Огородник и его кот Володихин Дмитрий

– Ты мне нравишься, и я уважаю…

– Если нравлюсь, то в чем причина, Вик?

Ой. Не надо было мне прятаться. И слушать мне тоже было не надо…

– Причина?

И кот ему вторит:

– Мря-а?

– Причина тебе нужна… Послушай, у нас еще есть шанс остаться…

– Нет, Вик. Мне нужно нечто больше, и я знаю это твердо. Дай мне все, или впредь нам лучше не знаться.

– Ханна, милая моя Ханна… кое-что не хочется высказать вслух. Это больше чем неудобно.

– У нас с тобой зашел особый разговор. Неудобного остаться не должно. Кажется, я готова к чему угодно…

Вдруг она заплакала. Ханна заплакала!

Я решил выбраться потихоньку, да и уйти.

Кот:

– Мя-мя-ка-мя-ка-мя-ка…

А она заливается.

– Встретишь… то, что тебе… надо… позарез… никогда не было так… встретишь… там, где и найти-то такое нельзя… и вдруг… черт… черт! черт!.. месяц хожу вокруг него… как кошка вокруг сметаны… хвостом мету… никогда! никогда еще… ведь два же порядочных человека в таких… мама, ты бы не проверила… Вик, я прошу… я умоляю тебя…

– Я женат, Ханна.

– Как? Как? Ты же сказал… она умерла… погибла… Ты же сказал: авария…

– Все верно. Но я не могу с ней разлучиться… даже с мертвой. Она здесь, Ханна. Она рядом. Я разговариваю с ней каждый день… всегда.

– Время все исправит, Вик. Просто одни излечиваются быстрее, а другие – дольше. Поверь моему опыту, Вик. Женщины понимают в этом чуточку больше, чем мужчины.

– Возможно. Но только… время лечит тех, кто хочет этого.

– Новая жизнь – хорошая штука, Вик. Всегда стоит начать заново, если есть силы. А разве ты ослаб? Разве ты одряхлел, Вик?

– Новая жизнь – хорошая штука, Ханна. Я знаю. Но мне она не нужна. Хочу дорисовать то, что должно быть дорисовано. Мужчины понимают в этом чуточку больше, чем женщины.

Все, замолчали. Я стою на одной ноге, другую опустить боюсь.

Ханна говорит медленно-медленно:

– Кто бы она ни была, она бы тебя отпустила.

– Я сам не отпускаю себя.

И тут Ханна вскочила, загремела чем-то, чего-то еще сшибла…

– Да… какого… а!

Кулаком по столу шваркнула и по корибору понеслась. Я сразу на пол – хлобысть! Она в пяти метрах пронеслась, а меня, вроде, не заметила. Сердце мое – дыг-дыг-дыг-дыг-дыг!

У самой-самой двери Ханна остановилась.

– Передумаешь – заходи. Я тебя жду, Вик. Я жду тебя! Пока еще жду.

И выскакнула. А дверь не закрыла. Очень хорошо, да.

Я с пола поднялся. Весь пол у него тут в масле, штаны теперь насмерть изгвазданы.

– Что думаешь? Хорошая она женщина, красивая. Да и умница к тому же.

Я испугался. С кем это он? Кто это у него еще? Или это он со мной?

– Мя.

– Еще бы ты не согласился! Это же очевидно. Кажется, она влюбилась в меня. Твоя экспертная оценка, котя?

Ой-ой! Да он со зверюгой болтает со своей. Рехнулся?

– Мро-оур-р.

– Выразись яснее.

– Мру-у-у-ур-р. Мру. Мру-у.

– Я не тщеславен, котя, ты же знаешь. И я не настолько обожаю себя. Мне всего-навсего требуется трезвый анализ ситуации. Со стороны-то виднее…

– Мякк. Мя-якк!

– Жрать потом получишь.

– Мя-я-я-якк!

– Сказано – потом. Избаловался. На кого ты стал похож, вольный сын подвалов?

– Мау-яу-уау!

– Согласен, это не мое дело. А все-таки насчет Ханны. Ты ж понимаешь, и посоветоваться-то не с кем…

– Яуо. Мру-у-я-у-ояу…

– Значит, и ты полагаешь, что влюбилась. Скверно, котя, очень скверно. Замечательный человек, а чем я ей могу ответить?

– У-ууууу-у!

– Оставь свои сальные шуточки насчет женщин!

– Мяк. Мямяк.

– Ладно, я беру свои слова назад. Я прошу прощения. Видишь ли, уважаемый котя, у людей все несколько сложнее…

– Мя-я-ау. Уау-уау-уу. Яуа-уа-уау!

– Сам понимаю, что не оптимально. Но такими уж нас Бог создал… Как мне поступить, котя? Принимаются здравые, обдуманные советы. В качестве взрослого, зрелого, много повидавшего мужчи… то есть кота, подскажи, какой образ действий мне…

– Яу-яу-яу-яу-я!

– Ладно, лопай.

Даже отсюда мне слышно было, как этот котище челюстями работает. Хрусть-хрусть-хрусть! Совсем с ума сошел Огородник. Мало того, что с котом разговаривает, еще и кормит его!

Я опять начал потихоньку выбираться. Железяк разных вокруг меня – тыщи, как бы не задеть чего-нибудь… Плохо, если Огородник меня поймает. Осторожненько надо, очень-очень осторожненько…

– Что ж мне делать? Как ей объяснить? Угораздило же…

Пауза. Кот еду изничтожает, надо думать. Ему беседовать некогда.

– Некоторые вещи кажутся правильными, совершенно очевидными, но на самом деле они абсолютно невозможны…

И тут чувствую, какая-то штуковина меня назад тянет. Ну, обернулся я – ай! – там проволочка одним концом мою штанину разорвать хочет, а на другом у нее особенная петелька, которая петелька сейчас-сейчас кучу железяк прямо с верстака сверзит. Я застыл.

– …Сколько лет прошло?

Поворачиваюсь-поворачиваюсь тихонечко, проволочку отцепляю… Фу-уф, теперь не сверзит. И я иду наружу, еще чуть-чуть осталось.

– А впрочем, какая разница…

Прямо передо мной стоит кот. Он, видно, по корибору шел, услышал шорох и морду в мою сторону повернул. Смотрит. Вот я. Кот меня оценил, морду лениво так отвернул и затрюхал-затрюхал к двери. Понятно мне: я нестрашное и несъедобное.

Но если кот – тут, с кем же там Огородник болтает?

Ой-ой!

Я весь холодный сделался. Опять застыл на месте.

– …Знаю, как ты поступила бы. Ты бы дала мне свободу. Ты всегда была очень добра, добрее всех, кого я помню. Благодарю тебя, Катенька, но свобода мне не нужна, свобода мне совсем ни к чему. После тебя уже никого не будет… Я истосковался по тебе. Жду – не дождусь, когда мы встретимся там, за чертой… Но, видишь, Господь к тебе не пускает. Значит, еще что-то нужно ему от меня, значит, еще не все мои дела тут окончены. Потерпи немножечко. Я чувствую, Катенька, осталась какая-то ерунда. Слышишь? Да-да, раньше меня пригибало к земле, а сейчас земля меня едва удерживает… Я уже такой легкий, что ноги сами отрываются от пола. Душа моя хочет улететь… Потерпи, Катенька, срок мой на исходе… Потерпи солнышко. Мне ведь тоже приходится терпеть…

Я вылетел оттуда, как ошпаренный.

* * *

Две недели прошло.

Ханна отправилась к терранцам. В их Tikhaya Gavan’. С Огородником не попрощалась, а попрощалась со мной. Вот. Сказала мне: «Знаешь, Капрал, по тебе буду скучать… И еще по кое-кому. Но уехать отсюда надо. Обязательно уехать отсюда, Капрал». – «Почему это?» – «Либо ты одеревенел совсем, либо ты чего-то хочешь от жизни. Так вот, я недавно поняла, что еще недостаточно одеревенела. Мне мало просто существовать, я хочу большего».

Я не понял, о чем это она. Но умная женщина.

* * *

И как Ханна ушла, так все и случилось. На следующую ночь.

Звонок зазвоночил, и поскакала кутерьма…

Я выскочил, дробовик с собой забрал. Потом вспомнил, что лучше его сразу зарядить. Ну, я остановился, заряжаю-заряжаю его. Мимо летит Вольф, пистолетом машет, кричит мне чего-то. А чего кричит, не слышу, ветер же.

– …стоишь тут как… – и ногой меня пнул в бок.

Ой-ой!

Я упал, ударился головой, дробовик мой из рук улетел… И перед глазами все кружит-кружит-кружит…

– …вставай же! Старина, ты жив? Эй? Да что… Жив. Не раненый? – Старик Боунз меня трясет за плечо, покою не дает.

– Оох…

– Ранили тебя? Ранили? Ранили, Капрал?

– Оох…

– Что, они уже здесь, уже до Станции добрались?

– Не-ет… Это наш один ду-урень…

– Как же так? А? Капрал?

Я подымаюсь, злой, бок болит и голова тоже болит.

– Давай, – я говорю, – до караульной хибары дойдем. Там все узнаем.

– Пошли, Капрал! Три ствола – лучше одного.

А у него обрез и длинный нож, вроде кухонного. Обрез самодельный тоже, как у меня. Только одноствольный.

– Да.

И мы пошли быстро-быстро, а потом побежали, потому у меня в голове развиднелось. Там, где хибара наша для дозорных начальников, стрельба дакает и дадакает.

– Я… долго… лежал?

– Нет… Тревога пять минут назад… была. – Боунз на бегу пыхтит.

Вдруг как пыхнет впереди! Как пыхнет еще раз!

И потом гром до нас докатился.

– Что это, Боунз?

А Боунз ругается страшно, никогда я от него таких слов не слышал. Ругается-ругается, а дальше бежит. И я бегу, только уже задыхаться стал.

Тут из-за поворота, где энергоузел раньше был, еще до Мятежа – Бритый один, я не разобрал какой. Прямо носом к носу.

– …парни… мать… ноги в руки и ходу… срань такая!..

Боунз его за локоть ухватил:

– Ты чего? Где все?

– Поубивали, гады, сволочи, быкуны порезали Третью точку… Сало и Бобра порешили… сейчас весь тамошний дистрикт режут, всю Трубу…

– Капитан где?

Бритый локоть выдернул:

– Хана Капитану! Ты рехнулся, старый пень?! Беги, пока жив!

Боунз хотел было его опять уцепить, но Бритый – молодой, ловкий, изогнулся и отскочил.

– Пош-шел ты!

Бритый от нас побежал, Боунз ему кричит:

– А в караулке что? А на точках? Да ты хоть это скажи!

А тот даже не обернется нисколечко, только завывает:

– Ха-наа! Всем ха-наа! Бе-гии-те!

И тогда я спросил у Боунза:

– Чего нам теперь делать?

Боунз за ухом чешет-чешет, ничего сказать не может. Главное дело, стрельба еще дадакает, а Бритый сказал – уже все… Как это? Или, может, людаки женщин убивают, а не дозорных, не добровольную стражу? Нет, как раз там хибара караульная. А домов, где обычные люди, в той стороне нету. От Трубы тоже дадаканье, значит, там тоже… чего-то… гвоздят друг друга… Я очень занервничал. И я сказал Боунзу:

– Надо бы нам Капитана найти…

А Боунз мне так сомнительно отвечает:

– Все, Капрал, нет его больше.

– Ну… может, перепутал Бритый… может… как-то… еще…

Боунз опять за ухом чешет:

– По правде говоря, этот субчик – враль известный… Ладно, Капрал, пойдем, посмотрим. Только мы медленно пойдем, а то я совсем запыхался…

– Пойдем медленно, Боунз. Да. Так лучше все разглядим.

И я очень мерзну, пока мы идем, очень мерзну! Даже мышцы все трясутся.

Потом нас Огородник нагнал с Гвоздем и с Мойшей Кауфманом из Центра, а с ними еще Полина Ковальска – тоже из Центра. У ней обрез, в точности как у Боунза, У Гвоздя я не вижу, какая стрелялка, а у Мойши только железяка наточенная, вроде сабли. Огородник со своей с «Третьей моделью», и еще карманы у него оттопырены, и еще на поясе у него чего-то висит, не разберу чего. Они все далеко живут, позже прискакали…

Я уж хотел рассказать Огороднику, какая беда вокруг, но Огородник слушать меня не стал и только крикнул:

– Давайте, друзья, быстрее! Бего-ом!

И мы все припустили. Понятно: Огородник всегда лучше знает, как правильно.

К самой почти к хибаре караульной мы добрались, а уже ничего почти оттуда не слышно. Дадакнет разок-другой – и тихо. Дадакнет опять – и тихо. И еще шелест такой особый, то ли шип. Это когда из излучателя жахают, такой шип бывает. Я знаю.

Вдруг выныривает целая кампания. Полина уж пальнуть хотела, и я хотел, а Огородник кричит:

– Отставить! Свои!

А спереди:

– Эй! Кто там?

– Это Огородник, Капрал, а с нами еще трое…

– Отступаем, Капрал! Разворачиваемся – и в Центр.

Теперь я понял: это Вольф. Его голос. И с ним еще человек пять, то ли даже шесть, не пойму в темени такой. Огороднику он словечка не скажет, Огородник вроде бы рядовой, а я капрал. Вот он мне и говорит всё, а ему ничего не говорит. А я ему чего скажу? Я ему одно только скажу, мне непонятное:

– Вольф, а где Капитан-то?

Он злится.

– Заткнись, Капрал! Сказано тебе: отступаем! Не можем мы их удержать! Занимаем оборону в Центре, там, может быть, доживем до терранцев… Как там, кстати, вызваны терранцы?

– Вызваны, Вольф… – отвечает Огородник, – только кто у караулки палит до сих пор? Вы же ушли оттуда…

– Таракан рехнулся, сказал, мол, не уйдет… Давайте, ребята, заворачивайте. Рябого Джона убили, который с Трубы, Протеза, Сэма с Холма… Тоже на тот свет хотите?

Как-то он очень мягко заговорил. Вроде бы мы не солдаты его, а он нам не командир вовсе. «Ребята…» Чего это он нас уговаривает? Огородник и Боунз сразу вместе одно и то же у Вольфа спросили:

– Где Капитан?

– А Капитан – жив?

Вольф очень тихо отвечает:

– Капитан на Трубе прорыв закрывает с Бритыми. Там быкуны, и ему их не сдержать, ребята… Надо…

Огородник его перебил. Всё, даже не глядит Огородник на Вольфа:

– Слушай мою команду! За мной отбивать караульное помещение бего-ом… марш!

– Стойте! Да стойте же вы! Это неподчинение офицеру!

Но больше народу Огородника послушалось. Я послушался, и Боунз послушался, и Полина, и Мойша Кауфман, и Гвоздь, и еще от Вольфа олдермен Петер отцепился, с нами побежал, и еще Яна заводская, и еще Джон Филд, и молодой парень, которого я не видел ни разу.

Вот, добежали, чуть только с ног не падаем.

Ой-ой!

У хибары полкрыши нет, а что осталось – дымится, и огоньки под дымом ходят. И в стене дыра большая, даже не дыра – дырища. А у дырищи копошатся людаки. Много же их, очень много, целая толпа людачья!

Огородник кричит:

– Огонь!

И мы все прямо по куче людаков палим! И я палю – с одного ствола, потом с другого! Я пока перезаряжаю-перезаряжаю, никак в ствол заряд не лезет, почему так? Я его толкаю пальцами, а он не лезет… Неровные они. И все вокруг стреляют, палят, а людаки к нам бегут. Ай! Как ужасно! Они не как люди, они как кузнечики прыгают, или вот еще бывают боголомы… Точно людаки как боголомы на нас… Упал один! Подбили его, да. А у меня заряд все никак не лезет…

И тут – р-раз! Я заряд выронил. А один людак прямо на меня прыгнул, я с краешку стоял… Вот он совсем рядом. Я ружьем его – бам! – по руке… ну, по лапе, опять – бам! Прикладом. И он меня чем-то тоже отшвырнул… Все, сейчас убьет! Я лежу, он надо мной…

Вдруг голова его, людачья, брызгом во все стороны разлетается, а он на меня падает. Прямо на меня.

Оох!

Я отскочил. И даже дробовик не потерял. Другой заряд засовываю. Кто ж меня спас? Вроде, Гвоздь. Спасибо ему огромное! Отстрелил голову гаду…

– Вперед!

Все, я зарядил один ствол. Смотрю, куда стрелять, куда вперед идти… А людаки-то, разбегаются! К седловине бегут, на Равнину хотят, обратно! А многие уже совсем не бегут никуда, они лежат, мы их поубивали. Да, много таких. Доскакались. Допрыгались.

Огородник к хибаре людей ведет, и я за ними пошел. Все тут наши? Нет, не все. Мойшу Кауфмана я не вижу.

– А Мойша где? – я у Боунза спросил.

– Убит.

Огородник у дыры остановился, которая в стене, и кричит:

– Если жив кто-то из наших, отзовитесь! Не стреляйте по нам!

А оттуда – только мычание и кряхтение.

– Это Огородник и еще наши…

Опять мычание и кряхтение. Потом оттуда доносится хрипло так:

– Быстрей!

И я говорю:

– Вроде, Таракан…

Огородник внутрь сунулся, а потом и Гвоздь за ним, и Полина. А потом – я.

Внутри все в крови, сплошная кровь. Рябой Джон лежит, совсем мертвый, у него лицо прострелено. И Сэм с Холма лежит, он живой, это он мычал. За руку схватился за свою, из руки кровь хлещет. Протез лежит, а у него та нога, где у него как раз протез-то и был, оторвана, а вторую ногу ему людак грызет. И Протез лежит белый-белый, не шевелится. Еще два людака лежат мертвые или почти совсем мертвые – не шевелятся тоже. Чужой человек рядом с ними лежит, наверное, бандит. А Таракан и здоровый людачина в углу возятся. Таракан ножик ему в плечо вгоняет и кряхтит от натуги, а людак одной лапой ножик из плеча тащит, а другой лапой Таракана душит.

Я эту всю гадость одну секунду видел. Но на всю жизнь запомнил.

Гвоздь с Полиной – раз! раз! – застрелили обоих людаков: и на Таракане, и на Протезе. Таракан на нас глядит, глаза у него дикие, ужасные, я даже отвернулся. А потом он принялся хохотать. Очень громко. Хохочет-хохочет, никак не остановится. Полуголый, вся одежда на нем разорвана, кровь из царапин цедится, лицо перепачкано у него чем-то, а он все хохочет. Огородник ему:

– Встать!

Таракан, вроде, успокоился. Встает.

– Где Капитан?

– Прорыв… где Труба… затыкает… А тебе… Огородник… век не забуду… Считай… должен.

– Потом сочтемся. Почему Вольф…

Таракан Огороднику договорить не дал, Таракан сказал, чем Вольфа его, Вольфова, мать родила. Я Вольфову мать знал, это была хорошая женщина, совсем не грубая. Она так неприлично сделать не могла.

– Ладно… – Огородник ему отвечает, – что дозоры на Первой и Второй Точках?

И Таракан ему быстро все говорит, будто бы начальнику. Уже совсем в себя пришел Таракан.

Оказывается, на нашей, на Первой Точке, дозорной смене пришел конец. Там был Ахмед, и его сожгли из какой-то гадости. И еще там был Рябой Джон, он дополз до хибары, но в хибаре концы отдал. А на Второй что делается, никто не знает. Может, все живы. Хитрые, – говорит Таракан, – разбойники, не пошли по самому удобному месту, в обход пошли…

– Боунз, Филд и Дистроф! Останетесь здесь. Охранять караулку, дожидаться подкрепления. Старший – Боунз… Все, кто сюда еще доберется – твои.

Я только когда Огородник молодого парня Дистрофом назвал, вспомнил, кто это. Да.

– …Таракан, возьми с собой Капрала, Петера, Яну и Полину. Дуй Капитану на помощь. А ты, Гвоздь со мной. У нас особенная работенка будет.

Таракан добавлять ничего не стал. Ствол свой поднял и говорит:

– Слыхали? Двигаем отсюда. Живей мослами трепыхать!

И мы Капитана спасать побежали.

Ну, не побежали, потрюхали… Сил уже бегать никаких нет.

У самой Третьей Точки – дистрикт Труба. Маленький. Домов там старых, целых, для житья пригодных, много. Но селиться никто не хочет: уж больно близко к Равнине. Вот. Оказалось, правильно не хотят.

Там улица одна была, почти сплошь целая. Крэнстон-стрит называется. На ней целых четыре дома жилых, да. Она дальше к Поселку тянется, до Станции, а потом до Центра. Только от Станции она называется по-другому. Вот. И там как раз самая пальба. Мы до Крэнстон-стрит добежали, до ее угла со Сноу-роуд. Таракан за угол заглядывает, ругается. Я тоже выглянул…

– Ой-ой!

– Что там, Капрал? – у меня Яна спрашивает.