Естественное убийство – 3. Виноватые Соломатина Татьяна
– Сева, ты идиот! Крипторхизм грозит опухолями! Злокачественными опухолями!
– У собак?! Которых совершенно спокойно можно… – Алёна осеклась, не столько из-за гневного взгляда, брошенного на него Ритой, сколько из-за того, чтобы не расхохотаться.
– Всеволод Северный, вы идиот! – Ещё раз веско сказала Рита.
– Господи, за что?
– За всё!
– Спасибо, Рита, что неустанно напоминаешь своему единственному сыну о том, что он идиот. Хотя он и сам об этом помнит. Я даже – спешу тебя обрадовать новым подтверждением факта сыновнего идиотизма – так и не сделал Алёне Дмитриевне предложение руки и сердца по всем старорежимным правилам, как ты советовала. Можно, конечно, сетовать на то, что мои друзья и друзья моих друзей, а также разнообразные обстоятельства, вроде общечеловеческого любопытства и запачканного вишнёвым пирогом платья, тому помешали, но факты – вещь суровая. В сухом остатке имеем то, что имеем: предложение сделано не по правилам, и от не по правилам сделанного предложения Алёна Дмитриевна отказалась.
– Я бы тоже отказалась выйти за тебя замуж! – хмыкнула Рита. – Как можно выйти замуж за человека, забывшего поздравить любимую женщину с днём рождения? Как можно называть «любимой» женщину, которую ты забыл поздравить с днём рождения?
Повисла пауза. Отошедший от помывочного стресса безымянный терьер-полукровка, он же лохматый саквояж, он же беспризорник, любитель пожевать Кастанеду, кроссовки и баранью косточку с хрящиком, он же, как выяснилось, Мальчик, слегка запоздало – сказывался стресс от купания – уставился на Северного и с радостным поскуливанием попытался вывернуться из здоровенного банного махрового полотенца, стремясь к хозяину.
– Узнал, бродяга! Ну наконец-то! – обрадовался Северный. И тут же вдогонку: – Алёна, прости, я не только идиот, я ещё и свинья. Ты же мне в первую нашу встречу на кухне у Соколова сказала: «Мне тридцать девять. Наш друг Сеня был жестокосердными родителями отдан в школу на год раньше положенного. Но и мои тридцать девять меньше чем через месяц станут неправдой, потому что мне исполнится сорок…»
– Он не идиот, Алёна! – захохотала Рита Бензопила. – Ну не клинический, во всяком случае. Он аутист. Целые куски текстов бессмысленно воспроизводить – милости просим. А с причинно-следственными связями у моего полувекового мальчика проблемы! Как он только репутацию хорошего специалиста заработал, не представляю… Не рвись, ты мокрый, простудишься! – последнее адресовалось псу.
– Мама, он не простудится. Август, жара. Отпусти ты его бога ради! – несколько раздражённо заметил Северный.
Раздражался он не на мать. И конечно же, не на пёсика. Раздражался он только и только на себя. Вот ведь действительно остолоп! Неудивительно, что Соловецкая не приняла его предложения…
– Да не расстраивайся ты так! – Алёна погладила Северного по щеке. – Я и сама забыла, честно говоря. Если бы подруга не напомнила, мы и не выпили бы по поводу. Так и продолжали бы без повода хлебать. Я как сделала себе подарок – собственно эту самую Калифорнию, так сразу же и забыла, что мне уже сорок. Тоже мне, радость, помнить ещё о ней. И к тому же сорок лет не празднуют. Не знаю почему. Знаю, что не празднуют. А вы, Маргарита Пименовна, откуда узнали? – Воткнув руки в боки, Алёна Дмитриевна переключила своё внимание на матушку любимого. Потому как на самого любимого было жалко смотреть. А когда на красивого, здорового и сильного взрослого мужика жалко смотреть, смотреть на него не очень-то и хочется. Особенно если ты не из тех женщин, что умеют жалеть мужчин.
Маргарита Пименовна отпустила, наконец, пёсика на волю. Он тут же кинулся к Северному обниматься-целоваться. Всеволод Алексеевич механически погладил его по спине, и пёс, недовольный недостаточно пристальным вниманием к его персоне, ускакал куда-то в комнаты, предварительно фыркнув что-то на манер: «Ну, я тебе покажу!»
– Узнала, узнала. Как вы заметили в позапрошлую нашу встречу, Алёнушка, почти все мои друзья-знакомые-приятели умерли. Почти, да не все. Вот и потрусила Маргарита Пименовна Северная былыми знакомствами. Попросила разузнать всё про Алёну Дмитриевну Соловецкую. Уж больно девка красивая и умная, не смотри, что слегка заносчивая. Не могла же я вручить единственного сына какой-то непроверенной дамочке!
– Мама! – попытался осадить родительницу Всеволод Алексеевич.
– Что «мама»? Ну что «мама»? – окрысилась Рита. – Ничего плохого, кроме хорошего, я про Алёну не узнала. Девка молодец. Мужикам нравилась, а замуж не выходила. Сама дочку подняла, сама же карьеру сделала! А потом всё к чертям послала – и тоже по собственному желанию, – это надо характер иметь. Тебе подходит!
Северный придумывал, что бы такое матушке ответить поязвительнее. У Алёны в глазах мелькали весёлые бесенята. Рита Бензопила моргала невинно, что не предвещало для Всеволода Алексеевича ничего хорошего. И в этот момент в кухню вошёл терьер-полукровка, волоча в зубах… О, сейчас грянет такая буря, что гнусная безродная псина вылетит из Ритиного дома быстрее пингвина, катящегося по льдине. Возможно, прямо через окно. Потому что в зубах пёс крепко держал плюшевого медведика в брендированной буковками «MGH» кукольной хирургической пижамке с игрушечным же фонендоскопчиком на шее. Помнится, ещё в начале замшелых девяностых Севин отец привёз этот сувенир из главного госпиталя штата Массачусетс. Мемориального медведя не дозволялось трогать никому. Особенно после смерти папы. Как-то раз о чём-то задумавшись, Всеволод Алексеевич машинально взял с полки плюшевый презент американских докторов… И даже мысль додумать не успел – на него тайфуном «Катрин» набросилась Рита и разве что не поколотила. А уж сколько нового он о себе тогда узнал! Матушкина ласка в тот раз брызгала просто фонтаном… Ну всё, пёс, береги единственное яйцо! Ты посягнул на реликвию! Дай бог живым тебя отсюда увезти.
Всеволод Алексеевич внутренне сгруппировался, приготовившись спасать лохматое недоразумение от праведного Ритиного гнева. Но каково же было его удивление, когда вместо гневного изрыгания проклятий из маменькиных уст медоточиво проистекло:
– Мальчик принёс своего мишеньку! Ах, мой сладенький! Мишеньке давно никто не выкусывал блошек! Мамина радость!.. Что ты рот раззявил? – последнее, кажется, она адресовала сыну. – Это всего лишь игрушка! А Мальчику – радость. Смотри, как он его любит, – умилённо ворковала Рита, глядя на мокрый кусок собачьей шерсти, действительно нежно выкусывающий плюшевому медведю несуществующих блох.
– А давайте выпьем за мой день рождения! – примирительно воскликнула Алёна, решив, что пришла пора для очередного отвлекающего манёвра.
– А давайте! – тут же согласилась Рита. Вот уж кто выпить неважно за что никогда не отказывался. – Но только мы с тобой. Севка за рулём!
– Ну разумеется, ему нельзя!
– Да-да! Тем более что после он нас с Мальчиком отвезёт в собачий парикмахерский салон. Такие есть. Их много. Я с утра в Интернете уточнила. Уже и до нас цивилизация докатилась. Там Мальчика причешут, постригут. Сева совсем не заботился о маленьком Мальчике! – засюсюкала мамаша в гнусную терьерскую бородатую рожу. – А вам пёс совершенно ни к чему, тем более больной. Ему писать надо каждые два часа, а не два раза в день. У вас другие совсем заботы. Севка работает, а ты…
– Я, между прочим, тоже работаю! – подала реплику Алёна, разыскивая в маменькином буфете коньячные рюмки.
– Ну, тебе работать уже недолго. Во всяком случае, там, где ты сейчас работаешь. Те же источники, что мне о тебе всю подноготную вывалили, доложили, что прикроют скоро вашу Ульяновскую больничку. Для начала урежут до ужаса. Оставят только терапию и одну – на всё про всё – хирургию. А потом и вовсе прикроют. Вы показателям не соответствуете.
– Ага. Не соответствуем. Там, где надо бы три штатные единицы, работает один врач.
– Это на деле. А на бумаге в вашем районе народу столько, что врачи там и вовсе не нужны. Разве что ветеринарные. Такие дела, Алёнушка.
– Ну ничего удивительного, – Соловецкая вздохнула. – Это было ожидаемо. И как скоро, источники не информировали?
– Родовспомогательную службу с гинекологией со дня на день сократят.
– М-да… А я полагала годик ещё есть. Ну, значит, пора работу подыскивать, – Алёна погрустнела. – Кассиром где-нибудь в супермаркете! Мать его так перетак, этот наш Минздрав!
– Ну, не так всё печально. Хороший акушер-гинеколог работу себе всегда найдёт! – подытожила Рита. – Да и не надо тебе работу искать! Выходи замуж за моего оболтуса. Он человек обеспеченный. Но я бы на твоём месте прежде затребовала у него, чтобы он тебя куда-то свозил отдохнуть. – Маргарита Пименовна лукаво прищурилась.
– Да я только что вернулась. С отдыха.
– А вот от отдыха отдохнуть пусть куда-то и вывезет. Не так далеко. Одно дело друг с другом ночку-другую провести, и совсем другое – хотя бы неделю под одной крышей. А если вы поедете куда-то, то что будет с бедным Мальчиком? То-то! Вот и привози мне его паспорта-миски-поводки-ошейники. Небось, накупил дешёвых, жадина! Мой Мальчик должен иметь всё самое лучшее! Да, теперь это мой Мальчик. Это моя собака. А вы катитесь куда-нибудь вместе. Там, глядишь, она и согласится за тебя замуж выйти в конце-то концов. Или одумается, пока не поздно! Ну, детка, твоё здоровье, с днём рождения тебя, дорогая!
Маргарита Пименовна с Алёной Дмитриевной чокнулись и выпили.
– Да-а. Утро обещает! – резюмировал Северный.
– Если нечего сказать, так и промолчи! – рявкнула Рита на сына.
Терьер-полукровка победоносно взглянул на Северного, но тут же, как бы опомнившись, подошёл к нему, зажав в зубах брендированного медведика, и потыкал им Всеволоду Алексеевичу в колени.
– Ну что ты сидишь, как бесчувственное бревно?! Мальчик с тобой игрушкой делится, бестолочь! Самое дорогое бескорыстно жертвует. Возьми, не сиди колодой! Ну что за бесчувственное создание! Про день рождения любимой забыл! Пса понять не может! Какой-то моральный урод и эмоциональный инвалид, а не живой, теплокровный человек!.. Ой, Алёна, я же тебе подарок приготовила! Сейчас! – Рита сорвалась в комнату с завидной для её возраста прытью. – Сейчас! Я сразу и продемонстрирую! Я комбинезончики купила! – доносилось из материной спальни. Терьер-полукровка Мальчик, выплюнув прежде драгоценного плюшевого медведика прямо на пол, унёсся вслед за Ритой, весело рыча. – Тадабадам! – внеслась Рита в кухню минуты через три. – Вуаля!.. Ну как?!
Хорошо, что у всех присутствующих были вполне здоровые сердечно-сосудистые системы без признаков атеросклероза и миокарды без стигм ишемии. Потому что зрелище пусть красивой и хорошо сохранившейся старушки за семьдесят в джинсовом комбинезоне, состоящем из брючек-капри и двух полосок на груди, может вполне явиться пусковым механизмом…
– Мама, куда ты в этом собралась выходить? В какой из потусторонних светов? – обескуражено ахнул Северный.
– Вам очень идёт, Маргарита Пименовна! – еле сдерживая смех и заглушая Севу, быстро вмешалась Алёна. – Вы просто восхитительны! Хотела бы я в вашем возрасте сохранить такую фигуру!
– В моём?! – довольно ехидно хмыкнула старушенция. – Ты в своём сохрани! На тебе такой же! – достала матушка Всеволода Алексеевича из-за спины шуршащий пакет. – Такой же, но на размер больше. Ты в мой не влезешь!
Всеволод Алексеевич категорически отказался везти мать в таком виде даже в собачью парикмахерскую. Пришлось ей натянуть под комбез футболку.
– Ну и выгляжу теперь, как дура! Кто под такие комбинезончики что-то натягивает? В том-то и смысл – в голой спине!
– Смысл в том, чтобы старуху не забрали прямиком в психиатрическую лечебницу из той собачьей парикмахерской, куда она отправилась в подобном прикиде, – ворчал Северный.
– Если тут и есть старуха, то это не я, Сева, а ты! Скажи, Мальчик!
– Рряв! Рряв-рряв-рряв!!! – согласно трещал терьер-полукровка с заднего сиденья.
Глава четвёртая
– Северный, я болван! – заныла телефонная трубка Сениным голосом. Всеволод Алексеевич нажал отбой.
Вот уже неделю он выслушивал друга и по телефону, и лично. Суть жалоб Семёна Петровича сводилась к тому, что жизнь прошла, а он так ничего и не сделал. После того как он истрепал Северного на кухонно-застольных и телефонных фронтах, Сеня не угомонился и послал Северному письмо.
Севка, привет. Вот смотри, я ответил на такой вот опросник (Я – КАПСЛОКОМ):
1. Внутреннее неудовлетворение от своей деятельности, от своих успехов и даже высоких достижений и результатов своей работы: СУММАРНО НОЛЬ.
2. Чувство, что жизнь как будто проживается без смысла, проходит впустую, тратится на разную ерунду: ЕСТЬ ТАКОЕ.
3. Постоянная смена мест работы и сфер деятельности: человек не задерживается долго на одном месте – он ищет своё: МНЕ НОВЫЙ БИЗНЕС ХОЧЕТСЯ ЗАМУТИТЬ.
4. Отсутствие состояния счастья, радости, морального удовлетворения в повседневной жизни: НЕТ НИ СЧАСТЬЯ, НИ РАДОСТИ, НИ МОРАЛЬНОГО УДОВЛЕТВОРЕНИЯ.
5. Проблемы по жизни (на работе, в делах, со здоровьем, в отношениях): сигналы, что что-то нужно в жизни менять: ПАРУ МЕСЯЦЕВ КАК ЕСТЬ СИГНАЛЫ!
6. Неудача, провал, фиаско, неуспех в каком-то деле или проекте, даже когда человеком выполнено всё правильно, разумно, усердно и добросовестно: ВЕСЬ ЭТОТ ГОД.
7. Многие знаки (люди, знакомые (только незаинтересованные), обстоятельства, собственные мысли) прямо или косвенно говорят, что человек занимается не тем, чем ему лучше заниматься: СЕГОДНЯ ТРИ ЧЕЛОВЕКА, НЕЗНАКОМЫЕ ДРУГ С ДРУГОМ, В ИНТЕРВАЛЕ ТРЁХ ЧАСОВ.
8. Ощущение нехватки в жизни чего-то очень важного, чего-то такого, без чего наша жизнь теряет смысл: Я НЕ ЗНАЮ, О ЧЁМ ЭТА ФРАЗА.
9. Ощущение, как будто сама жизнь ставит человеку палки в колёса и говорит: нужно свернуть на другой путь, нужно идти в другом направлении: ЕСТЬ ТАКАЯ ПАРАНОЙЯ.
10. Чувство растерянности, как на большом перекрёстке: ЕСТЬ ТАКАЯ ПАРАНОЙЯ.
11. Ощущение, будто вы зашли в тупик: ПРИБЛИЖАЮСЬ!
Получил в ответ незамедлительно:
Соколов, ты достал. Похоже, у тебя климакс. Я грохнул на твои метания и рыдания немало часов жизни, которые мог провести с куда большей пользой. Никогда прежде не замечал, что ты такой эгоистичный нытик. Иди к психотерапевту. Моя дружба (читай: терпение) небеспредельна. А ещё лучше – качай мышцы брюшного пресса; это эффективнее. Я дорожу дружбой с тобой. Но я всегда умел взвешивать соотношения «цена – качество», «пользы – риски» – и без малейших колебаний принимать соответствующие решения.
Vale!
В ответ от Соколова моментально выпало одно слово:
Спасибо!
Было это «спасибо» ехидное, саркастичное или же искреннее благодарное, Северный понятия не имел и задумывать не собирался. Он решил на некоторое время просто выключить Семёна Петровича из жизни. И кстати, это было чистой правдой – про немало часов жизни. Алёна укатила в свою Ульяновку, категорически отказавшись от услуг Северного по доставке. «У меня там пыль и вообще неубрано. Нигде не убрано!» Вот так вот. Замуж выйти отказалась. Теперь ещё и личную территорию оберегает. Сказала, что на следующие выходные сама приедет. Ох уж эти волки-одиночки, точнее – волчицы. Это ещё хуже. Ладно, терпение и ещё раз терпение. Алёны нет. Пса тоже нет, потому что ладно бы Рита его «не отдала». Эта паскуда лохматая сама от Риты съезжать не захотела. Визит в собачью парикмахерскую не удался, к слову. Или же удался на славу – это как посмотреть. Саквояж укусил специалиста за палец. И Рита в очередной раз оправдала своё громкое прозвище. Она взвилась той самой бензопилой, да не на животное, а на человека. Самым милым из высказанного ею было обвинение в профнепригодности. Сева был срочно вызван по мобильному телефону, и они с Алёной ещё долго выслушивали матушкин концерт. А недостриженный сидел у Маргариты Пименовны «на ручках» и улыбался во всю свою зубастую пасть. У материного подъезда Всеволод Алексеевич поинтересовался у кобелька: может, вернёшься домой, блудный полукровка? Пёс немного виновато и очень нежно полизал Северному руку и потрусил к Рите. Сказать, что она посмотрела на сына победоносно, не сказать ничего.
– Предатель! – улыбнулся Северный. Хотя ему, признаться, стало немного грустно. Любимая женщина замуж за него не пожелала. И даже пёс им пренебрёг.
– Мальчик, домой! – скомандовала Рита.
Терьер-полукровка обернулся, посмотрел на Северного и жизнерадостно залаял: мол, пошли! Ты чего в подъезд не топаешь?
– О нет! Все вместе, под одной крышей? Уволь. Наше сосуществование – меня и Риты – на одной территории невыносимо. Ты ещё будешь иметь возможность в этом убедиться, на той самой даче, куда ты пришёл из ниоткуда, маленький смелый негодяй.
Слишком долго и настойчиво пёс его убеждать не стал и стремительной лохматой птичкой впорхнул в подъезд.
– Ему с Ритой будет лучше, – успокоила Алёна. – Кроме того, мне нравится её идея про «куда-то выехать». Ты любишь Крым?
Крым Северный любил безмерно. И в этом они с Алёной совпали. В общем, она выяснит, что да как у неё на работе. А Северный может взять небольшой отпуск. Как насчёт конца августа? Лучше в начале сентября? Ладно… Давай с начала и до конца того самого сентября. Он всё устроит. Как любимая относится к Балаклаве? Любимая любит Балаклаву? Он знал! Тогда он закажет прекрасный номер в одном уютнейшем гостевом доме, где у него прекрасная репутация. У гостевого дома замечательная хозяйка. В гостевом доме отменная кухня… Ну, он не будет забегать вперёд, Алёна сама всё увидит и узнает. Действительно, наверное, к лучшему, что пёс так воспылал к Рите.
Если мир с тобой так неожиданно во всём не соглашается, надо принять это как должное и не сопротивляться. Лохматый саквояж, лишь сутки проведя у Риты Бензопилы, предпочёл её? Ладно… Алёна не хочет замуж? Ладно… Сентябрь? Ладно… Домой сама и сама к тебе через неделю? Ладно…
«Мать-мать-мать!» – звонко ответило эхо внутреннего голоса!
И тут ещё чуть ли не всю неделю к нему по вечерам приезжал Соколов, напрочь лишая эти самые вечера флёра страдательной томности. Его, Северного, впервые девушка не любит до безумия, не желает босая за ним не то что в Сибирь – даже в респектабельную квартиру с видом на Гребной канал, а тут ему друг на уши падает и непонятно из-за чего ноет и ноет. И не понимает, что Северному не до того.
Соколов не понимал. И приезжал, и ныл, и плакался, и просил советов.
Что же такое случилось с добрым славным парнем Сеней? Да ничего особенного! Пункт первый: он хотел стать олигархом – и не стал.
– Сеня, ты ведёшь себя, как маленький мальчик! – говорил другу Северный. – Скажите на милость – он не стал олигархом! И что? У тебя вполне приличный доход. Upper middle, что называется. Чего же боле? Ты вкусно ешь, мягко спишь, модно одет, ездишь на дорогой хорошей машине… Так же вкусно, мягко и модно происходит с твоей женой и твоими детьми. Ты мотаешься по ресторанам и в заграницы. Сеня, чем ты недоволен? Тем, что в минуты роковые в виде пресловутых девяностых был ещё недостаточно взрослым, чтобы гонять по улице с пистолетиками? Так нет их уже давно. Тех, кто гонял по улицам с пистолетиками. Ты недоволен тем, что у тебя недостаточно ума на построение хитромудрых комбинаций, или тем, что ума достаточно, а к хитромудрым комбинациям по поводу нефти, газа и госзаков допуска нет? Нигде нишу не занял? Ни в игорном деле, ни в фэшн-индустрии, ни в шоу-бизнесе? Ну так на всё перечисленное таланты нужны и характер, как у Дональда Трампа вкупе с Коко Шанель. Но вряд ли ты был бы доволен башнями, замками, особняками и счетами в швейцарских банках, будь ты одинок и никем толком так и не любим… Так чем конкретно ты недоволен? Молись богу – это же именно у тебя, а не у меня, крест на пузе и Библия на прикроватной тумбочке; молись богу, что ты живёшь в относительно стабильное время. Потому что олигархические состояния не слишком одарёнными, а всего лишь умными, хитрыми и быстрыми людьми делаются в эпоху перемен. Теми из этих умных, хитрых и быстрых, кто выжил, Сеня. Малым процентом от того небольшого процента тех, кто выжил. Крошечным процентом. Что ты хотел? Родиться в период освоения Дикого Запада? Или году эдак в 1900-м? Ты хотел резать-убивать-воровать?
– Ну почему-у-у, – стонал Соколов совсем уж маленьким мальчиком, которому не досталось мороженого, – почему-у-у кто-то смог, а я – нет? Почему помянутая тобою Коко Шанель революцию в моде совершила, а я – н-е-е-ет!
– Наверное, потому, что ты не нищ, как исходно Коко Шанель, не облагодетельствован сиротством и не носишь сделанные из подручного материала шляпки.
– Да я не к тому… К тому, что я никаких и ни в чём революций не совершил! Я бездарь! Ничтожество! Неудачник! – продолжал завывать Семён Петрович, которого, похоже, покинуло не только чувство меры, но и чувство юмора.
– Сеня! – вздохнув, терпеливо продолжал Северный. – Напомню тебе, что я тоже не олигарх. Мало того, никогда им не буду. Смешно, но никогда и не хотел им стать. Мне вполне достаточно того, что я – более-менее обеспеченный обыватель. И в последнее время чаще более, чем менее. Я всегда отдавал, отдаю и буду отдавать себе отчёт в том, что мне не стать заоблачно богатым человеком. Я к этому не стремился. Денег должно быть ровно столько, сколько их должно быть на тот образ жизни, что ты выбираешь. Я свой выбрал и вполне доволен. Мне нужна качественная выпивка, но она качественна и не за десять тысяч долларов бутылка. Мне нужна хорошая, комфортная одежда, обувь, мебель и всякие прочие аксессуары человеческого бытия, но я не буду изо всех сил стараться заплатить не за материю, кожу, древесину или порцию бифштекса, а за бренд. Качество материала, кроя и строчки – да. Мягкость кожи, комфорт колодки – да. Пристойный дизайн и плотницкое искусство – да. Чистая скатерть и мастерская кухня – да. Бирка, марка, престиж – нет. Я не соревнуюсь. Я живу. Да, мой стакан мал, но я пью из своего стакана. Понимаешь? Мне нужно побережье Тихого океана, но мне не нужна вилла на побережье Тихого океана. Я доволен тем, что мне вполне хватит на билет и на плюс-минус комфортную гостиницу. Да и друзей у меня по всему миру хватает. Я люблю женщину и уверен, что и она любит меня. И я просто терпеливо жду. Жду не бездействуя. Но не бездействую я терпеливо. Улавливаешь мою мысль?.. Чего вдруг такие истерики? Ты вдруг понял, что пьёшь из пластикового стаканчика газированное вино, в то время как кто-то хлещет из хрустального бокала настоящее шампанское? И срочно затопал ножками: мол, и мне, и мне! И срочно, сейчас же!.. Никто тебе не внял, не налил; ты хочешь растоптать свой пластиковый стаканчик назло хрустальному бокалу и, отползя в угол, подыхать от жажды в надежде, что мир, опомнившись и устыдившись, принесёт тебе всё на пресловутом блюдечке с голубой каёмочкой? Спешу тебя огорчить, Семён Петрович, и хрустальному бокалу, и миру наплевать на трагедию пластикового стаканчика. Они даже не заметят, что ты усох в углу от обиды. Живи, Сеня. Работай. Упорно работай и с удовольствием живи. Тебе на что не хватает? Или ты думаешь, что, каким-то чудом умудрившись стать олигархом, ты будешь почивать на лаврах? Ну вот оно, ладно! Вот – случилось, произошло! И что, мой маленький хнычущий Сеня? Как ты себе представляешь своё олигархическое будущее? Блэк-джек, шлюхи, все дела? Окстись, Сеня! Ты минуты спокойной иметь не будешь… Впрочем, я тебя успокою: ты никогда не станешь олигархом.
Соколов от речей Северного начинал подвывать на манер хаски, внезапно посреди мирной московской квартиры вспомнившем о своей волчьей крови.
– Не станешь, не вой. И я не понимаю, что тут за горе такое. Великосветскости желаешь? Соколов, из тебя такой же аристократ, как и из небезызвестного господина Кокса[6]. Он, помнится, только обрадовался, когда всё вернулось на круги своя. Принадлежит тебе уютная парикмахерская? Вот и владей с удовольствием. А выше головы прыгнуть не пытайся.
– Это кто ещё такой, господин Кокс? – ревниво уточнил Сеня. – И какая ещё парикмахерская? Что ты вечно туману напускаешь?
– Кокс. Коукс-Коукс. Эх, Соколов, Соколов! Я всё время забываю, что ты – страшно необразованная, тёмная личность. Тебе будет стыдно в гостиных у олигархов. Они в последнее время очень подтянулись в смысле культурного развития. Начни своё триумфальное шествие к сияющим вершинам модных альпийских курортов с заучивания пары-тройки фамилий. Пушкин. Лермонтов. Шекспир. Теккерей. К слову – тоже Уильям. – И, немного помолчав, Северный добавил: – Хотя, похоже, баба у вас в семье вовсе не твоя «милая крошка» Леся.
Когда Соколов не понимал, о чём идёт речь, он только отмахивался.
Если быть честным, Семёну Петровичу не требовалось разумных доводов и дружеской беседы. И уж тем более сарказма, коим его щедро потчевал Всеволод Алексеевич. Соколову хотелось сочувствия. Бессмысленного пустого сочувствия и, возможно, разговоров-сплетен о том, что те, кто стали тем, кем стали, недостойны. В отличие от него, достойного господина Соколова. Но Северный ему не сочувствовал, не жалел и в сплетни, охи-ахи и беседы о судьбах нации не вступал. И Соколов ныл-выл ещё больше. Некоторые мальчики, когда они нуждаются в бессмысленном пустом сочувствии, становятся на порядок сопливей маленькой разобиженной девочки, недовольной, что её больной пальчик не так поцеловали, и выдумывающей страшные истории про бабая – для более выраженного утешительного фитбэка от няньки.
И Сеня под страшным секретом поведал Всеволоду Алексеевичу, что его очередной откат пошёл не по адресу и ему-де на этом основании грозят страшные санкции и вообще – рейдерский наезд. Он боится лететь в рабочую командировку, потому что уже видит, как его арестовывают прямо на паспортном контроле.
– Соколов, я примерно представляю себе, какой у тебя годовой доход. Для этого не надо быть налоговой полицией и иметь семь пядей во лбу. Соответственно представляю себе и возможный размер ушедшего «не тем» отката. Не смеши мои тапки. С таким же успехом можно представить себе рейдерский наезд на книжную лавку. Книжная лавка закроется сама по себе. Из-за нерентабельности. Из-за более мощного конкурента в виде сетевого книжного магазина по соседству. Из-за условий рынка – и никак иначе. Видимо, те медицинские прибамбасы, которыми ты торгуешь, есть по более низкой стоимости и непосредственно от производителя. И кому нужны нынче европейские, если есть дешёвые и не менее качественные китайские аналоги? Ну так плюнь, найди новое дело… Возможно, совсем другое новое дело. А про откат, друг мой, ты придумал, как мне кажется. Я знаю тебя давно и хорошо. Ты бы ещё придумал, что у тебя животик или зубик болит, чтобы папка Сева пожалел. Ну смешно же!
Соколов начинал клясться, что не придумал, и ныть, что ужас-ужас-ужас, бизнес рушится. В общем, бегал по кругу и стал со всей серьёзностью настаивать на пункте втором: его арестуют, бизнес отберут.
– Ладно! – Северный закурил и подлил себе и другу. – Ладно. Представим самое худшее. Добро пожаловать в старую добрую психодраму, так сказать. Купил ты себе билетик на самолётик до каких-нибудь тёплых островов, и вот прямо в аэропорту – маски-шоу, все дела. Повязали господина Соколова, стали именовать его гражданином и закинули в обезьянник без особых объяснений причин, без мыла, без зубной щётки и – что в твоём случае куда фатальнее – без сигарет. Продержали там семьдесят два часа без всего вышеизложенного, а после означенного времени к гражданину Соколову пришёл господин N и предложил переписать фирму на него. Или на господина NN. Или предложил слияние твоей конторы с ООО «Ромашка», причём за слияние гражданин Соколов получит очень многое и сразу – например, возможность сразу после подписания бумаг снова именоваться господином и свободно идти на все четыре стороны. Заметь: никто тебя не бьёт, не те времена. Всё вежливо и корректно, хотя подчёркнуто сухо и без коньяка – обмыть сделку. Ты понимаешь тем не менее, что бумаги, тебе предложенные, подписать надо. И подписываешь. Тебя выпускают на свободу. И что, Соколов? Ты жив, ты здоров. Ты свободен. Ты можешь начать заново всё, что твоей душеньке угодно. Жена тебя прокормит…
И тут нарисовывался третий пункт «жалобного воя» – жена. Леся не обращает на него внимания. Он по вечерам сидит у телевизора и ждёт её, а она занимается детьми…
– Ну ты и дурак! – обрывал его Северный. – Действительно, как же ещё обратить на себя внимание жены, как не сидением под телевизором, пока она занимается с пятерыми детьми? Действительно, какая бессердечная женщина! И тебе бизнес-леди, и тебе мамка-нянька – и всё без единой жалобы, только тёмные круги под глазами всё глубже. Ты когда ей последний раз цветы дарил не на день рождения и не на Восьмое марта, чтоб оно уже было здорово?! Когда просто так хоть что-то для неё делал? Кофе в постель подавал? Ты вполне можешь устроить ей какое-нибудь «ревю выходного дня» – и не надо начинать с заграниц. Оставьте детей с няньками или бабушками – и с пятницы до воскресенья вояж в подмосковный санаторий – для начала…
Были и четвёртые, и пятые, и шестые, и седьмые, и ещё масса пунктов. Здоровье, фигура, дети не гении, папа не так воспитывал, мама не того хотела, бабушка перекармливала… В какой-то момент Северный просто предложил прилечь на пол и покачать пресс. Соколов сдох после тридцати раз. Покраснел, задышал, как астматик, вспотел и грохнулся головой об ковёр. Северный остановился на третьей сотне, пульс его был вполне стабилен, не говоря уже о нормальном цвете кожных покровов.
– В общем, так, друг мой. Пока ещё друг… Всё в твоих руках. Если и пример с брюшным прессом для тебя не показателен, то мне остаётся пустить в ход последнее ментальное упражнение. Соколов, представь, что у тебя внезапно умерла вся семья. Ненавистная тебе нынче Леська. И все негениальные, не оправдавшие твоих ожиданий дети – хотя я не понимаю, о какой гениальности или негениальности пока может идти речь в их юном возрасте. Погибли в автокатастрофе. Все скопом. Всех их скопом прирезал маньяк. Что будут значить все твои надуманные стенания по сравнению с этим?
– Я… даже… – пыхтел с пола Семён Петрович, обливаясь потом. – Даже… ых… не… даже… представлять… Ты совсем… ненор-маль-ный-ых?!
– Я-то нормальный, – Северный пружинисто вскочил с ковра. – И ты нормальный, Сеня. Просто ты ленивый и безответственный. И на фоне твоей лени и безответственности тебя накрыло кризисом среднего возраста. Кризисом этим, к слову, накрывает только тех, кому нечем заняться. Видимо, тебе нечем заняться. Я не понимаю, куда делся тот светлый, энергичный и добрый мальчик, которым ты был, Соколов. Но это не моя проблема. Я дружил с другим человеком. А с тем, что потеет у меня сейчас на ковре, я брезгую дружить. Я не психолог, Соколов. Я судмедэксперт. За правдой – да, это ко мне. И даже просто поговорить – это к другу, безусловно. Но «просто разговоры» стали принимать непонятные для меня формы и, что самое главное, абсолютно лишились смысла. Ты, если говорить просто и доступно, закис. Зажрался и закис. Зажрался, обленился и закис. На выход, Семён Петрович.
И Северный резко ограничил контакты с другом.
Глава пятая
Алёна не понимала, как Северный не понимает… Нет, не так. Всё не так. Как так вдруг? Жила себе сама. Привыкла. Получала удовольствие от жизни. И ничего не хотела менять… И это тоже неправда. Нет такой женщины, которая ничего не хочет менять. Тем более нет такой женщины, которая не хочет поменять одиночество на любовь.
Но Алёна Дмитриевна Соловецкая уже давно привыкла к своему одиночеству. Ей было комфортно в своём одиночестве. Иногда тоскливо, но очень редко – в междуроманье. А перерывы между романами у Алёны были небольшие. Она любила мужчин. Мужчины любили её. Что бы там ни говорили, но приличные самцы с пристойным доходом предпочитают красивых самок. Мало кто ищет себе женщину для душевной близости. Враньё всё это. Мужчинам душевная близость вообще не нужна. Разве что на краю могилы. На краю могилы – да! – и любая жена сгодится. Страшненьких любовниц заводят только нищие мужичонки. Чаще всего не по своей инициативе, потому что женщине в большинстве случаев, в отличие от мужчины, душевная близость как раз нужна. Необходима! Хотя бы имитация. А нищий мужичонка – любой! – охотно предпочёл бы неиссякаемый источник халявного пива и бесплатной рыбы без приложения поношенной проблемами и опухшей от нелюбви средневозрастной бабёнки. Но поскольку у бабёнки водятся пиво и рыба в обмен на пару нехитрых телодвижений – ничего не поделаешь. Ох, сколько раз Алёна Дмитриевна и в Москве, и здесь, в Ульяновке, наблюдала «женские бои в грязи» (и в переносном, и зачастую в прямом смыслах) из-за совершенно недостойных субъектов, малопривлекательных по всем параметрам. Медсёстры и санитарки этим частенько грешили. Впрочем, и «врачихи» в стороне не оставались. Ну уж нет, увольте! Было бы за что… Кстати, как это ни парадоксально, самый вшивый мужичонка ни капли не сомневался в своей неотразимости. Женщины сами виноваты. Вечное стремление к патологическому самоуничижению. Была у неё приятельница, могущая часами восторженно рассказывать, как очередной её ухажёр подарил букет цветов и в ресторан сводил.
– Ну и? Подумаешь, какой подвиг! Ты чего так взахлёб заходишься? – уточняла Соловецкая у своей ровесницы, разменявшей троих мужей (все трое – как на подбор: диванное приложение к телевизору, регулярно подчистую опорожнявшее щедро затариваемый приятельницей холодильник). – Букет и ресторан – это нижняя граница нормы. Нижняя, понимаешь? Ещё чуть-чуть, и ты будешь радоваться тому, что тебе стакан воды не пожалели из крана налить.
Приятельница обижалась. Обижались все приятельницы. Потому и не было у Алёны ни подруг, ни даже приятельниц. Потому что подруга-приятельница должна уметь выслушать, поахать от восторга или поохать от возмущения, разобрать поведение на предмет «чтобы это могло значить» и так далее, причём в любом женском возрасте, а не только в розово-голубом отрочестве. Соловецкая же резала правду-матку. Да и некогда ей было лясы точить. Работа. Дочь. Мужа нет. Нет – и не надо. Потому что все более-менее достойные мужчины заняты, как правило. А на поиск исключений не было ни времени, ни сил. С двадцати до сорока лет тот, кого она могла бы полюбить, так и не встретился. Хотя влюблялась она регулярно. Всё-таки спать с мужчиной, не будучи в него хотя бы влюблённой, – это моветон. Но даже влюбляться она могла в более-менее достойных. А все достойные – см. выше – уже заняты. Замкнутый круг. Можно подумать, что круг каким-то другим бывает! И не было ни сил, ни – что важнее – желания его разрывать. Потому что разорванный круг – уже не круг, а кривая линия. А куда та кривая вывезет – бабушка надвое сказала.
Да-да, у подавляющего большинства её мужчин были жёны, точнее сказать, у всех. Мимолётные романы с неженатыми не в счёт. Как только она чувствовала, что свободный от уз Гименея кавалер может предложить руку и сердце, моментально прекращала отношения. Не хотелось ничего и ни с кем «строить». С женатыми мужиками как-то надёжнее, как это ни парадоксально. Долгосрочные романы с ними стабильнее, честней и уютнее. Так что формат «красивая баба – небедный мужик» госпожу Соловецкую более чем устраивал. Жёны у небедных мужиков были, как правило, уже хорошо поношенные матери семейств. Редко у какой женщины, как это ни прискорбно, хватает силы воли на поддержание своей красоты. Даже когда денег с избытком. Жена последнего любовника – того самого, преподнёсшего ей «Вранглер» в надежде на то, что Алёна «перебесится» и вернётся, – ярчайший тому пример. Разумеется, с самого начала было ясно, что разводиться с женой он не собирается. Это Алёну в силу приобретённого опытным путём мировоззрения вполне устраивало. В какой-то момент он даже рассердился (под хороший градус), что она ничего подобного ни разу и не потребовала. (Что лишний раз свидетельствует, что душевная близость мужчинам ни к чему, а вот азарт – жизненно необходим.) Странно, но она никогда – даже если испытывала что-то похожее если не на любовь, то на более чем пылкую влюблённость и временами сильнейшую страсть – не ревновала своих мужчин к их законным жёнам. Даже пыталась себя накручивать, но… ничего не получалось.
С женой последнего Алёна Дмитриевна была знакома. Как-то раз он пригласил её на шумную, богатую корпоративную вечеринку, ежегодно устраиваемую компанией, совладельцем которой и был её любовник. И – надо же! – на вечеринке была его жена. Очень милая женщина и достаточно умная. Со следами былой красоты на лице, что называется. Никакой иронии, кстати. Жена любовника до сих пор выглядела породистой бабой. Но уже именно что бабой. Наверняка когда-то она была ослепительно хороша. Вероятно, четверть века назад, увидев свою будущую жену прошлый (уже!) любовник Алёны Дмитриевны застыл, ошарашенный, и у него непроизвольно вырвалось совершенно искреннее: «Какая красивая!» Жена родила ему двоих детей, раздалась, отекла, утратила чёткость линий и упругость форм. Но даже не это главное. Можно иметь сколько угодно морщин – и лучиться, быть счастливой. Взять хотя бы Маргариту Пименовну! Вовсе не диеты и даже не энергичность молодят Риту Бензопилу. Маргарита Пименовна была счастлива тем самым единственным для женщины – мужчиной. Была и осталась. В её жизни это было, и было непреходящим. Константой. Было и осталось. И тут, как это ни кощунственно, неважно, что Алексей Всеволодович умер. Маргарита Пименовна была для него единственной любимой женщиной. А жена последнего любовника Алёны Дмитриевны единственной любимой женщиной для него не была. Так, одной из… пусть даже и венчающим пирамиду, но всего лишь одним из камней в кладке. Можно сколько угодно судить-рядить, кто виноват и что не сделано, говорить о психологических и физиологических особенностях мужчин и женщин, радостях и горестях долгих браков и прочем подобном. Но факт того, что жена любовника несчастна, – от всех этих разумных, правильных, взвешенных рассуждений «на тему», стратегически выверенных и тактически взвешенных преодолений – меньше фактом не станет. Выпив рюмку-другую на той вечеринке, женщины развязали языки и… Нет, ничего такого! Они болтали обо всём на свете. Жена любовника Алёны Дмитриевны рассказала ей чуть не всю свою жизнь с момента встречи с будущим мужем. Вспоминала, как он стоял перед ней на коленях, называл богиней. С какой малости начинался его бизнес. На чём он ездил и в чём ходил. Если она и догадывалась о статусе Алёны Дмитриевны, то была слишком хорошей актрисой. Потому что всё говорилось искренне. После третьей-четвёртой рюмки жена любовника расчувствовалась и чуть всплакнула, рассказывая о том, как он отдалялся. И отдалился. Нет-нет, вы не подумайте чего! Всё прекрасно и удивительно! Детей любит, балует. Даже слишком балует. И её любит – работать в какой-то момент запретил. Денег стало более чем достаточно. И слишком достаточно. Она давно может позволить себе всё, что угодно, и чуть-чуть больше. Вот только вернулась из Парижа. Гуляла? Да она по тому Парижу уже нагулялась до икоты! В клинике она лежала. В косметологической. Подтяжку делала. И всякое такое, ну процедуры-маски-обёртывания-массажи… Мало ли хороших процедур. Липосакция, например. После пятой рюмки жена любовника плакалась уже не на мужа, а на младшую дочь. Няню почитает больше матери. Всё ей рассказывает. «А у вас есть дети?» – «Да, дочь. Уже взрослая». – «Она с вами делилась?» – «У неё альтернативы в виде няни не было. Она до сих пор делится. Надеюсь и впредь её не подвести». В общем, жизнь удалась у женщины, а заняться и нечем. Нормальные жёны богатых давно по Франциям-Италиям-Америкам сидят или сами в бизнес играются. Отчего бы и не поиграться с гарантированной поддержкой и, значит, с гарантированным же успехом. Молодцы бабы! Но она мужа не оставит. В нём вся её жизнь. Да и… «За ним глаз да глаз, если вы понимаете…» О, Алёна понимала! К седьмой рюмке муж-любовник подошёл к столику, где заседали дамы, и очень грубо сказал жене: «Тебе уже хватит! Я шофёра вызвал». Жена спросила: «Когда ты будешь?» – «В пятницу!» – зло бросил он жене. Вечеринка проводилась в субботу. Жена побагровела, поднялась и побитой собакой, украдкой оборачиваясь, вышла из зала. Это унизительно – присутствовать при унижении другого. Но унижают только того, кто позволяет себя унижать.
Смешно. Тут бы со своими чувствами к Всеволоду Алексеевичу определиться. А она вспоминает – ладно бы о бывшем любовнике! – о жене бывшего любовника. Это такой сложный способ – разъять природу счастья и несчастья! Счастье не труп. Начнёшь препарировать – умрёт. Потому Алёна и не слишком размышляет о Северном. Уж лучше о жене бывшего любовника подумать. Там уже препарировать нечего. Всё давно сгнило. Не жена сгнила. Жена всего лишь постарела. Счастье сгнило. Можно было бы сказать: «Её счастье сгнило». Но это было бы неверно. Счастье бывает или «их», или испускает дух. А тела у счастья нет. Нечему гнить. Есть. Нет. Или есть, или нет. А дальше уже всё разжёвано до нас: живут по инерции, из страха остаться в одиночестве, «ради детей». Ну и ещё, конечно же, потому что «совместно нажитое». Последняя – самая мерзкая из причин, самая кабальная для женщин, которым работать запретили. Потому что куда и как женщине в полтинник, потерявшей специальность, выпавшей из всех профессиональных обойм? Привыкшей к Шанель на бюджетные хлеба не хочется. Так что идти некуда. Разве что в суд… Хотя как это – «работать запретил»? Это хорошее оправдание собственной лени. Лени телесной и, что значительно хуже, лени душевной.
После той вечеринки Алёна Дмитриевна объявила своему любовнику, мол: милый-дорогой, всё было очень вкусно, всем спасибо, все свободны. Он так ничего и не понял. Кричал, что жена для него ничего не значит, что она давно уже просто-напросто номинальная жена. Не объяснять же умному, успешному мужику, что вот это-то как раз и очень плохо, что жена для тебя ничего не значит. Совсем в ступор мужика загнать можно. Неплохой мужик, пусть живёт безмятежно. Юных алчных и не очень дев на его век хватит с лихвой.
Между романами Алёна Дмитриевна всегда брала тайм-аут и никогда не бросалась в первые попавшиеся подходящие объятия. А тут – Северный. И всё так стремительно. Молниеносно. Прогулки, совместные ужины, койка. Бац – предложение руки и сердца. Да она никогда замужем не была! Не знает она, Алёна Дмитриевна Соловецкая, как там оно, в этих замужествах! Климат, атмосфера, как там меняется насыщение артериальной крови кислородом?..
Прежде, если она куда-то уезжала, так она уезжала. Никакой связи с любовниками. Так повелось ещё с тех пор, как дочь была маленькая. Дочь и любовники не смешиваются – эта заповедь Алёной Дмитриевной почиталась посерьёзней «не убий». Слишком хорошо она помнила, каково это – менять пап; спасибо матушке. Давно что-то не звонила из своего очередного замужества. Ну, жив немец-курилка, подцепленный неувядающей маман в Египте, – и то хорошо. Ах, мама, мама! Что же ты не передала мне ген бесшабашной бездумности и эгоистичной беззаботности?..
Дочь и любовники не смешивались. Связи с отдыха никакой не было. А тут? Как девчонка, писала Северному из Калифорнии глупые, многословные письма. Скучала. С подругой – есть-таки подруга! Может, потому и подруга, что на другой стороне глобуса – обсуждала постоянно. В эйфорию какую-то впала, как малолетняя дурочка. Алину с ним познакомила, хотя без этого можно было обойтись. Дочь, конечно же, уже взрослая, но… Вроде никаких «но» нет, если рассудить здраво.
Здравое рассуждение: Всеволод Алексеевич Северный красив, образован, умён (и остроумен! – что немаловажно), обаятелен, обеспечен, что называется с ч/ю и без м/п; хорош в постели, нежен, заботлив и ласков и вне её; уважаемый человек… Ну и так далее.
Иррациональные эмоции: он безумно нравится Алёне Дмитриевне; он абсолютно её мужчина – чувство кожи не врёт.
Вопрос: так какого же рожна? Почему ей так страшно сделать то, что ежедневно делают миллионы других людей? А именно – поставить печать в паспорте. Она настолько привыкла к своей no man’s land[7] – крылатое выражение, контекстно забавное и своим буквальным переводом, что неспособна не только выйти за него замуж, но даже пустить его к себе в дом? Чушь несусветная! Глупость какая-то! Что она, в самом деле, как маленькая?! Вот сейчас она позвонит ему и…
Алёна Дмитриевна взяла телефон… И, так и не набрав номер, осторожно положила трубку и даже выключила. Потом снова включила. Работа. Пока ещё есть работа. Главврач отпуск за свой счёт подмахнул на весь сентябрь. Всё равно плановая помывка, вернее, ремонт, после которого, как он шепнул ей по секрету, Ульяновский родильный дом уже не откроется. Никогда. Да и ремонта никакого не будет. Смета не утверждена, но распоряжение закрываться имеется. Ищите работу, Алёна Дмитриевна. Спасибо. Вы были отличным нач-медом.
И что делать? Согласиться выйти замуж именно сейчас? И всю жизнь она будет думать, что к такому решению подтолкнул её ещё один страх – страх безденежья. И совершенно неважно, что по этому поводу будет думать он. Скорее всего ничего не будет думать. А расскажи она ему о таких своих мыслях – возмутится совершенно искренне.
А как же дочь? Не будет же Алёна просить у него денег на не его дочь.
А если он захочет детей? Своих детей. Ей что, рожать на старости лет? Ей – сорок. Ему – пятьдесят. Вспоминается американская комедия «Отец невесты». «Мы даже сможем увидеть, как наш ребёнок пойдёт в колледж! Если мы ещё будем видеть…»
Сплошные «а как же?..» и «а если?..» на фоне сумасшедшего, ничем не обоснованного желания немедленно выскочить за этого чёртова чудесного, замечательного Всеволода Алексеевича Северного замуж. Алёна вся тает и млеет, как его видит. Иронизирует, а сама так и смотрела бы на него, открыв рот. Так и шла бы, как крыса за дудочкой Нильса.
Раньше за неимением лучшего она довольствовалась лучшим из имеющегося. Но выбор мужчин для неё всегда – всегда после отца её дочери – был делом очень осознанным, взвешенным. И вовсе не в какой-то там корысти дело – денег у мужчин она никогда не брала. Но первый опыт был настолько… Господи, то когда было?! Давно пора уже забыть… Нет, никогда она не забудет «то, когда». Хорошо, что дочь её – Алёнин фенотипический слепок. Иди-знай, как и что она чувствовала бы, будь Алина похожа на своего отца. Отец – тут слишком громкое слово. Биологического соучастника. Неужели именно он так напугал? Это же маразм – всю жизнь зависеть от чувства боли, страха, чувства обиды… зависеть от сомнений. Уж лучше ещё раз ошибиться! Уж лучше честно ошибаться хотя бы раз в двадцать лет, чем всю жизнь выстраивать безошибочные, но недолговечные комбинации.
Алёна Дмитриевна схватила телефон и набрала Северного.
– Севка, я, скорее всего, выйду за тебя замуж, если ты не хочешь просто так! Но только твоя мама права про поездку. Я выйду за тебя замуж после поездки. Если ты сам не передумаешь. Со мной очень неудобно жить.
– Да, я не хочу «просто так». Я с тобой не могу «просто так». Здравствуй, Алёна. – Всеволод Алексеевич был чуть серьёзен, чуть ироничен. Даже всего лишь голос его успокаивал. Ей становилось тепло и хорошо. Проблемы, ситуации – «а если», «а как же» – уходили и растворялись. Хотелось, чтобы он был рядом. Чтобы сидел рядом и говорил, говорил… – Алёна, можно, я к тебе приеду сейчас? – сдержанно поинтересовался Северный.
– Нет!.. – Алёна Дмитриевна набрала побольше воздуху и выпалила: – Я не хочу, чтобы ты ко мне приезжал, потому что у меня давно не стрижен газон. Потому что давно пора покрасить забор. Потому что надо отрезать кучу сухих веток берёзам и соснам. Потому что вчера сломался колодезный насос и перестал загораться сенсорный фонарь на веранде. Потому что картину уже полгода надо повесить. И потому что женщине очень тяжело жить одной. И потому что женщина, живущая одна, – она и есть настоящий мужчина. А на все эти звонки работникам и специалистам не хватает то времени, то денег, то сил!.. И потому что мне стыдно. И потому что мне очень хочется, чтобы ты приехал. И мне стыдно за то, что стыдно. И за то, что я люблю тебя, кажется, гораздо больше, чем свою no man’s land, и боюсь этой слишком сильной любви. Я думала, что замечательно живу и никто мне не нужен. И что «любовник-любовница» – лучшая форма отношений между мужчиной и женщиной. Женщине это позволяет как можно дольше оставаться в форме. Мужчина дольше любит женщину, которая не мозолит глаза своим неустанным старением, своим нытьём на бытовые и душевные темы. Я настолько втайне от себя мечтала о самой обыкновенной любви и самом обыкновенном браке, проистекающем из подобной любви, что тайна мумифицировалась. Мумифицировалась внутри меня и не беспокоила. А ты – ты стал тем самым пусковым механизмом, и мумифицированная тайна нагноилась и отравила меня. И мне больно! Мне больно, Северный, мне очень больно и страшно!.. – Она даже не замечала, что кричит и плачет.
– Алёнушка, стакан-другой премедикации тебе не повредит, – мягко прервал её Всеволод Алексеевич. – Хирург уже выезжает. Разворачивай операционную! В смысле – стол, постель и газонокосилку. Мы вырежем нагноившуюся тайну, и твоя нежная детская душа больше никогда не будет болеть!
Всё-таки профдеформация имеет место быть! Тот ещё образчик любовной лирики: разговор акушера-гинеколога с судмедэкспертом.
Алёна рассмеялась сквозь слёзы.
– И тебя не будет раздражать стоящая у стеночки картина и перегоревшая лампочка? И то, что у меня из-за этого дурацкого насоса нет горячей воды? Да и холодная – только в вёдрах из того самого колодца через дорогу, которым я пугала Риту?.. Но у меня приличный домик и замечательный интерьер! – в ней проснулась красивая женщина, привыкшая быть во всеоружии.
– Алёна, живи ты в собачьей конуре! Меня ничего не будет раздражать. Я люблю тебя безусловно. Даже если ты не выйдешь за меня замуж, я буду любить тебя, терпеливо, прилежно и смиренно. Я не знаю, почему так получилось, и знать не хочу. Не интересуют ни этиология, ни патогенез. Впервые в жизни не интересуют анализ и логика. Я люблю тебя всю. Люблю навсегда. Говорят, у людей это большая редкость и подавляющее большинство умирают, так и не познав… Ещё говорят: это химия. Об этом все говорят. Пусть говорят. А я – люблю и буду любить…
– Приезжай!
– Уже еду.
– Ты же не знаешь мой адрес!
– Мне достаточно направления. – Он опять стал чуточку насмешлив. Почувствовав, что её отпустила спазматическая путаница опыта, мыслей, чувств и переживаний, он позволил себе быть чуть ироничным. – Я найду тебя по запаху!.. Шучу-шучу. Алёна, я же судмедэкперт. Это что-то среднее между санитаром леса и комиссаром Мегрэ. Я давно знаю твой адрес.
– Почему же ты до сих пор не ехал?!
– На ночь я расскажу тебе сказку про Ивана-дурака, ошибочно записанного в метрике царевичем. Помнится, он был любителем без спросу палить лягушачьи шкурки в печи. Закончилось всё, конечно же, хорошо. Но я не люблю зря тратить драгоценное время: я профессионал.
Глава шестая
Ровно месяц спустя Алёна Дмитриевна и Всеволод Алексеевич сидели на простор-ном балконе мансарды одного милого гостевого дома в Балаклаве.
Была поздняя ночь. Густая, южная ночь, иногда даже в сентябре не приносящая прохлады. Но, слава богу, сегодня дул лёгкий ветерок, мерцала бухта – рукой подать! Алёна уже приняла душ, и настроение её немного улучшилось. Последние сутки, признаться честно, не слишком задались.
Сперва они чуть не опоздали на самолёт. Из-за пробок. Вина целиком и полностью лежала на Северном. Алёна настаивала на метро и аэроэкспрессе. Но Всеволод Алексеевич с упорством, достойным лучшего применения, настоял на машине, причём на своей: мол, комфортнее, привычней. «Дефендер», конечно, лучший товарищ и брат во многих ситуациях, но только не в утренних московских пробках первых чисел сентября. Даже на такси не согласился, хотя Алёна настаивала на извозчике как альтернативе общественному транспорту, к которому Северный так нетерпим. И к общественному транспорту, и к массовому пользованию.
– Ты что, олигарх? – взвилась Алёна. – Ты упёртый осёл! Ты мне что, пыль в глаза пускаешь? В этом нет никакой необходимости. Насколько я помню, стоянка в аэропорту, мягко скажем, недёшева. А нас не будет почти месяц. Это выйдет… – она смешно пошевелила губами, – почти тысяча долларов! Лучше бы нашей больничке перечислил! Богатей хренов!
– Нет, Алёнушка. Не олигарх. И никогда им не стану! – смеялся Всеволод Алексеевич. – Но могу себе позволить без особого ущерба для состояния лицевого счёта оплатить стоянку. Потому что хочу, чтобы моя любимая женщина имела возможность с комфортом сидеть, как ей удобно, например задрав ноги, выпивать, не таясь, и курить. Последнее не во всех такси разрешено. Даже если вызвать их так называемый представительский класс и заранее обговорить, что курящий. Но ноги там не задерёшь.
– Моя покойная бабка тебя бы высекла за подобное транжирство!
– Алёна, ну на что ещё тратить деньги, как не на удовольствие и удобство себе, любимым. Чулок набивать? Вкладывать? Делец из меня никакой, тут тебе с мужчиной не повезло. Есть на жизнь, и на жизнь приличную. Зарабатываю – и хорошо. Где бы урвать покрупномасштабнее – никогда не думал и думать не буду. А вот о том, чтобы заработать столько, чтобы с удовольствием потратить – думал, думаю и всегда буду думать. Так что не волнуйся за будущее и не считай текущее. Тем более что к устному счёту ты явно неспособна!
– Ладно, всё-всё! Не буду строить из себя Гобсека. Ты ещё подумаешь, что я скупа. И больше не предложишь выйти за тебя замуж.
– Не подумаю. И не подумаю больше не предлагать! Это я буду делать до тех самых пор, пока ты не согласишься!
Поехали. Ну как – поехали… Ездой это можно было назвать с большой натяжкой. Хотя выехали с большим временным люфтом на регистрацию, досмотры, дьюти-фри и кофе выпить. К регистрационной стойке поднеслись взмокшие, ровно за три минуты до окончания регистрации. Благо багажа у них с собой не было – только ручная кладь. И… ещё двенадцать часов сидели в здании аэропорта.
Потому что рейс переносили и переносили, не объясняя причин. Первое время представители украинской авиакомпании вещали о туманных погодных условиях. Но хохлы-гастарбайтеры, летящие домой, звонили жёнам, и жёны заверяли их, что во всём Крыму, включая Симферополь, вовсю сияет солнце. Впрочем, как почти всегда, кроме разве что ночи.
Двенадцать часов в здании аэропорта – то ещё удовольствие! Все зарегистрировались. Пересекли границу – вуаля, и печать в паспорте имеется. Прошли таможню… И куда теперь? Никуда не рыпнешься. В зальчике для бизнес-класса курить нельзя. Курить можно в задымлённом помещении или в одном из углов очень дорогого кабачка, именующего себя пабом. Паб в Домодедове. Угу. Пирожковая в Эдинбурге. Северному удалось занять место в курящей зоне. За соседним столиком сидела компания уже сильно нагретых спиртным украинских граждан. Они возмущались и возмущались. Возмущались и возмущались. Об одном и том же – по кругу. Алёна, подслушивая их незамысловатые разговоры, хихикала, затем стала раздражаться и даже злиться. А затем один из красномордых украинцев стал строить ей глазки. Тут уж расхохотался Северный. Кажется, авиакомпания даже окармливала своих задержанных «пациентов» в связи с задержкой. И предлагала «прохладительные напитки». Прохладительные напитки оказались простой водой с привкусом пластиковой бутылки. Кормёжка представляла собой фольгированный пакет со слипшимся рисом. Это всё доложили с соседнего столика. Потому что рачительные мужики хоть и напивались в кабаке, но за «положенным!» ходили исправно, хоть и слегка пошатываясь. Наконец, ближе к ночи объявили, что «командир экипажа принял решение лететь, несмотря на погодные условия и техническое состояние самолёта». Ну, с погодными условиями ладно – может, не любит парень летать днём, солнце глаза слепит. А вот «техническое состояние самолёта» насторожило Алёну Дмитриевну и Всеволода Алексеевича. Большей части пассажиров было по известной причине уже всё равно. Стюардессы сгоняли всех к выходу, что было не так-то и легко. Несколько возвращающихся на независимую родину мужиков плотно засели в туалете: липкий рис был смешан с несвежей рыбой.
– Будь я одна или не с тобой, я страшно злилась бы и скандалила! – рассмеялась Алёна Дмитриевна. – Наверное, я тебя люблю…
– Ты так забавно это говоришь – «я тебя люблю», как будто пробуешь на вкус совершенно новый для тебя продукт или как научающийся устной речи глухонемой.
– Но всё-таки говорю!
– Забавное совпадение, – сказал он, помолчав. – Приблизительно так же задержали рейс пять лет назад, когда я впервые обнаружил в Балаклаве заведение Маргариты Павловны. И вот я снова просиживаю штаны в аэропорту. Но не один, а с тобой. По тому же марш-руту, в том же аэропорту – но с тобой. Олеся Александровна, жена нашего внезапно обезумевшего друга, нашла бы это знаковым. Она у нас большая любительница эзотерики. Что больше шло бы экзальтированной ленивице, никак не подходит Леськиному бизнесовому складу ума и по-крестьянски рачительному характеру.
– А Дон Хуан как же? Фабрика швейная, все дела. В перерывах между «я курил тебя!», разумеется.
– Не знал, что ты читала Кастанеду!
– Хо-хо! – Эллочкой-людоедкой сгримасничала Алёна. – Ну не курить же его, в самом деле! И не грызть, как уже не твой Мальчик!
– Не напоминай!
– Не выносишь предательств?
– Он не предатель.
– Он же бросил тебя ради Риты.
– Он? Ты слишком плохого мнения о собаках. Лохматый чемодан просто остался ухаживать за старейшиной стаи, пока молодые волки гоняют за добычей.
– Ты его не очеловечиваешь? – Алёна лукаво прищурилась. – Ты, оказывается, сентиментален, Северный!
– Да. Я сентиментален, как любой жёсткий человек. Но как раз я не очеловечиваю пса! – Всеволод Алексеевич шутливо щёлкнул Алёну по носу. – Потому что предательство свойственно как раз людям. А собакам – нюх. Чутьё. Давай, вываливай, что у тебя там по твоей человеческой женской жизни с предательством не так и где и как тебя чутьё подвело? – Он стал серьёзен.
Иногда всё, что нужно для человека, чтобы стать свободнее, – это возможность выговориться. Особенно если лет двадцать этот человек кое о чём молчал.
За эти двенадцать часов в аэропорту Соловецкая вывалила на Северного всю свою жизнь. Чуть ли не в мельчайших подробностях. От и до. Она пила и говорила. Говорила и пила. И снова говорила. Понимая, что разумная взрослая женщина, собирающаяся замуж, не должна столько и такого говорить своему… Кому своему? жениху? будущему мужу? Таковой мужской статус она тоже никак не могла на себя примерить. И снова вываливала на Всеволода Алексеевича всё. О маме, о бабушке. О первой любви. О том, как смешно в неё был влюблён их общий друг Сеня Соколов и даже, помнится, хотел сделать её честной женщиной[8]. И снова о первой любви. Ну не любви, конечно же. Страсти, влюблённости. Но это теперь. С высоты, так сказать, прожитых лет. А тогда… Она молола и не могла остановиться. Если двадцать лет не говорить о всяком таком… важном… На двенадцать часов беспрерывного трёпа обязательно наберётся.
Соловецкая вываливала на Северного такие детали, что любой другой давно психанул бы. Но Всеволод Алексеевич только слушал. Внимательно. Нежно. Осторожно. Боясь спугнуть. И гладил Алёну по щеке. И целовал ей руки. И называл её ласковыми словечками. Алёне Дмитриевне давно не было так хорошо, спокойно и беззаботно. Точнее сказать, не было никогда. Казалось, бог (природа? судьба? случайность?) решил щедро вознаградить её за сорокалетнее отсутствие надёжного мужского плеча и выдать, наконец, и мужа, и брата, и отца, и даже, пожалуй, дедушку в одном флаконе. Плохое слово – казалось. А вдруг именно что казалось… и завтра он опомнится, переспит с рассказанным ночь, переживёт день и поступит, как любой мужик? Как поступают любые мужики? О, даже самые лучшие из них щедро одаривают своими собственными подробностями взамен. И/или тычут в глаза твоим выболтанным.
Откровенность – это плохо.
Излишняя откровенность – ещё и глупо.
Безграничная откровенность есть нападение и является лучшей тактикой защиты.
Алёна боялась. Боялась любви. А на нелюбовь уже не было ни времени, ни сил, ни – что важнее – желания. Так что если это любовь – съест не подавившись и переварит без остатка. А если нелюбовь – то и не надо, бога ради!
У Северного был крепкий пищеварительный тракт… Тьфу ты! В смысле – психика.
Два часа перелёта тоже были не самые приятные. Стюардессы не то в лёгком хмелю, не то в возбуждённом всеми перипетиями состоянии разнесли положенную еду. А пассажиры гомонили и гоняли туда-сюда по салону, не обращая внимания на «классовость» занавесочек. От храпа одного из возвращавшихся на родину вибрировал весь самолёт. Возможно, огромная летательная машина вибрировала по другим причинам. Но было приятнее думать, что от храпа. И вовсе не хотелось размышлять на тему «командир экипажа принял решение, невзирая на…». Чёрт его знает, на что он там в самом деле не взирал.
Таможенный контроль прошли без особых проблем.
Выбирая таксиста, не капризничали. Хотя одна бодрая старушка буквально избила одного из водил своей торбой. За рвачество. Поделом. Автобусы ночью не ходят, и шакалы на колёсах задирают такие цены, что старушку понять можно. Двенадцать часов просидев в одном аэропорту, дожидаться рассвета (и значит, рейсового автобуса) не очень хочется. Алёна пыталась было толкануть какую-то исполненную язвительности остросоциальную речь, но Северный схватил её за руку и впихнул на заднее сиденье более-менее комфортабельной телеги. Неизвестно, как это получилось, но когда автомобиль рванул с места одновременно с выкриком шофёра «Курить нельзя!», Соловецкая пролила на себя остатки из фляжечной бутылки виски. И из вредности просила останавливаться каждые пару километров. На перекур. И чтобы отдохнуть от таксиста – он, не затыкаясь, всю дорогу от симферопольского аэропорта до Балаклавы говорил о том, как хорошо в Москве и плохо здесь. «Вам-то, в Москве, хорошо! А нам здесь…» – и махал рукой. Причём собеседников таксисту не требовалось. Северный невпопад поддакивал, Алёна молчала из последних сил. Потому что понимала, что говорить бессмысленно, но всё-таки один раз не удержалась и спросила: «Так почему в Москву не едете, если там так хорошо?» Ответ получила серьёзный, развёрнутый, аргументированный: «Так там же ж надо на работу устроиться, а это сложно! А тут у меня жена и садик-огородик. И дети. Им же учиться надо. А в Москве цены на всё такие, что…» – и водила снова махнул рукой. К тому моменту, как он доставил их на улицу Куприна славного города Балаклавы, Алёна хотела таксиста разорвать. Северный подал ей руку и быстренько вытащил из машины.
– Сейчас примешь душ, выпьешь кофе и виски, расслабишься!.. Мы приехали отдыхать, не обращай внимания!
На звонок вышла не хозяйка. В сезон у неё было кому сидеть на приёме и регистрации гостей.
– Здравствуйте, Всеволод Алексеевич! – пискнула незнакомая ему молоденькая девушка. – Маргарита Павловна ждала вас сегодня раньше. Ой, у неё тут такой бой был с её старшей сестрой за мансарду! Светлана Павловна и сразу ругалась, как только приехала, и когда вы всё опаздывали и опаздывали…
– Доброй ночи… – Северный прервал поток излияний приветствием и выдержал многозначительную паузу.
– Лариса! – догадалась представиться девушка.
– Доброй ночи, Лариса. Мы с Алёной Дмитриевной очень устали, потому если не возражаете…
– Ой, да, конечно! – Лариса посторонилась, впуская прибывшую пару в узкие кованые двери, ведущие в живописный просторный двор с фонтаном, соснами, можжевельником, туями, кипарисами, бамбуковой рощицей, самшитом, жасмином и розами. Было прохладно, чудесно пахло, и даже наладившийся было побрехать беспородный коротконогий пёс Кубик, учуяв Северного, лениво-дружелюбно помахал ему из-под скамейки хвостом и шлёпнулся спать дальше.
Когда любезная служительница гостиничного бизнеса, проводив парочку до самых дверей мансарды, несмотря на уверения Всеволода Алексеевича в том, что он ориентируется здесь, как в родном доме, наконец растаяла в южной ночи, освещаемая вспышками сенсорных фонарей, Алёна Дмитриевна спросила:
– Они здесь все такие?..
– Какие, детка?
Съев «детку», прежде так не любимую «детку» (дьявол! уж не понравилось ли ей?), Алёна Дмитриевна попыталась подыскать наиболее подходящее определение «таким».
– Провинциальные, что ли? Работница тебя видит первый раз в жизни и начинает посреди ночи вываливать внутреннюю кухню про разборки хозяйки с сестрой.
– Все люди провинциальны по сути своей, Алёнушка, если ты имела в виду их тягу к сплетням, неколлегиальному поведению и неумению соответствовать занимаемой должности. Мы с тобой тоже такие, иначе не обсуждали бы это сейчас.
– А что это за сестра такая? – продолжила Алёна, разбирая свою сумку и выбрасывая тряпки на кровать, на диван и вообще – куда придётся.
– Солнышко, может, тебе лучше принять душ? – глядя на сотворяемый Алёной Дмитриевной бардак, спросил Северный и, состроив потешную гримасу, присовокупил: – Я сам сложу все вещи! Кстати, тебе нравится этот номер?
– Педант! – рассмеялась Алёна. – Мне очень нравится этот номер.
– Это я его таким придумал, между прочим! – похвастался Северный, подтвердив тезис о том, что все мужчины хвастуны и неважно, сколько им лет и насколько они умны и опытны. – Так ты идёшь в душ?
– Да! После того как приму пятьдесят граммов из большой бутылки, покурю и ты мне расскажешь, что это за сестра такая! – Алёна Дмитриевна не опрокинула тезис о том, что все женщины крайне любопытны, ничего не забывают и в рабстве у своих привычек ничуть не меньше мужчин.
– Ну, идём! Курить лучше на балконе. Маргарита Павловна именует его террасой. И где-то она права. Он не зависает, а покоится на втором этаже, и площадь его тридцать пять квадратных метров – всего на десять метров меньше площади самого номера, и там вполне можно жить в это время года. Вся мебель для этого имеется.
Выпив «за приезд!» и прочее «благополучно добрались!», Всеволод Алексеевич честно рассказал Алёне Дмитриевне, что понятия не имеет, что это за сестра такая, хотя много о ней слышал. И вовсе не от Маргариты Павловны, а от любящей сплетни кухарки Екатерины Фёдоровны, чьи кулинарные изыски госпожа Соловецкая ещё будет иметь возможность оценить и полюбить. Что до самой Маргариты Павловны – она вовсе не сплетница. Но во всём, что касается отношений её с роднёй, он склонен верить кухарке, потому что та разбирается в людях. После чего Северный отправил свою любимую в душ. Практически выпихнул. Был непреклонен. Никаких «по второй», пока она не совершит омовение! Потому как очень хорошо известно, что душ – процедура не столько гигиеническая, сколько очистительно-энергетическая. И ей сразу похорошеет, как только она смоет с себя аэропорты, таможни, хмельных хохлов, таксистов, девочек с ресепшена и прочую суету. Ну а он пока аккуратно развесит и сложит всё сброшенное ею чуть ли не на пол. Ему нетрудно, ему приятно. Нет-нет, его не раздражает, просто ей самой будет не менее приятно, когда всё будет по местам и в порядке. Алёна подозрительно прищурилась – он лишь беззащитно-шутовски пожал плечами, оправдываясь за свой многолетний застарелый педантизм и любовь к порядку в занимаемом им (ими!) пространстве.
И каких-то полчаса спустя они уже сидели на балконе-террасе, любуясь ночной бухтой, и безмятежность обоих была такова, как будто больше никого и нет. И не в густонаселённом улье они, именуемом гостевым домом, а где-то на другой планете, где нет времени, а люди счастливы настолько, что не замечают существования других людей, хотелось бы верить, настолько же счастливых своим, другим счастьем. Спать не хотелось. Ночной воздух, лишённый дневного человеческого морока, был слишком хорош, чтобы сотрясать его словами. Так что они просто сидели в креслах и смотрели на мерцающую воду и огоньки подсвечивающих её яхт.
С первыми признаками рассвета Алёна Дмитриевна почувствовала, что таинство рассеивается. Жаль, но ни одна магия не длится вечно даже в самых прекрасных уголках земли. На нашей планете есть время. Оно есть – и мы ощущаем его течение, точно так же как ощущаем течение воды, потоки ветра и струящийся между пальцев песок. Тактильно.
Алёна встала, прошлась, отряхнулась, взяла со стола тоненький рекламный проспект, брендированный символикой гостевого дома, и зачитала вслух:
Читать бесплатно другие книги:
