему? Отправиться вместе со всеми туда, на это Брыково болото, месить грязь с фонарями? Но кто она здесь? Отдыхающая, приезжая. Она практически никого и ничего тут не знает – ни жителей, ни окрестностей.

Там, в холле отеля, она видела, что не только на нее одну произвел впечатление сбор волонтеров и эти репортажи по телевизору. Супруги Зубаловы – те самые, которых Анфиса отрекомендовала «счастливой парой», при полном параде шествовали на ужин. Катя от Анфисы уже знала их имена. Марина Ивановна, кутаясь в клетчатую пашмину от «Barberry», направилась прямиком в зал ресторана. Олег Ильич задержался, внимательно прослушал рассказ репортера о поисках маньяка-педофила в Донбассе. Увидел направлявшуюся на ужин тетку Борщаковой и маленькую Дашу.

– Грустные новости, Маруся Петровна, – заметил он. – А дела, судя по тому, чему я был только что свидетелем, здесь вообще скверные.

– И не говорите, Олег Ильич, – покачала головой пожилая дама.

– Партию в бильярд после ужина сыграем с вами?

– Даже не знаю. Нога разболелась. С самого утра сегодня ревматизм грызет.

– Вы мой бессменный партнер по бильярду здесь, Маруся Петровна. На вас вся моя надежда, помните это, – засмеялся Зубалов, являя миру, как Серый волк, прекрасные белые зубы. – Дашенька-то какая румяная. Наигралась на воздухе, набегалась.

Он ласково потрепал девочку по голове.

Ужин был неспешным, обильным, чинным. В просторном пустом зале ресторана тихо играла музыка из динамиков. Катя заметила, что Ида к ужину не вышла. И это было немудрено после их обеденных посиделок в «Валдайском колокольчике». Сама Катя села за стол лишь для того, чтобы составить компанию Анфисе. Но и у той ее завидный аппетит на этот раз дал слабину.

Поковыряв вилкой «горячее», Анфиса попросила официанта принести кофе, и покрепче.

– Анфисочка, что же вы сердце не бережете, ай-яй-яй, – сделала ей замечание сидевшая за соседним столиком вместе с Дашей Маруся Петровна. – Черный кофе на ночь, это ж для сердца отрава. Вон подруга ваша, – она одобрительно улыбнулась Кате, – зеленый чай пьет, это и для сердца, и для почек, и для суставов…

– Бог с ними, с суставами, Маруся Петровна, – вздохнула Анфиса.

– Это вы пока молоды все отмахиваетесь, а доживете до моих лет… – Маруся Петровна кивнула на свою палку. – Я молодая бойкая была, спортом занималась, следила за собой. Мы – старые работники культуры на провинциальной ниве. Мы всегда старались не отстать, быть в курсе самых последних веяний, так сказать, ну насколько это было возможно здесь у нас в Двуреченске.

– А вы тут родились? – спросила Катя.

– И родилась, и работала. Училась вот только в Ленинграде. А потом домой вернулась по распределению, работала в отделе культуры горисполкома, да… – Маруся Петровна явно гордилась этим. – Родственникам помогала, как могла, сестре своей двоюродной – матери Оли. Она для меня все равно что дочь, сестру-то мы похоронили семь лет назад. Тоже все здоровьем своим манкировала. А какая красивая была – вы не представляете. И настоящая шестидесятница до мозга костей. Я ведь тоже шестидесятница. Это потрясающее время было, знаете ли… И мы были молодые, тридцатилетние. Сейчас про вас, про нынешних тридцатилетних, говорят – прагматики вы, капиталисты.

– Это мы-то капиталисты? – удивилась Анфиса.

– Вы, вы. А мы те еще были прагматики. Почище вас. Но и романтики тоже. Визбор под гитару, Окуджава. Есенина читали наизусть. Свято верили в прогресс науки, в физиков и лириков, в светлое будущее. Это, так сказать, общие черты поколения шестидесятников. Но я отличалась от своего поколения. Настоящей шестидесятницей, как мои сверстники, как мои друзья, как моя сестра двоюродная, Олина мать, я так и не стала. Кое-что мне всегда в этом мешало.

– Что же это, Маруся Петровна? – спросила Катя.

– Мое детство. Точнее, один день, одна ночь из моего в общем-то счастливого детства, – Маруся Петровна смотрела на Дашу. – Я была вот такой. Точно такой же…

– Бабушка, я хочу еще блинов и креветок-гриль, я не наелась, – попросила Даша.

– Сейчас Коля-официант к тебе подойдет. Или сама лучше пойди к нему, скажи. – Маруся Петровна забрала у нее салфетку. – Мне было тогда, как и ей, восемь лет, – сказала она, когда Даша сползла со стула и пошла по проходу между столиками. – Потом я выросла. И даже пыталась понять по мере сил. Но понять так, увы, и не смогла. Ведь чтобы понять, надо освободиться, мои дорогие.

Анфиса переглянулась с Катей. Обе решили: старушка мелет что-то и, кажется, уже заплутала: как в трех соснах, между Визбором, «старыми работниками культуры» и…

– От чего же это надо освободиться? – Анфиса решила ей помочь выбраться из дебрей.

– От страха, – вздохнула Маруся Петровна.

Они ждали продолжения. Но она больше не сказала ничего. Пауза затянулась.

– Я заметила, Дашенька ваша сегодня весь вечер там, в детском городке среди подружек, зажигала вовсю, – Анфиса, как и в случае с «Драгоценным», оперативно перевела беседу в другое русло. – Что врач говорит? Наверное, скоро уже ей в школу?

– Да нет еще пока, эту неделю будет дома с нами, – ответила Маруся Петровна. – Анализы ей должны будут делать повторно. А тут, в отеле, ее не удержишь. На улицу рвется. Когда все дождь лил, она прямо извелась вся. А сегодня распогодилось, солнышко выглянуло. Радуга какая сегодня утром была – видели, нет? К нам тут много детей приходит – со всех соседних улиц, даже с того берега, из старой части города. После того, что случилось, Оля, естественно, забеспокоилась. Мало ли… Охранника специально поставила у детского городка. Хохлов выделил. И начальник ОВД Поливанов Аркадий Фомич это одобрил. Дети все же… Даша наша очень общительная девочка. Даже чересчур общительная. Но в этом возрасте – и я это Оле всегда говорю – ограничивать детские дружеские контакты, привязанности нельзя. Нельзя вмешиваться, диктовать, навязывать свою родительскую волю в этом вопросе. Даже если что-то не очень нравится в смысле круга общения. Ну да тут, на площадке, все еще маленькие, все здешние, городские. Хулиганье сюда не ходит. А если кто сунется – охрана быстро с ними разберется.

– Я думала, тут вся территория огорожена во-от таким забором, – усмехнулась Катя.

– Заборы – это кошмар, безобразие сплошное. Мы вот с Олей и с Дашей ездили в Германию в прошлом году отдыхать. Там тоже отели, пансионаты в горах, но никто не возводит вокруг них никакой городьбы. А потом в случае чего – забор не спасет. Ой, не спасет. Видели репортаж об этом несчастном грузине-олигархе? О лондонском покойнике? И в Лондоне забором от людей отгораживался, и в Тбилиси вокруг своей резиденции в центре города прямо крепостную стену построил, а вот тем не менее – брык, и туда в одночасье. Так что заборы в наше время – это просто мираж. И этот нынешний пресловутый «круг общения» – ну в смысле «наш круг, не наш круг» – это тоже мираж. Вон у нас здесь в городе живут некие Замореновы. Торговый комплекс имеют и кинотеатр. Обеспеченные люди. Сам даже на пост мэра баллотировался в прошлом году, да пролетел. Так вот они в семье все придерживались этого самого «своего круга». Сынок у них, так они его с десяти лет отгораживали от местных, от сверстников, от тех, кто из простых семей. Все готовили для какой-то особой жизни. А потом слух по городу – у парня в четырнадцать лет алкоголизм. Вы представляете себе? В таком возрасте алкоголизм. Это же катастрофа! И кто же, вы думали, его пить приохотил? Да охранники, с которыми он дома у себя за забором день-деньской. Отец бизнесом занят, мать собой занята, а он, от всего и от всех забором отгороженный, все время с этими молодцами. Такой скандал был, они его в Москву возили в клинику какую-то платную на лечение, да толку-то теперь от этих клиник, – Маруся Петровна махнула рукой. – Я лично Дашеньке такой судьбы не хочу. Я так прямо Оле и сказала. Деньги, недвижимость – это все прекрасно. Это наследство ее, капитал. Но жить-то ей с этим капиталом здесь, среди людей. И забывать об этом не следует.

– Говорливая какая старушка эта Маруся Петровна, – сказала Катя уже у себя в номере, вспомнив этот разговор.

– Она классно на бильярде шары лупит, – усмехнулась Анфиса. – Костю моего в первый же день здесь знаешь как нагрела…

Лесоповалов не давал Анфисе покоя. И это Катю не устраивало категорически.

– Слушай, я не поняла – она, кажется, намекала, что… ее в детстве что-то сильно напугало. – Катя любыми средствами пыталась прогнать так некстати возникший из темноты ночи призрак неверного бойфренда. – Ей сколько лет, по-твоему?

– К семидесяти.

– Значит, восемь лет ей, как Даше, было… где-то в конце сороковых?

Анфиса только плечами пожала.

Глава 13

ВОРОНЬЕ

Они еще долго не спали с Анфисой, обсуждая, нет, точнее, чисто по-женски сплетничая об окружающих:

– Ида ничего, приятная. Но воображала. Ты думаешь, она сюда зачем приехала? Да мужика себе ловить. А этот треп про офисный крах, про внеочередной отпуск – для отвода глаз. Посмотри, как она одевается. Этот ее образ Диты фон Тиз один чего стоит. А все зачем, думаешь, для кого? Тут же иностранцы останавливаются. Вот она и решила ловить здесь себе какого-нибудь «прынца». Но принцы все улимонили вчера, а новых что-то пока не видно. Вот Идка и места себе не находит, тоскует, томится, – говорила Анфиса.

– Анфис, а эта твоя Ольга тоже ничего – приятная, – говорила Катя.

– Хваткая она баба, деловая, оборотистая. Говорить-то она о чем угодно может – о студенческих годах в Москве, о театре, о былом, о думах, а на уме у нее только деньги. Прибыль, выгода.

– Она о девочке своей в основном говорит, о дочке.

– По-моему, она Даше отчима активно подыскивает. Молодого гарного хлопца по имени Гоша Хохлов. – Анфиса зевнула. – Я, Катенька, в таких делах не ошибаюсь никогда. Запомни.

– А он ничего, тоже приятный. Между прочим, я по дороге сюда познакомилась еще с одним приятным – сказал, что зовут его Симон.

– Это что, «ник» или прозвище типа Гоблина?

– Как хочешь, так и понимай – Симон. И этот самый Симон прямо по-рыцарски галантно доставил меня с вокзала сюда. А ему перед этим большой такой посылочкой доставили в вагоне речной катер, который он, по его словам, и собирается опробовать на днях.

– Тут много по Валдаю упакованных чуваков сейчас шляется, приключения ищут на свою голову, денежки тратят. Симон… Надо же какой… Говоришь, приятный он?

– Да, ничего. Но какой-то странный, вроде как с небольшим приветом. – Катя попыталась вспомнить лицо Симона и… не смогла.

Вместо лица всплыло какое-то пятно, превратившееся в белую отксеренную листовку. Воротничок клетчатой детской рубашки, щербинка передних зубов, огни на Брыковом болоте – желтые, настороженные, как глаза зверя, змеиное, извилистое русло реки, теряющейся в лугах, в лесах, две луны – одна в облаках, другая внизу, в темной воде, снова огни, огни…

Огни погасли. Катя уснула.

Сна своего она тоже не помнила. Помнила лишь то, что СОН ВЗОРВАЛСЯ. Что-то где-то ахнуло, грохнуло подобно грому. Разлетелось кусками. Тишина сменилась невообразимым хаосом и гвалтом. Криками птиц, карканьем, гомоном воронья.

Потом Катя часто думала: а было ли это на самом деле? Не во сне ли все это с ней произошло? Не во сне ли она сползла с кровати и как сомнамбула подошла к окну? Не увидела ночи и тревожных огней, увидела лишь серое осеннее утро, багряную листву, сырые стволы и кружащую в небе стаю ворон. Не во сне ли уши закладывало от их криков, с которыми они носились над «Валдайскими далями», над лесом, над пляжем и детским городком? Не во сне ли ей привиделось и другое: бьющаяся в агонии на садовой дорожке черная птица? В десяти шагах от нее, там же, на садовой дорожке, прямо под окнами отеля человек в «хаки» с помповым ружьем. На ступеньках отеля – женщина в белом, неподвижная, отрешенная, как мраморная статуя. А на деревянной террасе второго этажа – женщина в красном, наблюдавшая ВСЕ ЭТО, крепко вцепившись в перила?

Издыхающая птица обернулась подстреленной вороной. Воин в «хаки» – менеджером Игорем Хохловым. «Белое» на женщине – махровым халатом. А «красное» – атласной комбинацией с кружевами.

– Катя, вас тоже разбудили? Какое варварство…

Варварство, варварство… Все дело было в том, что Катя не могла дать себе ясного отчета: спит она или бодрствует. И слышит ли это самое «варварство» от женщины в красном, обернувшейся Идой. Слышит ли и другую фразу:

– Ваше приказание выполнено, хозяйка. С одного выстрела, Ольга…

– Убери эту падаль.

– Олечка…

– Убери эту падаль! И подымайся ко мне.

Голоса внизу: женщина в белом, обернувшаяся хозяйкой гостиницы. И ее служащий – менеджер с ружьем. Стрелок по прозвищу Игорь Хохлов, по имени Воронья Погибель.

Чем же им ворона-то помешала?! Кровь на палых листьях, кровь на садовой дорожке, черные перья, как хлопья сажи. Какое же варварство – стрелять, убивать, будить…

– Оля!

– Зарой эту падаль. И приходи ко мне.

Женщина в белом махровом халате, хозяйка гостиницы, скрылась за дверью. Менеджер с ружьем нагнулся и поднял мертвую ворону за крыло. Хоть это, возможно, и происходило только во сне, однако Катя почувствовала тошноту.

Чем же ей, хозяйке, помешала ворона? Бог мой, у нее же ребенок, дочь. А что, если бы и она, Даша, проснулась, увидела все это? Проснулась? Значит, все-таки это явь, а не сон. Или все-таки сон?

Когда Катя открыла глаза, она была в своей постели. Осеннее солнышко, робкое и лживое, заглядывало в окно.

Как будто и не было ничего, кроме… взорвавшегося вороньем сна.

А в номере люкс на втором этаже, который занимала временно сама хозяйка гостиницы Ольга Борщакова, не раздвигали штор, не впускали солнце, вообще не замечали, что белый день давно на дворе. Штормовка цвета «хаки», испачканная болотной грязью, валялась на китайском ковре. Помповое ружье стояло в углу. Белый махровый халат, сброшенный впопыхах, лежал у кровати – широкой, двуспальной, в которой среди подушек тонули, барахтались, обнимались, целовались двое. Сплетались как виноградные лозы, как задыхающиеся Фениксы, мокрые от пота, сгорающие от похоти и тут же воскресающие из пепла долго сдерживаемой, но вырвавшейся на волю страсти.

Игорь Хохлов наконец-то получил от своей хозяйки то, что давно желал получить.

– Оля, я…

– Молчи, ты лучше совсем молчи сейчас, – она закрывала его рот горячей ладонью.

Он впивался в эту ладонь губами, а потом в ее шею, в ее жаркие губы. Она обнимала его и думала со страхом, что… Нет, она ни о чем не думала. Просто считала его годы, свои годы, сбивалась со счета. Господи, такой молодой… Взяла, приняла на работу… Красив, сил моих нет как красив… И такой наглый, настойчивый. Добился своего, все-таки добился… И что теперь? Как ей быть с ним и с собой?

А он сжимал ее в объятиях, и она уже ничего не могла подсчитать, ничего решить, ни о чем таком подумать. Только безумно хотела его. Он был сильный и горячий, молодой, жадный. И с ним все было совсем не так, как когда-то даже в лучшие их годы с мужем. Совсем не так, а намного слаще, острее.

– С первого раза снял эту чертовку. – Игорь Хохлов по имени Воронья Погибель не мог не вспомнить сейчас свой королевский выстрел, позволивший ему наконец-то добиться желаемого. – Ты довольна? Теперь ты довольна мной? Видишь, все для тебя сделаю. Все, что захочешь.

Она целовала его благодарно. Ворона, та, что прилетала на крышу… Теперь она уже не будет изводить ее видом своим бесовским. Он убил ворону. Убил…

– Хватит, довольно, не могу, умираю…

Она не узнавала своего голоса. Не чувствовала своего тела. Только жар.

– Нет, нет, не останавливайся… Еще… Еще…

Он исполнял все, что она требовала. И сам проявлял инициативу. Он всегда не прочь был заняться с ней этим – завалить ее в койку. Это было, по его мнению, самое первое, самое простое дело в их весьма непростых отношениях подчиненного и хозяйки. Следующий шаг был гораздо сложнее, и его следовало просчитать.

Он обнимал ее, и перед глазами его все плыло, он ведь был живой, не из камня и не из пластилина. Но в самые сильные моменты он видел вовсе не «белое», не тот хозяйский махровый халат, наброшенный впопыхах на голое тело прямо с постели, который, возможно, и решил все так удачно в его, «хохловскую», пользу в это утро.

Он видел «красное», рдевшее как победное знамя. Видел, вспоминал, грезил о кружевах и атласе, о смуглой коже, о губах ярких, как тюльпан, от алой помады… ОНА тоже слышала выстрел. ОНА не спала. ОНА наконец-то заметила его. ОНА, ОНА, ОНА… Алое грозовое облако, призрак, так внезапно возникший перед ним в утренней мгле из пороховой гари, из осени, из вороньих перьев.

Глава 14

РИСУНОК

Было – не было. Случилось – не случилось. Привиделось во сне или произошло наяву. Катя не стала ломать над этим голову. Она просто снова уснула и спала долго в этот день. День, с которого ВСЕ НАЧАЛОСЬ и покатилось в «Далях» в тартарары.

Проснулась одна в номере – Анфиса давно уже спустилась в ресторан завтракать. Пока принимала душ, причесывалась, прихорашивалась, и завтрак уже почти закончился. В дверях ресторана Катя столкнулась с четой Зубаловых.

– Доброе утро, – вежливо поздоровались они.

Олег Ильич Зубалов расположился в холле в кожаном кресле с «Аргументами и фактами» в руках.

– В Косове беспорядки, – объявил он в пустоту, – а тут снова полемика насчет того нашумевшего фильма о крахе Византии и деструктивной роли Запада. Прямые параллели проводятся с нашей нынешней реальностью.

Мимо ресепшн вприпрыжку промчалась Даша – в белой спортивной кенгурушке, с развевающимися волосами, легкая, верткая, живая, как бабочка-капустница. Следом за ней, опираясь на трость, к ресепшн подошла Маруся Петровна, что-то стала тихонько спрашивать у девушки-портье. Вид у нее был растерянный и озадаченный.

– Все еще у себя? Не выходила? – донесся до Кати ее дребезжащий фальцет. – Она же обычно рано встает. Просила не беспокоить ее? Ну, если просила, то конечно, только…

– Где мама? – спросила громко Даша. – Я хочу к ней. Бабушка, я к маме.

– Нет, нет, Дашунчик, нет. У мамы головка болит. – Маруся Петровна растерянно засуетилась. – Подожди, потом. Она спустится и… Постой, я тебе говорю!

– Тогда я на улицу. – Даша бросилась к дверям.

Олег Ильич Зубалов проводил ее взглядом. Он перестал шуршать своей газетой, да и к «византийским параллелям» и полемике на страницах потерял интерес.

– Марина Ивановна, – обратилась Катя к его половине, – вы сегодня утром ничего не слышали? Шум вас не разбудил?