Чистилище. Книга 1. Вирус Бадрак Валентин

Глава десятая

Особо опасный вирус

1

Олег Олеговичу сделали очередную операцию, на первый взгляд не предвещавшую ничего опасного. Все-таки, по мнению Лантарова, он был еще не старым и вполне крепким пожилым мужчиной. Но по необъяснимым причинам – может, сбой произошел по вине врачей, а может, его состояние попросту переоценили (слухи в больнице шуршали разные), Олег Олегович неожиданно впал в кому. После операции он уже несколько дней находился в реанимации, Лантаров же оставался в палате совсем один и думал: «Лучше обитать в убойной палате, чем терпеть опасные атаки собственных мыслей». Это какое-то наваждение. Он испытывал нарастающую тревогу. Он словно превратился в дерево, которое перестали поливать. За три месяца увидел столько человеческого горя, сколько не могло уместиться во всю его прежнюю сознательную жизнь. Его бесила собственная беспомощность, изнуряла зависимость от чужих людей. Будущее по-прежнему казалось отсеченным, и мрачная пустота впереди еще больше подчеркивала фатальность земной юдоли. Порой Кирилла мучила чисто физическая боль, удручающими толчками напоминавшая о врезанных в живые кости металлических штуковинах. А когда боль утихала, наступала иная, еще более могучая волна напряжения – психического. Противоречивые переживания захлестывали его. Лантаров мотал головой, не в силах справиться с наплывающими время от времени приступами отчаяния. «Откуда я шел и куда иду? Зачем я живу?!» – до бесконечности задавал он себе одни и те же вопросы и никак не находил ответа.

В один из таких дней он наконец услышал знакомую мелодию – звонил Шура.

–Ну, что ты там, как поживаешь? – раздался знакомый хриплый голос, от которого на больного хлынула теплая волна беспричинного оптимизма.

Удивительно, что ничего не значащие слова в одно мгновение вызвали прилив энергии и желание жить.

–Да, так…

–Чего приуныл? Тебя, что не кормят, не поят?

–Да, нет, все нормально.

–Больше думай о жизни, Кирюша. Ты же помнишь, счастье и несчастье – это всего лишь чувства, которые живут внутри нас. А могут быть выпущены наружу – это как мы сами пожелаем. Нам решать, быть счастливыми или нет.

–Так то оно так… Но все равно что-то не складывается. Как в детском конструкторе, будто не хватает деталей. Будущее получается… бессмыслицей. Душа старательно корчится, а ничего не выходит…

–Знаешь, Кирюша, мне кажется, что я тебя понимаю. Однажды я сам прошел через такое – потом как-нибудь расскажу. Прошлое, конечно, держит нас канатами, и их не так просто отрубить. Попробуй представить себе обновленный мир и в нем себя самого, как если бы ты уже достиг своей цели. А потом расскажешь, что получилось.

–Договорились. – Лантаров помолчал немного.

–И еще одно. Ты меня слышишь?

–Конечно. – Лантаров по тембру голоса представил, как острыми углами вскинулись густые брови Шуры.

–Не забывай одного из важнейших законов. Все, что появляется, неизменно исчезает. Когда это знаешь, все переносится легче.

Разговор с Шурой вместо успокоения оставил тревожный отпечаток. Какие моменты в его прежней жизни были счастливыми? И были ли вообще такие? Лантаров силился припомнить. Когда он получал за свою проворность аккуратно запечатанный прямоугольный конверт с зелеными купюрами? Вероятно, но лишь в первое мгновение.

«Нет, – думал Лантаров, это же совершенно тривиальные радости. Все равно, что счастье собаки, получающей очередную кость». Да если бы он сильно захотел, то мог бы создавать себе такое счастье едва ли не через день. Да, его первая машина казалась ему колесницей самого Зевса! Но такое ощущение длилось ровно три дня, потом также стало медленно притупляться. А теперь машина вообще превратилась в груду разбитого железа, и ее свезли неведомо куда, на свалку. Он влюбился в эту рыжую бесстыдную бестию, ненасытную фурию, нимфоманку. И наивно обманывался, будто мимолетное обладание и есть нерушимая власть над ней. А то была лишь иллюзия, она ускользала из рук, ее невозможно было удержать! Но тогда ведь это казалось счастьем – томным, обворожительным, слепящим блеском вечности.

Они и вдвоем-то встречались не часто. Ну, а втроем… И Лантаров только себе мог признаться, что скулил по этим тайным сборищам так же, как изнывает маньяк по своей жертве, или как трепещет наркоман перед будущей дозой, или как скрежет зубами во время тяжелого ночного сна старый солдат, перевозбужденный видениями пережитых сцен смерти.

Они так и называли это мжду собой: заседание клуба избранных. Тревожный трепет первой встречи постепенно отхлынул, страх перед неведомым и запретным улетучился, и в какой-то момент Лантаров зафиксировал в своем подсознании: перед ними открылась безбрежная демоническая бездна. Он видел, что подобное произошло и с партнерами и место первоначальной скованности заняла возведенная в абсолют вседозволенность. С некоторых пор он стал посвященным в дикое, еретическое таинство похоти. Когда она говорила с ним по телефону, его охватывала неудержимая дрожь, судорога преступного вожделения сводила горло, и он уже не мог думать в привычном режиме, выплескивая какие-то утробные звуки. Он предвкушал отсутствие ограничений. Встретившись в замкнутом пространстве съемной квартиры, они тотчас впадали в сомнамбулическое состояние, будто кто-то на несколько часов вводил их в состояние гипнотического сна.

Работа, грандиозные цели, отношения со всем миром – все исчезало в один миг пред райским сиянием эротического наваждения, затмевающего реальность. То, что происходило в постели втроем, являлось ирреальным, запредельным животным опытом, замещающим и вытесняющим любовь разума, вообще на время парализующим самую волю к жизни. В том чертоге Лантаров ощущал нечто смертельно опасное, и оно неумолимо притягивало его, а затем цепко держало в своих когтях. Он готов был поклясться: они касались чего-то инфернального. Достигали точки предела, после которой дальнейшая жизнь каждого из троих с равной вероятностью могла покатиться черт знает куда. Бывали мгновения, когда разум вдруг брал верх над чувственностью, и он слышал вопль: «Ты исчезаешь! Ты теряешь себя! Потому что у этих вещей нет будущего – они пресекаются всем миром, они ведут к невыразимым мукам, потому что неизлечимы, неисправимы и никогда не будут приняты обществом!» И он соглашался. Но каждый раз даже не пытался противостоять.

Каждому из двоих мужчин казалось, что во время этих колдовских действ они обретали немыслимую власть над женщиной.

Лишь вначале, для чистого поощрения партнеров, Вероника старательно подыгрывала, открываясь для ласк то одному, то другому партнеру. Он был шокирован парадоксальным открытием: чем больше власти они имели над ней во время игры, тем более могущественной становилась ее власть в обычной жизни. Она заставила их заглянуть в запредельное пространство. Но именно после этого они оба разом превратились в ее вечных слуг.

Мужчины оставались лишь игрушками в ее ловких руках, заложниками ее безумного жонглирования ощущениями.

Тогда они воображали себя избранными. Но именно блаженство избранности породило его первые вопросы и сомнения. Они стремились совершить вместе самое запретное, повсеместно табуированное. То, что вообще немыслимо для обычного человека с его воззрениями о нормальности. Но и роскошная Вероника, и этот удалец Глеб имели семьи, у них и дети были почти одного возраста. И все незапрещенное они могли делать там. Тут же было лишь минное поле, по которому они двигались интуитивно, но не без наглости и насмешки над упрощенным миром обывателя. Для них, его партнера и партнерши, это было всего лишь коротким развлечением, маленьким праздником, фейерверком, украшающим обыденность жизни. Для него же, чудака Лантарова, эти встречи были всем. Но, к своему удивлению, несмотря на восторг от эротических потрясений, он не мог найти в этих беспорядочных отношениях прочной основы для счастья.

Но отрезвление все-таки возникало! Именно тогда появлялась боль, надрез отношений, из которого хлестала потоком невидимая кровь. Он осознавал, что их отношений как таковых нет вообще! Их не существует! Для чего они проделывают эти бесшабашные трюки с телом? Ну, если отбросить спорадически возникающий и почти мгновенно исчезающий кайф. Они с Глебом – это ясно, как день, – хотят знать, что они великолепные самцы. И надрываются, чтобы продемонстрировать и доказать свои мужские достоинства. Кому? Веронике? Друг другу? Наверное, и ей, и друг другу, но более всего себе! Для чего это Веронике? Становится ли она счастливой, когда впадает в эротический обморок и находится в эти мгновения в прострации полузабытья? Наверняка она тоже предпринимала попытки утвердиться в том, что она драгоценная самка, крутая во всех отношениях партнерша. Да это и не важно. А важно то, что их неуемная жажда самоутверждения, как оказалось, не имеет никакого отношения ни к чувствам, ни, тем более, к любви. Поразительно! Чем сильнее открывались тела, тем больше зашторивались души! Эти моменты упорно наводили Лантарова на мысль, что он – лишь их эротический аксессуар, как и они – только атрибуты его потенции. И если так, то когда рассеялось его стремление к увековечиванию, умножению самого себя, а не только обезличиванию?

Впрочем, думал Лантаров, не стоит себе врать: когда они вместе превращались в оторванных от всего мира фабрикантов секса, он мог думать лишь о насилии. Да-да, о насилии! И хотя они никогда не обсуждали с Глебом идеологию постельных отношений, подсознательно он чувствовал: именно хищническое терзание ее тела ими обоими и приносило ей истинное удовольствие.

Что ж, он хорошо помнил эти моменты. Потом их уже невозможно было вычеркнуть из памяти, даже кислотой не вывести. Один он запомнил особенно, когда Глеб из совершенно неясных побуждений так резко схватил Веронику за горло, что она захрипела от удушья. Лантаров хотел броситься ей на помощь, но не смог. Когда он увидел ее внезапно покрасневшее, искаженное от боли и ужаса лицо, неконтролируемый спазм сдавил тогда все его внутренности, и разрядился сопровождаемым глухим стоном, смертельным выстрелом палача.

Лантаров открыл, что власть обладания может давать иллюзию сказочной, фантастической силы. Ведь он не был в жизни тираном или властелином. И Глеб не был. Он ловил себя на мысли, что почти ничего не ощущал физически, зато с сумасшедшим, омерзительным восторгом воспринимал бессилие распятой перед ними сущности. Они чувствовали себя властелинами, ни на секунду не задумываясь, что все это происходит благодаря ее коварным чарам. И она добилась того, чего хотела: секс для него становился всем, он заслонял все иные проявления жизни. От бездонного провала повеяло жутким холодом.

Вероника обратила его в свою веру, перекодировала его так, как когда-то студенткой завербовали в жрицы порока ее. Происходило перерождение – из молодого мужчины возникал хищник, жаждущий жертву.

В тот вечер, когда сноп яркого света вырвал у памяти ошеломляющие картины прошлого, Лантаров опять долго не мог уснуть. Ночь была похожа на прозрение, не абсолютное, не божественное, но все же очевидное просветление, когда мир вдруг начинает казаться иным.

Лантаров долго смотрел на звезды за окном, и без слов, потоками мыслей беседовал с ними. Он готов был поклясться, что получал ответ издалека, из бесконечности, слышал нетленный голос Вселенной. Его душа все еще томится в заключении, но ему казалось, что он уже очень близко подошел к ее освобождению. Потому что достиг самого дна и вот-вот обретет способность оттолкнуться от него ногами, чтобы двигаться вверх.

2

Следующие несколько дней Лантаров с посвежевшей головой вернулся к чтению. Он полагал, что книги навсегда опостылели ему, потому что и умный, начитанный эрудит, и примитивный обыватель одинаково падают с коня, когда отношения с миром заходят в тупик.

Но, оставшись один, молодой человек вспомнил, что чтение порой приносило ему душевное облегчение. В свое время Лантаров долго и упорно бился над Достоевским, пока не осознал, что не сумеет преодолеть неимоверный, нечеловеческий надрыв писателя. Книга то раздражала его, то вызывала противоречивые переживания, то ему казалось, что голову его зажали в тиски. Потом то же самое произошло с Толстым и Тургеневым – ну, не нравилась ему эта эпоха, не брала за душу. И он решительно бросил классиков, взявшись за популярного современника из далекой Латинской Америки. Но и «Алхимика» Коэльо Лантаров оставил почти сразу же – но уже из-за раздражающей и напыщенной простоты. Примитивные сказки отталкивали, так же как и сложные, наполненные парадоксальным психоанализом, вещи.

Тогда он стал наобум шарить в подаренной Шурой электронной библиотеке, пока не наткнулся на книги Ричарда Баха – где-то он слышал это имя. Зато «Чайку» и «Иллюзии» после ночи бесед со звездами он неожиданно для самого себя проглотил одним махом. Очень многое не понял, но его возбудил живительный поток чего-то свежего и значимого, относящегося лично к нему. Чуткий, беспокойный ум уловил, что в мире существует ясный водораздел между материальным и духовным мирами. Раньше он не подозревал об этом. Ему понравились мысли о смерти, хотя он твердо знал: смеяться по пути на эшафот лично он не сумеет. Но он поверил, что подобное способен совершить кто-то иной, и это вызвало прилив энергии. Но более всего Лантаров воодушевился идеей верности самому себе.

Он уже знал, что для освобождения души необходимы действия, деятельность. Но решительно не понимал, что он мог бы предпринять в своем чудовищном положении. Он всегда жил в мире материальных ценностей, но так жили все, кого он знал. Так всегда жила его мать, и, даже не любя ее, он невольно унаследовал, скопировал ее отношение к миру. Знания в том же институте презирались, если они не открывали конкретную лазейку к станку с деньгами. Эйфория являлась лишь от покорения – женщин, автомобилей, престижных вещей. Никаких абстракций, только осязаемые вещи, имеющие ясные очертания. Все вокруг признавали, что мир катится в бездну. Но со смелой, презрительной, показной бравадой на устах твердили: раз так, то надо успеть закатить пир на краю пропасти.

Теперь Лантаров особенно остро ощущал, что будущее, ранее сверкавшее многочисленными огнями неиссякаемых перспектив, затянулось непроницаемой пленкой. Все впереди расплылось, как в турецкой бане, утонуло в плотных парах неизвестного. Раньше ему казалось, что к середине третьего десятка он уже необыкновенно многого достиг. Он видел себя преуспевающим дельцом, смышленым светским соблазнителем. Из хлипкого неуверенного мальчика он превратился во владельца сексуального супермаркета. А кем он оказался на самом деле? Тут, в гнетущей атмосфере больничных запахов, он неожиданно обнаружил, что на самом деле ничего собой не представляет. Его бытие болтается на нити. Жизнь, как вечная, радостная, поблескивающая цветистыми оттенками река, продолжала катиться к морю, оставив его одного, выброшенного на пустынный берег. Зато он уже знал точно, что будущее обретет контуры, если он сможет преодолеть притяжение прошлого.

3

В Сети девушка не представилась, но и Лантаров никак ее не называл, как, впрочем, и она его. Ограничивались словом «Привет!», как будто оно было заменителем чего-то живого, не бездушного, отличного от того, чем наполнена их реальная жизнь. Их переписка долго не клеилась: слишком сильными были взаимное недоверие, обоюдная подозрительность и страх оказаться использованными в неясных целях. Недели две они вяло и уныло перебрасывали мячик посланий друг другу, и искатель, верно, забросил бы это явно гиблое дело, если бы не боязнь новой волны одиночества. Он писал коротко и односложно, нередко стараясь уколоть ее сардоническим замечанием, связанным с ее одиночеством и проблемами общения – он угадывал родственную душу. Он всех так тестировал – на всякий случай. Но она не замечала его заносчивости, и Лантарова это стало раздражать еще больше. Она писала ему так, словно разговаривала сама с собой.

«Слушай, зачем ты забралась в Сеть, можешь объяснить? По-моему, ты делаешь что-то, совсем несвойственное своей натуре», – написал он ей с вызовом.

Она впервые ответила более длинным письмом, возможно, стараясь найти оправдание для себя самой. Ее прорвало.

«Насчет знакомств в интернете ты, считай, попал в точку – я еще ни с кем не знакомилась. Вообще, это все очень смешно и печально получилось: было плохое настроение, заполнила анкету, а потом даже не смогла на нее зайти (что-то заглючило). А на следующий день попыталась ее удалить, и тоже не вышло. Ко всему прочему, почему-то автоматически прописалось знакомство с иностранцами с целью выйти замуж, и теперь мне отправляют предложения руки и сердца 60-летние адвокаты из Штатов и отпетые извращенцы из Германии. А наши ублюдки думают, что телки хотят красных роз, мартини и потрахаться при свечах… Так что приятно было получить от тебя вполне «человеческое» письмо, без поспешного приглашения в постель».

Лантаров заинтересовался всерьез: из непроницаемой бездны выглянула душа, несмелая, болезненная, зажатая рамками обстоятельств, обнаженная и кричащая, как побитый зверек.

Лантаров написал девушке пространный ответ, заканчивающийся вопросом: «Но ты ведь все равно ищешь мужчину, уверенного в себе, самодостаточного и порядочного, не так ли?»

Ответ опять немного удивил.

«Не совсем. Вернее, не так, как ты пишешь. Просто последние несколько лет я жила по одному и тому же сценарию (детально рассказывать нет смысла, слишком долго выйдет). Важно другое: декорации меняются, а суть остается. Я хочу что-то изменить. Еще не знаю что и не знаю как. Но я не хочу слишком долго врать себе – это гораздо опаснее, чем может показаться на самом деле, так как, пребывая в мире иллюзий, человек не может адекватно оценивать действительность, выбирает ложные ориентиры, совершает глупые поступки и вообще тратит свою жизнь напрасно, очень часто страдая при этом… Но не буду переутомлять тебя. Мне кажется, то, что я пишу, слегка отличается от задушевных разговоров с мимолетными попутчиками в поезде или откровенных бесед на кухне за бутылкой водки…»

Ей опять удалось его заинтриговать. Лантаров чувствовал, что с ней что-то происходит, какая-то ломка, как у наркомана. Она казалась очень необычной, нестандартной. Как птичка у открытой клетки: и хочет вылететь, и чего-то боится. Он опять написал незнакомке, заметив, между прочим, что любой человек должен следовать своим желаниям и слушать свой собственный голос больше, чем все остальные голоса. Наконец он получил письмо, из которого понял, в чем дело. Вернее, еще больше был сбит с толку. Она написала, что уже пять лет замужем. У нее маленький сын, три с половиной года, вполне пристойная внешняя сторона отношений с мужем, но они, похоже, не любят друг друга. И она разрывается на части, потому что ощущает себя бойцом невидимой баррикады, она борется за свое личное счастье, но сомневается, имеет ли на это право. Ведь она должна быть хорошей, послушной, терпеливой женой, отметающей свои личные желания. «Ого, – подумал он, – может, хватит этих замужних? Можно вляпаться в дрянную, никому не нужную историю». Но, вспомнив, как его изводила одна юная любвеобильная девица, непременно таская его по театрам, бутикам, выставкам, прежде чем неохотно отдаться после долгих ломаний, он вдруг решил: «А почему бы и нет?»

Тут же было нечто другое. Она особенно выделила слово «личные». Лантаров был ошарашен. Ну и ну! Пять лет – это же целая жизнь! Уму непостижимо! Может, это уже тайное влияние Вероники так проявляется? Или просто современная девушка начинает осмысленно жить лишь после того, когда обожжется на первом замужестве? А сколько вообще должно быть замужеств?

Но, несмотря на вопросы, переписка оживилась.

«Почему ты думаешь, что не любишь своего мужа, он что, тебя обижает?» – вопрошал озадаченный Лантаров.

«Не знаю. Он относится ко мне странно: порой дарит дорогие подарки. Но разговаривает со мной нежно или грубо в зависимости от своего настроения. Он… просто ни во что меня не ставит. Никогда со мной не советуется, ничего не обсуждает. Надо ехать к родителям – это он так решил. Надо быть на корпоративной вечеринке или потратить выходной для какого-то выезда с его друзьями – все уже давно решено. Даже собаку в дом притащил, не поинтересовавшись, люблю ли я собак. Общаемся только по деловым вопросам. Мне даже поговорить не с кем, разве что с малым или с собакой».

В ее словах сквозила такая безысходность, что Лантарову стало ее жалко. Но осознанно приближаться к ее проблемам у него не было никакого желания. Он решил подразнить ее.

«Может, ты просто капризная девчонка? Муж для тебя старается, а ты не знаешь, чего хочешь. Или просто недоговариваешь», – написал он ей, провоцируя очередную откровенность. Два или три дня ответа не было, Лантаров даже вздохнул спокойно.

…Но ответ все же пришел.

«Женщина может быть личностью или вещью. Она – личность, если не испытывает зависимости от человека, которого любит, если она хозяйка своих суждений и планов, своего тела и мыслей. Она – вещь, если позволяет обращаться с собой, как с вещью, быть может, прекрасной и драгоценной, но не имеющей собственной воли, подчиняющейся желаниям и капризам хозяина, – нечто вроде приятного блюда, утоляющего голод. Понимаешь?! Я – личность, я – человек. Я хочу, чтобы со мной общались. А у нас даже секс похож на звериный – молчаливый, угрюмый и бесстрастный…»

Только после этого письма Лантаров почувствовал, как она беспомощна, как близка к крику души, к нервному срыву, может быть. После того как он однажды влез в информационную трясину, люди не переставали удивлять его своими состояниями. Почти все обитатели виртуального мира казались ненормальными: у одних в словах сквозила дикая злоба или готовность к невероятным, абсолютно асоциальным действиям, другие, как раненные на поле боя, истекали желчью, третьи пребывали в осаде своих собственных комплексов. Но невыразимое, совершенно потрясающее одиночество и опустошенность были свойственны и первым, и вторым, и третьим. Вот и эта надломленная собеседница: насколько нужно ощущать себя заброшенной и несчастливой, чтобы выкладывать душу первому незнакомцу, который решился выслушать ее до конца! Хотя тут напрашивалось определенное объяснение: незнакомка, похоже, и не собиралась с ним встречаться и вовсе не искала возможности увидеться. Ей нужны были только чьи-то уши или, скорее, рецепторы для того, чтобы ее услышали, дали возможность выплеснуть сидящую глубоко внутри боль.

«А ты могла бы изменить мужу?» – задал он ей прямой вопрос, который уже не казался жестким и нескромным, ведь они уже давно были связаны тонкой, но необычайно прочной нитью таинственной эмоциональной связи, не менее интимной, чем грубая, телесная. Незаметно Лантаров превращался в соучастника головокружительного заговора, в ходе которого он добровольно выступал освободителем из темницы собственных воззрений некой затерявшейся души. Ее ответ был тихим шепотом самоискушения:

«Наверное, могла бы, если бы почувствовала, что меня понимают, чувствуют. Хотя раньше была уверена, что это самый страшный грех на земле и что за это потом гореть в аду».

Лантаров обрадовался, он нащупал нить, которую тайно искал.

«И что же, вопрос только в понимании? И что, ты хочешь сказать, что чисто физическая сторона тебя совсем не интересует? А как насчет игры, которая всегда сопровождает жаркий, страстный секс?»

Он даже удивился тому, как она неожиданно разговорилась. Ее просто понесло, как воду на речном перекате.

«Мне понравилась твоя фраза насчет игры. Я думаю, что не только хороший секс начинается, как игра, а в любых отношениях мужчины и женщины должен присутствовать элемент игры, загадочности и недосказанности, иначе они будут просто неинтересны. Вот почему ожидаемый секс в постели с ожидаемым раздеванием становится скучным. Таким скучным, что кажется, что он уже и не нужен вовсе. Но часто женщины используют секс как способ удержать конкретного мужчину, если он нравится и устраивает. Потому что женщинам секс, сам по себе, так как мужчинам, в принципе не нужен. Или нужен, но не настолько. Им важнее другое – нежность, понимание, умение выслушать, материальное благополучие. Я вынуждена признать, что в семейных отношениях всегда все приедается, и секс, наверное, в первую очередь. Это и мой личный опыт, и опыт многих моих знакомых, с которыми я говорила на эту тему. Чувство новизны теряется уже после двух лет семейной жизни. И еще одно: я считаю себя свободной женщиной, хоть и замужем. Я живу в браке добровольно, и никто не вправе меня ни принуждать, ни ставить в какие-то условия. Я и сама насильно никого не держу».

Лантаров чувствовал, что заводится. Последние предложения выглядели многообещающими – она тоже заводилась. Он живо представил себе, как выглядит эта молодая женщина, которая за пять лет сумела настолько разочароваться в спутнике жизни, что готова была презреть свои принципы. А ведь когда-то она его наверняка крепко любила, души не чаяла… Что же происходит с людьми, когда они начинают жить вместе одной жизнью?

«Слушай, а ты не думала, зачем тогда поддерживать на плаву такую семью, обманывать себя и других?» – Лантаров решил играть до конца. Разговаривая с незнакомкой, он одновременно копался в себе, пытаясь понять невероятные изгибы собственной натуры, поразительную двойственность собственной природы, острые приступы желания создать с кем-то союз и еще более могучую тягу к полной свободе.

«Понимаешь, в мою жизнь вовлечено слишком много людей. Мои родители, его родители, которые думают, что у нас все чудно и которые стараются для нас. Наш ребенок, который еще ничего не понимает и которому не объяснишь, почему он должен жить без папы. Тем более это мальчик, а значит, есть двойная причина, чтобы у него был отец. Еще есть работа, где я порой играю роль буфера между начальником и моим вспыльчивым, нередко впадающим в ярость мужем. Этот начальник знает меня по корпоративным встречам – на природе и в офисе, – он мне симпатизирует, не позволяя себя лишнего. Есть еще моя зависимость от мужа, потому что женщина с маленьким ребенком – может быть, ты этого не знаешь – уязвима. Чрезвычайно. Даже если у нее неплохое образование, устроиться на адекватную работу она может только теоретически. Есть еще многое другое, о чем сейчас не хочется говорить. Одним словом, я всегда была послушной девочкой, удобной для окружающих, меня никогда не было необходимости наказывать за какие-нибудь проступки или озорство. Все окружающие, даже мои родители, привыкли к тому, что я жертвую собой ради них. И вот, став взрослой, родив собственного ребенка, я начала понимать, что моя жизнь меня тяготит, хотя должна радовать. Я смотрю на себя со стороны и вижу утомленного человека, а ведь свежесть молодости – это тот недостаток, который быстро улетучивается. Я чувствую себя пороховой бочкой, которая медленно приближается к огню; мне нужно что-то предпринять, чтобы не взорваться… Извини за мои откровения, они, наверное, кажутся тебе глупыми…»

После таких писем Лантаров, по идее, должен был поставить точку в переписке. Психокоррекция клинических случаев его явно не интересовала. Действительно, все становилось бессмысленным и глупым. Кроме одного: в какой-то момент ему показалось, что, забираясь в глубину чужой драмы, он начинал лучше понимать свою собственную. И это смущало, втягивало его в поддразнивающую новыми эмоциями воронку. Он чувствовал себя, как грибник, которому открывается все больше благодатных мест и который в это время забывает, что может заблудиться. Кроме того, Лантаров прекрасно изучил природу общения и знал, что ему необходимо проявить неподдельный интерес к жизни этой девочки, быть тактичным и деликатным. На это клюют, даже если это тривиальное любопытство. Конечно, тут есть и риски – действительно, Лантаров не мог оставаться полностью равнодушным к чужой судьбе. Хотя, подобно своей матери, старался ни к кому особо не приближаться. Да и разве не так поступала с ним Вероника? А ведь он оказался способным учеником.

Уже давно Лантаров не спешил с развязками, ему доставляла удовольствие игра сама по себе. Он и не заметил, как перестал быть тем нескладным, неискушенным юношей, трепещущим перед самой мыслью о близости женского тела, воспламеняющийся и очаровывающийся от любого случайного прикосновения, от мимолетного шлейфа чьего-то запаха, смешанного с духами. О, с некоторых пор он обрел феноменальную уверенность в себе, в своих мужских достоинствах, даже в неистощимости. Лантаров поразился произошедшей в нем внешней перемене за те три года, что он знал Веронику. К своим двадцати пяти годам он превратился в проворного ловкача, успевающего все на свете. Зарабатывать неплохие деньги, так же неплохо их прожигать, обладать многими женщинами, не бояться будущего. Собственной виртуозной игрой, как изобретательный маэстро, он создал некий, исключительно для него работающий аттракцион и сам неустанно кружился там без ограничений, безоглядно, безотчетно и безответственно отдаваясь соблазну. В эти моменты он даже ладил с самим собой.

Девушку звали Лесей. «Блеклое и какое-то бессмысленное имя, – подумал Лантаров, – глупое воплощение мягкости». Но это уже было не столь важно, потому что в их отношениях возник эффект сдвинувшейся с горы снежной массы, которая уже не может остановиться и сходит вниз, неминуемо вызывая лавину. Веским доводом в пользу нового реального знакомства послужило то, что Вероника в очередной раз словно сквозь землю провалилась. Несколько раз она односложно и слишком уж лаконично отвечала по мобильному: «Не могу говорить, перезвоню тебе позже». Дозированная доступность Вероники доводила его до исступления. Лантаров задыхался в бешеных приступах злости, и однажды в приступе слепой ярости он даже разбил о стену свой мобильный телефон. Вовсе не плотское желание душило молодого человека, его охватила слепая ярость несостоятельного и постоянно обманываемого собственника, не согласного с навязанными правилами общения. На некоторое время он впал в оцепенение, проклиная ту, которая обрела над ним такую власть, и именно тогда ему пришло в голову увидеться с Лесей. Чтобы переключиться, забыться, опять почувствовать себя властелином жизни.

Лантаров написал новой знакомой пространное письмо, оставил номер своего телефона, спросив, могут ли они как-нибудь встретиться. Поговорить о жизни. Прошло несколько дней, прежде чем она решилась.

Они встретились на Печерске, возле одноименной станции метро. Был один из тех тяжеловесных, знойных вечеров июня, когда пространство столичного центра становится невыносимо душным и мало располагающим к размышлениям. Мудрость любит прохладу и свободное пространство, где вольно и радостно течет живительная энергия Вселенной. Тут же было нечто противоположное. Двигающиеся, как в дремоте, люди-микробы, часто с мокрыми пятнами под мышками, устало блуждающие взгляды измочаленных в офисах киевлян все чаще были скользящими, унылыми и лишенными эмоций.

Лантаров бесшумно причалил к тротуару на своем скоростном «вольво». Настроение его заметно улучшилось. Час тому у него завершилась удачная деловая встреча с потенциальным клиентом, в ходе которого он фактически оформил очень недурной заказ на новое заокеанское авто. А сам факт очередной авантюры вызывал будоражащие приливы адреналина в кровь. Он заметил девушку еще из машины; она стояла совсем близко к подземному переходу, и в ее позе он угадал все ту же смесь робости и безнадежности, что сквозила в письмах. Она странно выделялась из толпы именно тем, что должно было бы ее скрывать. Темное, неброское, пожалуй, даже слишком строгое и слишком закрытое для душного вечера платье прямого покроя, почти достигающее колен, – оно ужасно старило девушку, придавая досадное сходство с «синим чулком», примерной школьной девицей, от которых у него всегда была оскомина. Не по вкусу ему пришлись и прямые, выкрашенные в песочный цвет волосы до плеч, зачесанные на прямой пробор, делового стиля босоножки на каблучке очень скромной высоты. В руках она держала небольшую черную сумочку, стильную и, вероятно, недешевую, судя по блестящим буквам известной в мире торговой марки. «Серая мышка, – с досадой подумал Лантаров и вслух застонал, – ну, ни малейшего намека на выразительность! Отчего же так не везет в последнее время?» Молодой человек на какой-то миг заколебался, на всякий случай набрал номер. Да, он не ошибся. Она радостно улыбнулась звонку, в один миг преобразившись. Да она, кажется, ждет его! Может быть, ждет просто как человек, играющий чужую роль, неосознанно ищущий каких-нибудь перемен. Лантаров успел заметить, что у нее открытое, светлое, правда, ничем не выделяющееся лицо, какое бывает у монашек или праведниц – лишь над вздернутой губкой справа сияла отметина в виде родинки.

Они старательно избегали пристальных взглядов и излишнего любопытства, не допускали вычурности в выражениях и словах. Через минуту два странных человека из виртуального мира с совершенно разными мыслями и желаниями уже мчались по бульвару, названному именем выдающейся украинской поэтессы.

–Давай заедем куда-нибудь, посидим, – учтиво предложил Лантаров, – вот хоть сюда, – кивнул он на небольшой, популярный в этом районе ресторанчик японской кухни.

–Может быть, лучше побродим где-нибудь на природе. Например, в Ботаническом саду… Если, конечно, ты не очень голоден…

Лантаров согласился, хотя и без особой радости, сочтя такое желание, по меньшей мере, странным.

И все же, когда они оказались в глубине сада, Лантаров не без удивления отметил, что тут довольно людно. Он никогда не бывал здесь – ему просто не приходило в голову, что можно бесцельно бродить в саду. Он привык, что нужно либо зарабатывать деньги, либо отдыхать, тратя их. «Странная деваха», – думал он, осторожно озираясь по сторонам. Но, несмотря на присутствие людей, бегущих сюда из застенков многоэтажек, бесчисленные ароматы трав и деревьев действовали умиротворяюще. В самом деле, это был настоящий оазис посреди технократической пустыни. Девушка уловила его мысль.

–В городе люди задыхаются. Хочется ведь почувствовать запах, цвет природы, это расслабляет больше, чем напитки в ресторанах, ведь так? – она впервые посмотрела Лантарову в глаза, и он отметил, что лицо у нее миловидное.

–Лично я не могу быть в городе долго, – продолжила она. – Мы и в выходные стараемся всегда уезжать отсюда. А ты как к природе относишься?

–Хорошо, правда, без особого фанатизма, – уточнил он с легкой улыбкой.

–Наверное, у тебя работа такая, что часто меняется обстановка и ты не устаешь?

–Что-то вроде этого. Мутный бизнес – порой приходится перемещаться на машине, поэтому я не обращаю внимания на погоду и природу. – Вдруг Лантарову пришла в голову дерзкая мысль. Ведь, в самом деле, не о цветочках же они приехали разговаривать. – Слушай, Леся, вот ты – молодая привлекательная девушка с красивыми глазами. И муж твой наверняка не урод. Не пойму, почему так все складывается?

Они неспешно двигались по безукоризненно ухоженной аллее, как будто по коридору из пестрых ароматных цветов. Вместо ответа новая знакомая подошла к большой и ветвистой голубой ели, прильнула к хвое лицом, протянула к ветке руку и погладила иголки.

–Чудно, не правда ли? – проговорила она, как будто вопроса и не было. – Мы с тобой говорим откровенно, как будто давно знаем друг друга, да? – Теперь она круто повернулась к Лантарову, и в ее выразительных голубых глазах парень прочитал выражение отчаяния и невыразимой грусти. Что же ищет этот воздушный мотылек, затерявшийся в городской суете, под колесами столичной жизни? Что ей нужно: любви, понимания, необходимости высказаться или очень приземленных объятий?

–Конечно, – Лантаров улыбнулся, чтобы расслабить ее внутренние тормоза.

–Понимаешь, за годы совместной жизни своими поступками он много раз давал мне знать, что я для него – ничто. Он меня ни разу не поддержал, ни в одном моем начинании. И это не то чтобы печально, это бывает невыносимо… Хуже, чем если бы тебя ударили… Он как бы переступает через мое тело, через душу. Я чувствую себя загнанной в клетку маленькой обреченной птичкой, которую кормят из рук, чтобы она каждое утро пела привычную песенку. От этого моя жизнь потеряла вкус, цвет и запах. – Девушка говорила спокойно, четко и неспешно, почти бесстрастно расставляя слова. – Когда я была совсем юной, меня тянуло к сильным, уверенным в себе мужчинам, и когда он появился в моей жизни, мне казалось, что я влюбилась. Он старше меня на восемь лет, всегда знает, чего хочет, знает, как взять то, что он хочет. Он по-прежнему дарит мне подарки, порой даже балует, – тут она, как бы в доказательство своих слов потеребила тонкими пальцами правой руки широкие звенья золотого браслета, болтающегося на запястье левой. Но на лице в это время промелькнула тень боли, а уголки губ на мгновение опустились. – Вот такая неказистая история, каких, наверное, в каждом столичном доме можно собрать два-три десятка. Ничего, что я тебе, совершенно незнакомму человеку, говорю об этом?

Она печально, пожалуй, несколько вымученно улыбнулась.

–Почему незнакомому? Мы же давно знакомы. Тебе просто необходимо выговориться. А я – нейтральное лицо, так что отбрось сомнения. Даже не нейтральное, а сочувствующее лицо, потому что ты мне нравишься. Но ты не преувеличиваешь? Знаешь, как в том анекдоте: а ваша Галя – балованая. – Лантарову порой нравилась роль провокатора.

–Да нет же, ты не понял! – Она с досадой облизнула губы. – Семья – это когда все равны и имеют равные голоса во всем. Вместе развиваются, растут. Вместе переживают радости, горе, если оно приходит. Жена не может быть придатком к мужу, который живет своей насыщенной жизнью и знает, что где-то там, далеко, у него есть жена, которая честно и безропотно растит его ребенка. А жена даже толком не знает, чем он занимается. Завтракает с сыном, потому что муж рано уезжает. Ужинает сама. Днем может мужа увидеть пару раз по две-три минуты, когда он к шефу забегает. Исключение составляет выходной, причем лишь один. Мой муж бредит строительством собственного дома. Вот только я не знаю, для кого он его строит, у меня такое ощущение, что не для меня.

–Как же вы проводите этот пресловутый выходной?

–О-о… – она протянула этот звук, точно собралась выдуть пузырек, как делают играющие дети. – Тогда мы вроде бы вместе, но на самом деле тоже практически не общаемся. Потому что нескончаемые походы к родителям, кумовьям, друзьям и их ответные визиты – это пестрая игра ролей, в большинстве своем тупых и ненавистных. Еще не люблю, когда он мне затыкает рот, тогда просто плакать хочется. Если я не могу даже иметь своего мнения, то я вообще – кто?

–Может быть, у него просто кто-то появился? – осенило Лантарова.

–Откуда я знаю? Может быть, и есть, только мне уже не до этого. Я выкипела вся, – выдохнула Леся. – Ты-то чего добиваешься? На беспокойного искателя своей половинки ты не похож.

Тут она впервые оценивающе окинула Лантарова взглядом, пристально заглянув в его зрачки. Но он не испытал неприязни или дискомфорта, ее взгляд был мягким и теплым, а глаза показались Лантарову наивными и чуткими, какие бывают у впечатлительных детей. Он ощущал себя более опытным, ему даже представлялось, что он играет с нею, как кот с пойманной мышкой. Она была какой-то домашней, давно прирученной, и предложенная Лантаровым манера общения являлась для нее новой, неизученной. Не то что для него, уверенно шагающего по жизни.

–Я? – Лантаров театрально засмеялся. И вдруг представил, как бы вытянулось лицо от изумления у этой наивной девчушки, если бы она сейчас узнала о Веронике, о сексуальном кордебалете втроем и о его неуемной жажде любовных похождений. – Нет, я, конечно, не искатель острых ощущений. Просто не люблю, когда жизнь течет тяжеловесно и монотонно. Но если ты только сейчас пришла к выводу, что вкус и цвет жизни можно изменить самостоятельно, то моя уверенность в этом появилась гораздо раньше.

–У тебя, наверное, было много романов, и все давно кажется доступным? – она произнесла это с некоторой задумчивостью, но без сожаления или осуждения. Как статист, констатирующий факт. Затем слегка прищурилась, словно пытаясь заглянуть к нему в душу. Но Лантаров видел взгляд неискушенной девушки.

«Удивительно, и у нее есть ребенок! Да она сама еще ребенок! Какие все-таки разные женщины, а ведь они с Вероникой почти ровесницы!»

И все же какие-то смутные признаки, сопровождающие ее угловатые движения, безмолвно свидетельствовали, что она силится постичь этот неведомый, загадочный мир новых впечатлений. У нее, по всей видимости, не было иного способа выскользнуть из той жесткой, закостенелой, как черепаший панцирь, формы, в который она была загнана на долгие годы.

–Не так много, как ты думаешь. Я не отношусь к числу ненасытных искателей наслаждений, для меня в первую очередь важны эмоции…

Лантаров говорил то, что, по его мнению, она хотела бы услышать. В глубине души он уже чувствовал себя невероятно хитрым змеем-искусителем, вкрадчиво, тихо, но неотступно заползающим в открывшуюся душу девушки. Его даже не интересовало, доставит ли ему удовольствие результат, гораздо важнее, увлекательнее и азартнее был сам процесс игры. Он превращался в охотника, она – в загоняемую жертву. Ради таких эмоций стоило начинать мудреный гейм. Именно в такие минуты почти независимо от его воли в игру вступали разбуженные Вероникой таинственные и низменные силы, темные демоны, все время дремлющие во мгле. Лантаров почти физически чувствовал свое превращение в фавна, способного убаюкать вибрирующими звуками кого угодно, даже святую мученицу.

–Я так и поняла, – ухмыльнулась Леся. Слова Кирилла явно не вызвали у нее доверия. Но, по всей видимости, это было не важно. Она была, как обожженный зноем цветок, жаждущий заполучить хоть глоток жизненно необходимой влаги. И вероятно, уже все давно для себя решила.

Возвращаясь домой, Лантаров подумал, что они, действительно, здорово прогулялись по саду. Он ущущал необычную свежесть, в голове крутилась незатейливая мелодия. Настолько приятная, что он даже выключил автомобильный магнитофон.

После Ботанического сада он отвез Лесю на Русановку, но не к самому дому – она на всякий случай вышла за несколько кварталов, сказав, что пройдется. На прощание она добавила достаточно странную для него фразу: «Знаешь, а ты добрый, – при этом девушка мгновение помедлила, – не одеревеневший». Лантаров расшифровал сказанное как приглашение к дальнейшему общению.

4

Они встретились через неделю, несмотря на то, что Вероника вполне реально замаячила на горизонте.

На этот раз Леся выглядела совсем по-иному. Она, как и прежде, попросила увести ее куда-нибудь из душного города, липкие объятия которого напоминали о приближающемся кошмаре глобального потепления через какую-нибудь тысячу лет. Был пыльный безветренный полдень пятницы, так что Кирилл и сам был рад глотнуть свежего лесного воздуха. Девушка приятно удивила его: сегодня она была в брюках, строгих по стилю, но плотно обтягивающих ее точеную фигурку. Белая блуза без рукавов… Белые босоножки на высоком каблуке… Именно они придавали ей сходство с племенем современных киевских амазонок, бороздящих столичные просторы с хищническими взглядами на окружающий мир. Лантаров уловил, что все это – для него; она хотела выглядеть перед ним эффектно. Леся расцветала на глазах. Наивно-доверчивое выражение лица не исчезло, оно придавало ей сходство с неискушенным, несколько глуповатым ребенком. Лантаров не удержался:

–Знаешь, у тебя очень заманчивые формы. – Они теперь встретились, как старые знакомые. Она благодарно улыбнулась в ответ совсем без налета кокетства, и Лантаров подумал, что так, наверно, вели себя девочки закрытых пансионов дореволюционных времен. – Как твой шеф выдержал?

–Он облизнулся. – Она опять улыбнулась. – Но, к счастью, у него много работы.

–Как и у твоего мужа? – уточнил Кирилл.

–Муж уехал в командировку, кажется, в Кировоград. Или в Полтаву. Не имеет значения…

–Ого! Ты даже точно не знаешь куда. А вдруг он где-то неподалеку, скажем, завел кого-то и забавляется?

–Ну и шут с ним. Пусть забавляется, лишь бы это ему помогло… – Она махнула рукой, и в этом движении не было ни обиды, ни сожаления.

«Нет, что-то тут не так», – размышлял Лантаров, искоса поглядывая на свою спутницу и перебрасываясь с ней невинными фразами, когда они ехали в сторону Борисполя. Неподвластная его пониманию жертвенность подкупала, и Лантаров с интересом и любопытством наблюдал.

–А почему тебя так назвали, в честь бульвара Леси Украинки?

–Да, нет. Точно не в честь кого-то. – Она тихо засмеялась. – По паспорту я вообще – Людмила.

–Да ну? Как это? – не понял Лантаров.

–А вот так. Папа хотел, чтобы я была Людмилой. А мама с родней настаивали на имени Леся. В итоге все зовут меня Лесей, только один папа стоит на своем и упрямо называет Людмилой.

«Не родители, а какие-то придурки!» – про себя ухмыльнулся Лантаров.

–Но сама-то ты себя кем чувствуешь?

Девушка пожала плечами.