Тайная жизнь петербургских памятников Носов Сергей

ЛЕНИН ЗАТАИВШИЙСЯ

Иногда памятникам бывает полезно не показываться на глаза людям, особенно если в силу исторических катаклизмов возникает в обществе против увековеченного лица устойчивое предубеждение. Вот такое нехорошее отношение к себе начал как-то у многих вызывать Ленин Владимир Ильич, и стало ленинским памятникам доставаться… Тут бы им и притаиться, переждать, спрятавшись, трудное время. А как это притаиться, если памятники Ленину, как правило, на виду? Да и вообще памятникам по жизни надлежит быть хорошо видимыми.

Одному определенно удалось. Один точно спрятался. Памятник Ленину в Ботаническом саду, установленный здесь в начале тридцатых. С книгой в руке — сидит Ильич и о чем-то мечтает. Сам из бетона отлит, и пьедестал тоже бетонный. Уж если бронзовому вождю, да еще с дорогим гранитным пьедесталом, суждено было исчезнуть из Юсуповского сада, то, казалось бы, этому в Ботаническом, по-простецки бетонному, и подавно подписать приговор ничего не стоило — даже без всяких ссылок на идеологию, по чисто формальной причине: срок, мол, истек, пора — материал временный, бетон есть бетон.

Нет, уцелел. Он в зелени спрятался. Из-за ограды его не увидишь. И даже не разглядишь со ступенек, ведущих в здание Ботанического института, рядом с которым он и воздвигнут.

Строго говоря, это не оригинальный памятник. Это клон. Но тем он и замечателен, что первый из серии клонов. Ибо оригинал приказал долго жить, а за гибелью оригинала его почетный статус как бы завещается последователю.

Под словом «оригинал» я имею в виду точно такой же бетонный памятник Ленину с книгой в руке, установленный чуть раньше, в 1932 году, на главной аллее парка Политехнического института. Вот тот был на виду.

Автор памятника Сергей Дмитриевич Меркуров — скульптор в свое время очень известный, очень влиятельный, очень, если можно применить к такой величине это слово, успешный. Дважды получал Сталинскую премию, и оба раза за памятники Сталину. Нет, уточним: первый раз, собственно, за два памятника — и Ленину, и Сталину, оба — из мрамора (Кремль, ВСХВ), а вот второй раз — уже за Сталина единолично — из кованой меди (Ереван). Высота ереванского вместе с пьедесталом была под пятьдесят метров! Меркуров и прославился как скульптор-монументалист. Знаменитые Ленин-колосс и Сталин-колосс — на берегах канала им. Москвы воздвигались трудом заключенных по проекту Меркурова. Модель, созданная Меркуровым, должна была служить прообразом восьмидесятиметровому Ленину на верхотуре так и не построенного Дворца Советов.

По сравнению с этими гигантами бетонный Ленин с книгой в руке просто пылинка. Высота Ленина в сидячем положении всего лишь два метра двадцать сантиметров. Плюс еще пьедестал около двух метров. Такой памятник действительно способен спрятаться, если рядом кусты и деревья. Но где ж их взять, если их нет?

Рядом с Лениным у Политехнического кустов и деревьев не было, это не Ботанический сад. Никто и не заметил, как Ленин пропал вместе с книгой. То ли дело в Ереване — там меркуровского Сталина низвергали с пьедестала с помощью нескольких танков!..

В середине тридцатых в Ленинграде возник еще один клон — все тот же Ильич, отлитый из бетона, с книгой в руке. Установили его в сквере на территории бывших боен за Обводным каналом. Чуть раньше на этой территории озаботились производством молочных продуктов. Нынешний «Петмол» — это там, кстати. А когда я учился в школе, нас в порядке трудового воспитания водили туда оказывать шефскую помощь молочному комбинату — мы укомплектовывали ящики пустыми бутылками из-под молока. Ленина я видел, но плохо помню. Впрочем, что тут помнить? Такой же, как в Ботаническом, только пьедестал пониже.

Достоверно известно, что он и сейчас там стоит (вернее, сидит, конечно).

Перед самой войной еще один клон был установлен на фабричной территории, которую сейчас, несколько упростив задачу, можно назвать «бывшей южной площадкой завода „Эскалатор“». Это 18-я линия Васильевского острова. Сегодня там находят пристанище множество фирм, есть даже мастерские по производству памятников (естественно, кладбищенских). Между заводскими корпусами не обошлось без небольшого скверика, — под тополем Ленин с книгой сидит, почти на земле (в смысле почти без пьедестала). Враг дорогу к нему не найдет, можно не беспокоиться.

А через два года после смерти Меркурова — в 1954 году, соответственно к тридцатой годовщине со дня смерти Ленина, сразу два клона были воздвигнуты по обе стороны проспекта Обуховской обороны: один — на главной аллее сада им. И. В. Бабушкина, а другой — на территории фабрики «Рабочий». Ну, «бабушкинов» в конечном итоге исчез, слишком мозолил глаза, а вот «рабочий», хотя и не в презентабельном виде, до сих пор держится. Насмотрелся этот бетонный Ильич на гримасы капитализма! Знаете, какой подарок был преподнесен памятнику на его пятидесятилетие (памятники, как и люди, чувствительны к своим юбилеям, только отмечают они их про себя, незаметно)? На пятидесятилетие памятника (2004) перед его глазами был устроен жестокий акт передела собственности. С пистолетами и бейсбольными битами. С выламываньем дверей. С вмешательством сил правопорядка. Пострадало девять человек. Если есть любопытствующие, отсылаю к прессе тех дней.

И все же, как бы действительность ни глумилась над ленинскими идеалами, памятник на фабрике до сих пор стоит — может, только бетон стал крошиться быстрее, потому что к фактору времени, несомненно, прибавился фактор стресса. А вот из общедоступного сада им. И. В. Бабушкина, где, казалось бы, памятнику с книгой сидеть и удобнее, и безопаснее, говорю, исчез памятник. Точно так же как пропал в новейшее время первозданный «политехнический» Ильич, повторенный в давние годы серией вышеперечисленных клонов.

И вот что важно. С пропажей из парка Политехнического института того первозданного Ленина с книгой в руке — по принципу старшинства и очередности — статус основного памятника перешел к Ленину с книгой в Ботанический сад. Это надо понять и запомнить.

Обобщая сказанное, попытаемся сформулировать правило для данного класса объектов. Оно простое: там, где режим пропускной и куда вход посторонним заказан, там бетонному Ленину с книгой в руке угроз практически нет, а где все на виду, там обязательно на крутом повороте истории Ленина с книгой снесет. И потом будет вспоминать публика: а был ли Ленин?

Вернемся в Ботанический сад, однако. Вход сюда хоть и платный, но абсолютно свободный. Следовательно, согласно нашему правилу, Ленина с книгой в руке здесь обязательно должны были списать. А он уцелел! Спрятался в зарослях — и уцелел! Вот кто по-настоящему жил тайной жизнью, да и сейчас продолжает!

Сталину не повезло. Он тоже здесь был, но по другую сторону от пути к зданию института. Вместе с Лениным составлял композицию. Демонтировали, когда решили восстановить ленинские нормы (во всем). А когда настало и для Ленина тревожное время, деревья и кусты уже подросли.

Когда-то очень давно (и очень недолго) перед Сталиным и Лениным било по одному фонтану. На невысокие бетонные стенки, окаймляющие фонтанные бассейны, можно и сейчас посмотреть. Сооруженное справа одно только и напоминает о прежнем сталинском местоблюстительстве, а сооруженное слева — ленинское — к самому Ленину уже никак не относится. Потому что Ленин с книгой в руке, хотя он и рядом, давно потерял интерес к архитектурным излишествам. Прячется от всего суетного за деревьями редких пород и разнообразным кустарником.

Хорошо ему здесь в тени высоких растений. Птички поют, пахнет свежескошенной травой. Место уютное — никто на тебя не смотрит, никому ты не нужен. На березе, что растет за спиной, сидит ворона. Ленин с книгой в руке здесь похож на ботаника. Дендрологическая ценность хвойных пород интересует его сейчас больше, чем государство и революция. Где еще можно увидеть такой чудесный экземпляр сосны Веймута (pinus strobus), очаровательные шишки лежат на земле. Ильич ими любуется. Лицо просветленное, взгляд добрый. Счастливый памятник, один из самых счастливых. Даже непамятник ему позавидует.

Да, о лице. Гипсовую маску с мертвого Ленина снимал, между прочим, скульптор Меркуров. К телу он успел одним из первых. Раньше многих и многих других.

Май 2007

ЧКАЛОВ-НА-ТРУБЕ

Несколько лет назад внучатые племянницы Чкалова сфотографировались для журнала «Плейбой». Об этом я вспомнил, узнав из Сети о криминальной драме, оборвавшей жизнь одного пожилого скульптора, азербайджанца, когда-то работавшего в Ленинграде.

Окна его мастерской выходили на школьную спортплощадку, благополучно исчезнувшую в конце перестройки; с тех пор это место (угол Чкаловского проспекта и Пионерской улицы) знаменито гнездом пивных ларьков-павильонов. Сейчас тут сравнительно респектабельно: прошли времена, когда коробки ларьков иного фасона укреплялись решетками против ночных громил, а паленую водку можно было купить не только в бутылке, но и в пластиковом стаканчике с подогнанной крышечкой, бережно упакованную на манер сметаны. Лично я пивал тут главным образом пиво — это когда случай сводил меня с детским писателем Николаем Федоровым, жителем соседней улицы. Открыв по банке «Невского», мы, как здесь было принято, устраивались «у Чкалова», то есть рядом с весьма необычным художественным объектом, скрытым стеной ларьков от праздного внимания посторонних. Мы не были посторонними, памятник нас не стеснялся, был с нами прям, откровенен, был таким, каким он и был. Я любил рассматривать его. От Федорова я и узнал, кто его автор.

Представьте себе громоздкую бетонную голову, вознесенную на высокую металлическую, нижним концом врытую в землю, трубу. Голова покрашена в коричневый цвет, а труба — белая. Краска на голове потрескалась и шелушится, а на трубе вроде бы держится — сколь бы тщательно не процарапывали свои автографы любители их оставлять. Две таблички приделаны к трубе; на одной — «В. П. Чкалов», на другой — Звезда Героя и ордена.

Статус монумента отвечает ауре места: этот памятник — нелегал. Незаконный, несанкционированный памятник. Он был воздвигнут на рубеже восьмидесятых-девяностых, в эпоху великой неразберихи, без разрешения властей и каких бы то ни было согласований — исключительно по воле самого скульптора — Ягуба Алибабаевича Имранова, чья мастерская находилась в пятнадцати метрах отсюда (на огороженном пятачке перед окнами на пустырь и сейчас индевеют какие-то гипсовые фигуры, но это уже приватная территория другого ваятеля). Просто Имранов пригнал однажды МАЗ с подъемным краном, Чкалова зацепили за крюк, торчащий из головы, а дальше дело техники. Охотников помочь с установкой трубы здесь было достаточно — старожилы этот день не забыли. Что касается крюка, он и сейчас торчит из бетонного темени, как напоминание о непростом техническом предприятии.

Останься Имранов жить в Петербурге, он бы, может, позаботился о том, чтобы этот крюк с головы срезали, но — Советский Союз развалился, бардак бардакович восторжествовал на всей территории когда-то великой державы, и отправился скульптор, всю жизнь воспевавший нравственную красоту советских людей, на свою историческую родину — в суверенный Азербайджан, оставив городу Ленина памятник Чкалову. Как завещание.

А может быть, как укор — безумной эпохе.

Если какой из питерских памятников и живет тайной жизнью, так вот в первую очередь — этот. Незаконно, без паспорта. Будучи нелегалом — без регистрации. Со всеми вытекающими отсюда последствиями, главное из которых — угроза сноса. Власти давно точат зуб на него, хотят ликвидировать, но что-то мешает. Врос! Врос в землю своей монументальной трубой!.. Сдвинь-ка такого.

Удивительный монумент. С точки зрения художественности тут спорить не о чем. Но есть здесь что-то другое, может быть, более ценное. Интенция жеста. Посыл. А вот так — и никаких разговоров!.. Воля быть, противостоять, состояться. Стоическим нонконформизмом веет от этой грубой и предельно откровенной работы, при том что в советские времена она б не воспринималась иначе как сверхконъюнктурная. Сегодня же это зримый протест. Сегодня Чкалов-на-трубе — это вызов гламуру, официозу, и монтажный крюк на темени тут как нельзя к месту. Необходимость прятаться за ларьками и оставаться самим собой придает памятнику дополнительный драматизм, а для всех нас (что бы мы рядом ни пили) это еще и урок сохранять достоинство.

Власти можно понять, особенно после того, как появился другой Чкалов, совсем рядом, у входа в метро — бронзовый, «настоящий», победивший в конкурсе согласно утвержденному Положению и торжественно открытый в присутствии официальных лиц. Ввиду того этот сугубо недопустим. Два Чкаловых это абсурд! Но что делать, если к изящному творению скульптора Чаркина выходящие из метро также относятся, как к предвыборной листовке, — то есть никак, есть он или нет его, а бетонного с крюком, торчащим из головы, почитают «своим» и по-своему любят?

Когда я заметил грузчику, обслуживающему пивные ларьки, что «скоро, наверное, уберут», он ответил: «Пусть только попробуют! Тут такое начнется…» И рассказал мне, как бабульки уже однажды отстояли Чкалова, когда «за ним приходили».

Курсанты Академии им. А. Ф. Можайского (кто ж как не они?) надели летные очки на бетонного Чкалова. Голова большая, очки едва прикрыли переносицу — чтобы удержать на носу, пришлось воспользоваться проволокой. Представляю, один встает на плечи другому — иначе не достать. Это тоже своего рода признание. Не глум. «Уважуха» того же порядка, что и фуражка на голове «екатерининского» Суворова от благодарных суворовцев в белую выпускную ночь или тельняшка на бронзовом Крузенштерне от курсантов Фрунзенки.

А вот чтобы такого внимания был удостоен тот, официально-правильный, бронзовый, у метро, — можно ли это представить?

Чкалов-на-трубе — поистине гений места. Пьющих и бездомных тянет к нему. Ничейная собака подойдет и уляжется рядом. Вечерами у трубы-постамента разыгрываются невероятные представления. Мало того, он еще и страж. Если бы не он, кто знает, какого рода уплотнительная застройка коснулась бы этого уголка?

Покажется невероятным, но первый же прохожий (гулял по Пионерской с собачкой), у которого я спросил, знает ли он что-нибудь о происхождении памятника, рассказал, что был сам моделью у скульптора. «Играем пацанами на площадке, он выйдет к нам: слушай, друг, помоги мне, попозируй немного, — ну, я постою в мастерской, он с меня пионера слепит (все пионеров лепил), потом конфет даст…»

Военно-космическая Академия им. А. Ф. Можайского, это рядом. Старейший сотрудник Академии полковник в отставке Тимон Николаевич Федоров (отец писателя) называет по памяти имена заслуженных деятелей науки и техники, чьи бюсты он видел сам. Скульптора здесь почитали как друга, он даже был оформлен кем-то вроде электрика. Во дворе Академии стоит его «Родина-мать».

А перед отъездом в Азербайджан он изготовил скульптуру Гейдара Алиева и послал ее самому. Наверное, получилось, потому что, говорят, многим показывал.

В Интернете (на русском, конечно) я о нем не нашел ничего, кроме упоминания о его гибели. Нелепая смерть. Настолько нелепая, что сумела — в силу трагичной курьезности — попасть в раздел происшествий.

Собственно, я ничего не знаю о нем — как о человеке. И ничего о нем лично сказать не хочу. Так что это получается не о нем, не о конкретном художнике, а о художнике вообще. Притча такая. Жил-был. Ваял пионеров, ученых, героев труда, деятелей социалистического государства, героев Советского Союза. Не стало Союза, да и сам скульптор состарился. Море, небо, язык детства. Сны о далеком северном городе. Семьдесят два года, а рядом живет — протри глаза — юная соседка-красавица. Вот тебе и идеал красоты. И к чему ты стремился, чего достиг ты, художник? Замысел был ярок, как никогда, и мысленный образ был совершенен. Он рассказал о задуманном. Тут его и убили.

Или посмотреть в другом ракурсе.

В июле девяносто девятого вышел номер «Плейбоя» с откровенными фотографиями Лены и Жени, внучатых племянниц Валерия Чкалова, а в июне 2002-го автор Чкалова-на-трубе был убит в родном Азербайджане благочестивым соседом. За что? За невинную просьбу разрешить его дочке-красавице позировать обнаженной.

Все, кому я говорил об этой невероятной гибели, отвечали одинаково: Восток.

Этак можно, в самом деле, решить, что мы живем на Западе.

При чем здесь Лена и Женя? Не знаю. Наверное, ни при чем.

Февраль 2007

P. S. (Сентябрь 2008)

Маловероятно, что публикация этого очерка в «Петербурге на Невском» могла послужить причиной к изменениям чего-либо и где-либо. Я вовсе не хотел быть понятым так, что критикую пивные ларьки, загородившие Чкалова-на-трубе. Вместе с памятником они, мне кажется, сумели образовать своеобразный ансамбль и тоже стать памятником — своему времени. И все-таки надо признать, что после публикации моего сообщения, здесь стало многое меняться. Сначала был закрыт киоск с надписью «Хоз. товары», в котором помимо зубных щеток и бумажных салфеток продавалась еще и спиртосодержащая жидкость, популярная у местных алкашей. Следом закрыли пивные ларьки. К осени 2007-го территория была очищена от ларьков целиком, и Чкалов-на-трубе, лишенный убежища, предстал, как он есть, перед глазами народа. В пространстве, лишь по углу ограниченном обширными брандмауэрами, он, на оголенной площадке и без пивных ларьков, по-прежнему выразителен, даже более чем. Памятник не похож на ксенофоба (есть памятники-ксенофобы); теперь вся его жизнь на виду. Культуролог Кирилл Коротков, ранее прочитавший этот очерк в журнале, недавно сообщил мне, что самолично увидел, как курсанты надевают на Чкалова летные очки, встав один другому на плечи. По крупному счету власти на памятник не покушаются больше, площадку даже попытались благоустроить слегка, а рядом с пьедесталом-трубой на какое-то время установили четыре бетонных тарелки, явно способных служить местом для клумб. Тут выяснилось, что рядом с Чкаловым проходят подземные коммуникации. Время от времени что-то там лопается под землей, и сразу же начинают копать. Несколько раз я наблюдал Чкалова купающимся в водяных парах подобно посетителю турецких бань. Хотя с облаками сравнение этих паров, пожалуй, будет уместнее, речь ведь о летчике, о покорителе неба. Сейчас, когда пишу эти строки, позади Чкалова, сразу за трубой-пьедесталом, прокопали траншею — меняют трубы теплосети. Чкалов снова демонстрирует высокий пилотаж и необыкновенную точность — была бы его труба врыта на полметра ближе к стене, и пришлось бы памятник с этого места убрать по причине вполне уважительной. Вряд ли бы его установили на место после ремонта подземных коммуникаций. Но памятник гордо стоит там, где только он и может стоять. И мне кажется, он действительно выстоит.

ПИОНЕРЫ НА ПИОНЕРСКОЙ

50-летие пионерской организации отмечалось особо торжественно. Марши, слеты, парады. «Пионерская плавка на Кировском заводе». Пионерстрой. «Вы уже, знаете, ребята, что главный объект ленинградского Пионерстроя — Пионерская улица», — обращались к читателям «Ленинские искры».[16] Так вот я о ней, о Пионерской улице, бывшей Большой Гребецкой, на которой когда-то жили гребцы галерного флота.

Здесь и была воздвигнута в ознаменование 50-летия пионерской организации мемориальная композиция.

Открывается она в самом начале улицы вертикальной стелой с рельефным изображением ордена Ленина. Памятник интересен тем, что, когда его воздвигали, Всесоюзную пионерскую организацию им. В. И. Ленина орденом Ленина наградили вторично, — следовало бы сразу установить еще один такой же памятник, чтобы было два ордена (1962, 1972), но, нет, этого не случилось.

Перекресток Пионерской и Корпусной. Напротив силовой станции давно уже не работающей чулочно-трикотажной фабрики «Красное знамя» — памятник первому петроградскому пионерскому отряду. В честь этого отряда, организованного при фабричном клубе, и была Большая Гребецкая в 1932 году переименована в Пионерскую улицу. Памятник, прямо скажем, простоват. Интересен (если источники не заблуждаются) тайной капсулой с письмом к пионерам 2022 года,[17] но, где она замурована, я не нашел — пионеры будущего, надо полагать, будут сообразительнее.

Главный элемент монумента — пилон. Он увенчан схематичным изображением пионерского значка — пятиконечной звездой и пламенем с тремя языками. Это числовое соотношение 5:3 с точностью до инверсии (3:5) отвечает эмблеме, украшавшей синие каски первых пионеров, маршировавших под барабанный бой по еще не переименованной Большой Гребецкой. На той эмблеме был изображен костер — три полена, символизировавших Третий Интернационал, и пять, по числу континентов, языков пламени. Это я к тому говорю, что для идеологов пионерии числа 3 и 5 всегда были значимыми. Особенно 5. Вот и в пяти местах Пионерской улицы к пятидесятилетию пионерской организации появилось пять «рубиновых» пятиконечных звезд. Они и сейчас нависают над тротуаром на ржавых кронштейнах — стекла разбиты, но комплект полный.

Выразительнее всего магическое 5 обнаружило себя на «красногалстучной магистрали» числом героев. Через пятьдесят с лишним лет после октябрьских событий косметологи революционного прошлого серьезно озаботились проблемой подвига юных: понятно, что на главной улице ленинградской Пионерии не совершить революционный подвиг дети рабочих никак не могли. Число юных героев положили равным, конечно, 5.

В мемориальном комплексе героической пятерке посвящены два памятника.

Первый — на углу Чкаловского проспекта. Это большая каменная плита-панно, а рядом на булыжном пятачке нечто металлическое, изображающее артиллерийское орудие. Железяка малоинтересна, а вот плита достойна внимания. По сути, это мемориальная доска. Только без букв. Украдены все. Отсутствие букв не мешает плите и по сей день оставаться одной из самых больших мемориальных досок Санкт-Петербурга. Служит она полигоном для несанкционированных письменных выступлений. Содержит спец. пометки хозяйственных служб, указывающие на расстояние до канализационных люков.

Похоже, все забыли, что это памятник. И все-таки — это действительно памятник.

Утрата текста, на мой взгляд, вовсе не обессмыслила объект, напротив, радикально переформатировала мессидж в сторону безграничного расширения смысла. Теряя накладные буквы, объект независимо от воли людей (скажем, охотников за цветным металлом) самоперепосвящается — чему, это уже другой вопрос. Но плита при этом не перестает быть мемориальной. Так что зря ее лишили официального статуса и не включили в фундаментальный справочник «Мемориальные доски Санкт-Петербурга» (СПб., 1999), содержащий описание порядка двух тысяч похожих, но буквосодержащих объектов.

Между тем сочетание утраченных букв было следующим: «С этого места 29 октября 1917 года рабочие из орудия вели огонь по юнкерскому училищу, поднявшему мятеж. Пять питерских ребят подносили снаряды. Честь и слава юным борцам революции».

Что касается пушки, все верно: где-то здесь была установлена «трехдюймовка», из которой прямой наводкой палили по зданию Владимирского пехотного училища. Юнкера отвечали пулеметным огнем. Пролилась кровь с обеих сторон. Через четыре дня после почти бескровного переворота и в перспективе грядущей гражданской войны все это было первым эксцессом бескомпромиссной жестокости и озверения. Какие там «дети»!.. Разгром «контрреволюционного гнезда» завершился банальным грабежом и самосудом.

Между прочим, в тогдашней печати именно к юнкерам относили слово «юный». Восставшие подчинялись «Комитету спасения родины и революции», в котором заправляли правые эсеры. «Безусые юнцы», «юные юнкера» (как пренебрежительно называли их по горячим следам событий в «Известиях ЦИК»)[18] ощущали себя не только спасителями родины, но и «борцами революции». Не для возрастного ли уравновешивания противоборствующих сторон решено было спустя более чем полвека — задним числом, призвать на помощь «рабочим» их же детей, будто бы подносивших снаряды?

Ни о каких «гаврошах», подносивших снаряды, до пионерского юбилея никто не вспоминал. Даже в 1932 году, когда в ознаменование десятой годовщины Пионерской организации Большую Гребецкую переименовывали в Пионерскую. Безымянные «гавроши» с Пионерской — это уже специфическое изобретение начала семидесятых. Вот стиль газеты «Смена»: «Никто не знает их имен, недосуг тогда было узнавать их. Вместе со старшими, с отцами и братьями, пять Гаврошей творили историю».[19] И далее: «Еще не было тогда пионерских отрядов, но пять парнишек с Большой Гребецкой улицы уже тогда действовали как пионеры, рядом со взрослыми, явив изумительное бесстрашие, готовность погибнуть за великое дело Октября». А вот пафос «Ленинградской правды»: «Дети Октябрьской революции, подхватившей в немеркнущий факел огонь Парижской Коммуны».[20]

Не в оправдание вандализма, а по человеческой справедливости: есть все-таки смысл в исчезновении букв с каменной плиты. Текст без букв тоже может быть текстом. Бессловесность может быть памятником. И этот памятник не обязан бросаться в глаза.

Еще интереснее монумент самим героям. Для него была выделена небольшая площадка возле дома 41. На «карте Пионерстроя» ее так и обозначали — «сквер Гаврошей». С осени семьдесят первого пионеры — главным образом, «ждановцы» (по названию района города) — работали над благоустройством сквера. Вскапывалась земля, сажались кусты и деревья. Ветеран Октября, старый матрос, хотя и не принимавший участия в разгроме юнкерского училища, но, обладавший тем достоинством, что жил на Пионерской улице, посадил вместе с пионерами две рябинки (растут и сейчас). Вскоре здесь появился памятник: две горизонтальные стелы с изображением «пятерых мальчишек» (запомним это гендерное уточнение из справочника ленинградских достопримечательностей) и текстом: «Честь и слава детям питерских рабочих, принимавших участие в разгроме контрреволюционного мятежа юнкеров в октябре 1917 года».[21]

Я помню этот памятник уже подвергнутым осквернению. Лица детей изуродовали: в горельефную композицию, похоже, бросали камни — металлические поверхности лиц были вдавлены внутрь. Жуткое зрелище. Потом детские головы и вовсе пропали, вместе с накладными буквами — остались лишь ничего не выражавшие стелы-плиты. Правда, однажды кто-то (говорят, ночью) восстановил черной краской прежнюю надпись. В таком виде памятник и простоял несколько лет.

А в 2006-м, как мы помним, приключился саммит. Все к этому событию в городе красилось, обновлялось, реконструировалось. И памятник восстановили, точнее сказать, переделали. Тут и произошло чудо!.. Очень странное чудо.

Половина «детей рабочих» сменила пол. Было «пятеро парнишек», «пятеро мальчишек», а стало два мальчика и две девочки, а посередине — не ясно кто: не то девочка, не то мальчик. То есть мальчиков и девочек, надо полагать, по соображениям политкорректности, сделали поровну. Накладные буквы восстановили, но в меньшем количестве и в другом порядке — более политкорректном: «Честь и слава детям питерских рабочих, погибшим в октябре 1917 года». Ни слова о событии. Нет даже намека на «контрреволюцию». (Ну, это понятно: «разгром», «юнкера»… — решили не связываться.) Но — какой шаг вперед! До этого не додумались в семьдесят втором. Дети, оказывается, погибли! Два с половиной мальчика и две с половиной девочки!

Как погибли? Какие дети? Почему они должны были погибнуть в октябре семнадцатого года?.. Кому этот памятник? Что означает он?

Зачем решили угробить невинных детей?

Судя по выражению лиц и вытаращенным глазам, эти детские головы сами не понимают, кому они принадлежат и что здесь делают.

Меньше всего мне хочется демифологизировать прошлое.

Когда я фотографировал монумент, реальные дети, двое, стояли в сторонке и почему-то наблюдали за мной. Я спросил их, не знают ли они, кому памятник. «Знаем, — ответил один, не моргнув глазом, — они штурмовали Зимний дворец».

А что, может быть. Любой памятник — как бы он ни был абсурден — рано или поздно начинает обязательно репродуцировать смыслы. Надо только подумать.

Или — подождать.

Май 2007

P. S. (Сентябрь 2008)

И полутора лет не прошло после публикации этого текста, а на Пионерской улице многое изменилось. Упали две звезды. Причина одна: старость. Дату первого падения с пятиметровой высоты на асфальт (угол Пионерской и Корпусной) — уж очень событие символичное — назову точно: 3 сентября 2007 года. Николай Федоров, проезжавший мимо на велосипеде, не преминул сделать снимок. Но это так, для истории. Здесь я должен признаться, что звезд над Пионерской улицей было, по уточненным данным, не пять, как у меня, а семь. Но исправлять в тексте не стал, не важно. Куда важнее произошедшее в конце октября 2007-го. В эти дни приступили к уничтожению здания бывшего Владимирского пехотного училища, и начали с того, что посредством ковша экскаватора с надписью «Терминатор», превратили в развалины крыло, выходившее окнами на Музыкантский переулок. 29 октября 1917-го именно отсюда, с угла, из окна второго этажа, строчил пулемет, и именно сюда прямой наводкой била большевистская «трехдюймовка». Снос исторических стен ознаменовал по невероятному, надо полагать, все ж совпадению девяностолетие «юнкерского мятежа». В октябре семнадцатого большевистский обстрел нанес урон зданию в виде двух брешей (о чем свидетельствует открытка, выпущенная по горячим следам событий); эти пробоины тогда же заделали. А в октябре ноль седьмого, на круглую дату, здание и вовсе снесли. Памятник-пушка пока что стоит, где стоял, у Чкаловского проспекта — перед мемориальной стеной, давно лишившейся бронзовых букв. Памятник-пушка — и здесь нельзя отказать устроителям в исторической точности — нацелен был правильно, прямо в окно, из которого прежде строчил пулемет. Цель исчезла. И во что теперь целиться символической пушке, совершенно неясно. Скоро ее тоже изымут. К тому же, мешает парковке.

«СЕРДЦЕ ТРОНЕТ ОДНО ИЗВАЯНЬЕ…»

Бронзовые литеры украдены, но по их следам на постаменте еще можно прочитать имя. Тем же именем назван рядом расположенный мост. Отсюда, с моста, и особенно с высоты пристроенной к нему трамвайной эстакады, памятник Володарскому кажется каким-то патетически-вздорным, неуместным, одиноким, обиженным.

Ему словно объявили бойкот. Люди редко приходят сюда. Незачем. Только транспортные потоки шумят. Трудно представить, что когда-то здесь кипели многотысячные митинги, развевались знамена.

Весь этот огромный район был Володарским районом. В городе был проспект Володарского — бывший Литейный. Число предприятий и учреждений «им. Володарского» с трудом поддается подсчету. В год открытия памятника (1925) в честь Володарского именовались, например, больница, клуб, лесопильный завод, общежитие, подстанция, типография, фабрика одежды, фабрика писчебумажная… Названия многотиражных газет: «Володарец», «Володарка», «Володарский хлебник», «Володарский бумажник».

«Володарский» и «невский» были почти синонимами, при том что Невский — в смысле проспект — был проспектом 25 Октября. Если бы Москву назвали Ленинградом (а почему бы и нет? — главный город страны!..), Петроград наверняка сделался бы Володарском — стал же Екатеринбург в 1924-м Свердловском — через пять лет после кончины Свердлова. Вот и памятник Володарскому появился раньше, чем Ильичу. Это осуществлению Ленина на броневике возле Финляндского вокзала предшествовали бури конкурсных страстей, — памятник же Володарскому на обширном пустыре недалеко от места убийства наркома осуществляли без лишних затей — решением Володарского райсовета и трудами только еще набирающего силу скульптора М. Г. Манизера, его жены Л. В. Блезе-Манизер и архитектора В. А. Витмана.

Если может быть связь между беременностью и вынашиванием творческого замысла, здесь она была роковой: произведя на свет огромную голову Володарского, Лина Валериановна скоро умерла родами. Для Матвея Генриховича Манизера, трижды потом лауреата Сталинской премии, памятник Володарскому был первым отлитым из бронзы, и, как он сам впоследствии утверждал, то был первый отлитый из бронзы памятник в СССР.

У бронзового был предшественник — временный, предварительный — рядом с площадью Урицкого (то есть Дворцовой). Простоял недолго — взорвали контрреволюционеры. Некоторое время бронзовый монумент предвосхищался «колонной, поставленной на память о взрыве памятника т. Володарскому».[22] Место гибели Володарского уже было соотнесено с его именем — называлось оно «проспект села Володарского» (часть будущего проспекта Обуховской обороны), здесь и открывали в двадцать пятом году бронзовый памятник.

В тот воскресный день рабочие шли сюда четырьмя организованными колоннами. «Воинские части полка им. Володарского и команда миноносца» (тоже, разумеется, «Володарский»), а также пионерский отряд в двести человек добирались до места самостоятельно. С Первой заводской колонной пришел Сводный отряд физкультурников. Тов. Зиновьев произнес речь.

Володарский был убит совсем молодым — в двадцать шесть лет. Обстоятельства гибели более чем странные, так же как и суд над «организаторами убийства». В партии большевиков был чуть более года. Друг и ученик Троцкого, он отличался непримиримостью к «врагам революции», во всяком случае, на вверенном ему направлении: будучи комиссаром по делам печати, пропаганды и агитации, преследовал оппозиционную прессу. В обществе, не сочувствующем большевикам, у него была репутация душителя свободы слова, а среди рабочих (сам в прошлом портной) он был популярен как пролетарский агитатор. Харизматик, человек с неуемной энергией, он был демагогом, причем и в изначальном значении слова: «ведущий за собой народ». За ним шли. Ему верили.

Вот характерным образом переданное воспоминание одного из слышавших Володарского. «Красная газета» (1924) — стиль сохраняю в неприкосновенности:

«Володарский из пылающих горнов издает огненные слова.

Он классу говорит. Класс его понимает. Несет его на руках…

Милый, родной взгляд.

Упрямая, непокорная прядь волос спадает на лоб, так же непокорный, как и его характер.

Саженными взмахами плыл против течения, а за ним не отставали те, кто его с любовью из завода выносил на руках».[23]

А вот из «Правды» (1922): «Зажженное речью рабочего трибуна порывисто билось сердце и заветные мысли, окристаллизованные прослушанной речью, туманили голову и звали к борьбе».

Образнее всех выразился пролетарский поэт Василий Князев («Красная газета», (1921) — к третьей годовщине со дня гибели Володарского): «И вот, над взбаламученным, кипящим морем поднялась маленькая фигурка исполина. Кусок льда, с заключенным в недра его динамитом».[24]

Князеву принадлежит стихотворение «Володарский». Монумент еще даже не был задуман еще, а тема величественного «изваянья» уже развивалась вполне:

Володарский носил очки, шляпу, пальто, не пренебрегал галошами, был всегда при портфеле. На рисунке современника, опубликованном после убийства наркома, он изображен произносящим речь — в шляпе и очках. Есть свидетельство, не совсем, впрочем, внятное, что сам Зиновьев перед началом митинга, посвященного открытию памятника, интересовался судьбой шляпы Володарского.

На памятнике шляпы нет. И галош. И портфеля.

Есть намек на дужки очков. Есть пальто, с огромными пуговицами — смыслообразующее.

Дело вот в чем. Володарский запечатлен в момент экстаза: выкрикивает последние слова выступления. Он сильно жестикулировал — пальто наглядно спадает с плеч, и оратор его придерживает, готовый сойти с трибуны (или, как тогда говорили, с «агитационной эстрады»). Свободная рука вскинута вверх.

На том, что это завершение речи, настаивал сам скульптор.

Интересно, а какой именно речи? Володарский произнес много речей. И много написал передовиц для «Красной газеты», само имя «В. Володарский» не что иное, как газетный псевдоним Моисея Гольдштейна. Но что поразительно: сборников сочинений В. Володарского мы не найдем. Прославляя сверх всякой меры имя «большевистского Цицерона», большевики не находили нужным переиздавать его выступления. Тонкая брошюра «Речи» вышла в 1919 году, да и та потом была изъята из библиотек.

Можно предположить, что на месте убийства исторического Володарского его бронзовый двойник как бы произносит речь, которая волею рока должна оказаться для трибуна последней. Всего час-другой отделяет последнее выступление Володарского от его неожиданной гибели.

Готовились к выборам в Петросовет. На товарной станции Николаевской железной дороги Володарский намеревался увлечь рабочих обещанием «счастья, света и свободы». Это в июне 1918-го, когда Петроград голодал. «Только наша Советская власть может дать вам счастье, свет и свободу. Да здравствует рабоче-крестьянская власть, да здравствует власть Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов!» Концовке вполне отвечает патетический жест рукой бронзового Володарского. Последняя речь. Как завещание.

Одно но. «Последняя речь», опубликованная посмертно, в реальности не прозвучала. Железнодорожники ему просто тогда не дали говорить. Настроение митингующих было таким, что оратору пришлось спасаться бегством.

Нет, пафос бронзового комиссара связан с чем-то иным.

Очень интересны выступления Володарского перед Революционным Трибуналом Печати. «У вас в газете, гражданин Кугель, было много опечаток. Я не утверждаю, что в одном номере было двести опечаток. Пусть их было две тысячи. Но когда опечатки приносят колоссальный вред советской власти, я говорю: либо вы не умеете владеть оружием, которое у вас в руках, и тогда его нужно вынуть из ваших рук, или вы сознательно пользуетесь этим оружием против советской власти». Можно представить изумление на лице почтеннейшего редактора «Нового Вечернего Часа» Александра Рафаиловича Кугеля, подсудимого на этом процессе, его протесты и возмущение.

И все-таки революционный трибунал — это что-то слишком камерное. И концовки речей слишком специальные: газету закрыть и дело с концом. Вот и у пространной до крайности «Напутственной речи агитаторам», несмотря на пафосное название, концовка не предполагает вздымания к небу руки.

Другое дело речь, которая называется «К товарищам латышам». Произнесена она в апреле 1918 года в связи с образованием 9-го Советского латышского полка (в добавление к восьми уже существовавшим) и в канун формирования латышской дивизии. Девятый полк был сформирован на основе охраны Ленина, состоявшей из латышских стрелков, преданности которых вождь пролетариата был во многом обязан успехом своего революционного предприятия. Концовка речи Володарского очень эффектна, как и сама речь. Не могу удержаться, чтобы не процитировать из середины (очень интересно в плане исторической перспективы…): «И если в нашей русской среде, в силу целого ряда обстоятельств, нам приходится идти со словами увещевания и призыва к самодисциплине, чтобы товарищи подтянулись, то по отношению к товарищам латышам у нас нет такой обязанности и необходимости, ибо громаднейшее большинство из латышских пролетариев — сознательные, дисциплинированные боевые революционеры».

А вот и заключительная часть выступления.

«И здесь, на этом собрании, на котором торжественно открывается бытие вашего полка, я от всей души приветствую вас, как авангард новой революционной армии, которая будет сражаться не только у нас в стране, но которой придется и на улицах Берлина уничтожить власть империалистов и, быть может, пройтись по всей Европе, побывать и в Париже, и в Лондоне, и во всех больших капиталистических городах, в которых властвуют империалисты, и будут властвовать, и не могут не быть у власти, наши товарищи, революционные пролетарии всех стран».

Что-то здесь в конце фразы не так — возможно, подвела стенографистка, зато далее — четко и звонко:

«Спасибо, товарищи латыши, за вашу революционную уже понесенную вами службу, и позвольте выразить надежду и уверенность, что близок момент, когда возродившаяся революционная Россия, когда воссозданная революционная красная русская армия вместе с вами освободит и вашу страну от насильников и весь мир от империалистов и создаст новый строй — строй счастья, строй свободы, строй социализма! (Аплодисменты)».

Да, наверное, так. Именно эти слова о счастье, свободе и социализме — во всем мире, и особенно в Латвии, — поправляя бронзовое пальто, произносит, словно во сне, вдохновенный оратор.

Сентябрь 2007

ПАМЯТНИК-ТРИБУНА

Если не считать Александровской колонны и некоторых совсем уж неантропоморфных объектов вроде стел и обелисков, этот — с пьедесталом — пожалуй, самый высокий в городе памятник: восемнадцать метров. Человеческая фигура, вознесенная на одиннадцатиметровую высоту, величиной будет в три натуральных. Скульптор М. Г. Манизер ничуть не преувеличивал, когда называл ее «огромной».

Памятник столь же велик, сколь и малоизвестен. Когда-то у его подножья шумели многотысячные митинги, благо нижняя часть постамента представляет собой трибуну. Все в прошлом, памятник почти забыт. Вспоминают о нем реже и реже — иногда еще в новостных передачах, посвященных соответствующей годовщине (если дата достаточно круглая) «кровавого воскресенья». Находится он на кладбище, бывшем Преображенском, ныне «Памяти жертв 9 января». Им и памятник — жертвам все того же 9 января. Расстрелянные в тот роковой день были закопаны в общей яме недалеко от ограды.

Могила сразу стала посещаемой. Каждый год 9 января многие приезжали сюда, на десятую версту, почтить память убитых. Собрания возникали сами собой; при Советской власти сюда уже привозили организованно — целыми железнодорожными составами.

Особо надо отметить 9 января 1918 года. По невероятному совпадению в этот и без того скорбный день здесь же, рядом с могилой жертв «кровавого воскресенья», снова хоронили расстрелянных демонстрантов — на сей раз выступивших 5 января в поддержку Учредительного собрания. Тогда же над обеими братскими могилами силами рабочих Обуховского завода была возведена временная арка. Это был первый памятник «жертвам, павшим в борьбе за народовластие». (Подобная арка возникла потом и на кладбище других жертв, точнее, на площади Жертв Революции, или иначе — на Марсовом поле.) В 1926 году небольшой курган над братской могилой жертв 9 января был обнесен цепным ограждением и отмечен скромным памятником-плитой; о втором братском захоронении — убитых за приверженность демократии — напоминать уже не полагалось.

Хотя кладбище и назвалось «Памяти жертв 9 января», память жертв 9 января отмечали теперь 22-го — по новому стилю. В 1929 году три тысячи рабочих в этот день пели здесь хором «Вы жертвою пали в борьбе роковой…» Митинг постановил ознаменовать двадцать пятую годовщину «кровавого воскресенья» открытием памятника на могиле. А саму могилу скульптор Манизер и архитектор Витман, увлеченно работавшие над проектом, предложили перенести в центральную часть кладбища — на место деревянной Казанской церкви.

Монумент открывали поэтапно, ступенчато — по мере воздвижения. Сначала — фундамент, потом постамент и наконец весь памятник в целом. Первое из этих мероприятий называли «закладкой памятника», но по смыслу оно означало существенно большее. В присутствии двух тысяч человек останки восьмидесяти восьми убитых были торжественно перенесены в склепы фундамента. Перезахоронение состоялось в августе 1929-го. Тогда же был объявлен призыв к «добровольному сбору средств на постройку памятника». Сообщение об этом почине «Ленинградская правда» выделяла жирным шрифтом:

«Рабочие „Большевика“ первыми отчислили процент со своего заработка».[25]

Митинги тогда были обычным явлением. Так что вполне закономерно воздвигался над новой братской могилой — на месте уничтоженной церкви — гранитный постамент, которому долженствовало быть еще и трибуной.

К двадцать пятой годовщине 9 января, то есть к 22 января 1930 года постамент-трибуна был готов, а бронзовая фигура еще нет. Гранитное сооружение, контуром напоминающее печь крематория, открывалось в двадцатиградусный мороз с присущей моменту торжественностью, — применительно к трибуне можно сказать: «запускалось в эксплуатацию». Трибуна эта, должен заметить (я тоже здесь побывал зимой), место не безопасное. Ступеньки скользкие, легко оступиться. С тыльной стороны нет парапета; сделаешь назад шаг-другой и полетишь вниз. А ведь надо как раз немного попятиться, чтобы прочесть выбитые на граните ленинские слова о значении «кровавого воскресенья».

Надписи заслуживают внимания. И прежде всего загадочной правкой ленинских текстов. Первая надпись: «Без генеральной репетиции 1905-го года победа Октябрьской революции 1917-го года была бы невозможна. Ленин». Слова генеральная репетиция следовало бы, согласно первоисточнику, заключить в кавычки («Детская болезнь левизны в коммунизме»). Но это так, в плане придирки.

Со второй надписью дела обстоят посерьезнее. Рассмотрим-ка ее, она того стоит.

Это неточная — гораздо более неточная! — цитата из статьи «Начало революции в России», написанной и опубликованной в Женеве по горячим следам петербургских событий (седьмой том сочинений Ленина, куда вошла данная статья, увидел свет непосредственно перед «открытием» постамента). Читаем на пьедестале:

Тысячи убитых и раненых — таковы итоги кровавого воскресения 9-го Января в Петербурге. Немедленное низвержение правительства — вот лозунг, которым ответили на бойню 9-го Января Петербургские рабочие.

Ленин.

В действительности у Ленина вторая фраза выглядит иначе, сравним: «Немедленное низвержение правительства — вот лозунг, которым ответили на бойню 9-го января даже верившие в царя петербургские рабочие, ответили устами их вождя, священника Георгия Гапона, который сказал после этого кровавого дня: „у нас нет больше царя…“».[26]

Гапон!.. Батюшки светы… Гапон!

Ну, ладно — ничего неожиданного. В начале 1905-го его считали героем, «живым куском нарастающей в России революции»! После расстрела рабочих он оказался в Женеве, встретился с Плехановым, Лениным. «Ильич волновался этой встречей», — напишет Крупская. «Дорогой товарищ!» — обращался Гапон в письме к Ильичу.[27] «Товарищ Гапон», — говорил Ленин, выступая на съезде.[28]

Потом, конечно, все встало на свои места. В тридцатом, когда сооружали постамент из гранитных плит, некогда предназначавшихся для строительства новой церкви, любой сознательный рабочий, да что рабочий! — любой ребенок, твердо знал: поп Гапон — провокатор и агент царской охранки!

Но что ж получается? Получается, выбитое на постаменте памятника жертвам 9 января, по смыслу, утаенному редактурой, не что иное, как апелляция Ленина к авторитету Гапона! Более того, выбитое на постаменте — скрытая цитата из самого Гапона!

И этого никто не заметил?!

Конспирологический смысл надписи не исчерпывается сказанным. Фразы, составляющие вторую надпись, в действительности у Ленина не соседствуют, они принадлежат разным частям статьи. Слова, которых нет между ними, как бы присутствуют незримо, надо только обратиться к первоисточнику. И что же? Среди прочего мы там находим у Ленина об «основном требовании восставших рабочих», как это ему виделось из Женевы: «…немедленный созыв учредительного собрания на основе всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права…» Но на дворе не девятьсот пятый год, и останки расстрелянных большевиками поборников идеи Учредительного собрания лежат здесь же — на этом же кладбище.

Ну а как памятник в целом? Окончательно он был открыт в 1931 году, уже в двадцать шестую годовщину событий. «На высоком пьедестале стоит гигантская фигура рабочего, держащего урну с прахом погибших и призывающего к восстанию», — так сам скульптор, спустя годы, описывал монумент.[29] Добавим, что рабочий полуобнажен и атлетически сложен; правой ногой, поставленной на наковальню, он попирает кандалы; молот, эти кандалы разбивший, предъявлен здесь же. Таким был увиден памятник многочисленными трудящимися, пришедшими на очередной митинг. «Ленинградская правда» писала о них: «Победивший пролетариат отдает честь борцам, своею кровью проложившим путь к великой Октябрьской революции».[30]

Идею этого пути лучше всего выражает горельеф. Он повествователен и «читается» справа налево — в направлении, противоположном изображенному шествию. На монументе памяти жертв скульптор Манизер не хотел показывать палачей, поэтому в ряду из двенадцати фигур первым мы видим убитого. Далее: бородатый человек, упавший на землю, еще не веря в происходящее, протягивает злополучную петицию — глядите, мол, не стреляйте, мы с миром. Рабочий, твердо стоящий на ногах, в эмоциональном порыве подставляет грудь под пули: ироды, не боюсь!.. По центральным фигурам видно, как рушится вера в царя. Третий слева уже все понял. Крайние — готовы к борьбе: один поднимает камень, а другой держит палку, напоминающую современную бейсбольную биту.

Но вернемся к Гапону. Известно, что петицию нес лично он.

После первого залпа (дело происходило у Нарвских ворот) Гапон оказался на земле. Петицию он, конечно, никому не демонстрировал, напротив, при первой же возможности (когда убегали закоулками) отдал ее эсеру Рутенбергу — своему тогда спасителю, а в конечном итоге убийце.

Никто под пулями не показывал солдатам петиции, но, если бы такое случилось, быть этим человеком мог только Гапон.

Я далек от мысли утверждать, что Манизер изобразил на горельефе Гапона (на что еще и намекнул посредством ленинской цитаты). С бородой, это да. Но в остальном не очень похож. И все же.

Полагаю, никому, кроме меня, эта мысль до сих пор не приходила в голову.

К счастью, для Манизера.

Февраль 2008

СОБАКА НА ПЬЕДЕСТАЛЕ

Памятник довольно известен, но воочию видели его немногие. Находится он во дворе Всесоюзного института экспериментальной медицины — улица Академика Павлова, д. 12. Территория охраняема, режим пропускной, ворота закрыты. Это не помешало злоумышленнику в начале 2008-го украсть бронзовую голову немецкой овчарки — одну из восьми собачьих голов, обрамляющих постамент, на котором сидит стройный доберман-пинчер. Чем дело закончилось, точно не знаю, но сейчас все головы на месте. Комплект.

Если к ним приглядеться, в пасти каждой можно заметить трубочку. Научные опыты в данном случае ни при чем, ассоциации с медицинскими фистулами будут неверными: это всё для воды — иногда этот памятник еще и фонтан. В остальном же — сколько бы его ни называли «памятником собаке» — это «памятник научным экспериментам», таково его настоящее название. О существе экспериментов можно судить по четырем бронзовым барельефам, выполненным, как и весь памятник, скульптором И. Ф. Безпаловым. Авторство поясняющих надписей принадлежит самому И. П. Павлову.

Неспроста памятник устанавливался к открытию XV Международного конгресса физиологов, событию по своим меркам грандиозному, сравнимому разве что с Седьмым (и последним) Конгрессом Коминтерна, проходившим примерно в те же дни в Москве. Более полутора тысяч участников и гостей физиологического конгресса съехались в Ленинград, это в три раза больше, чем на Конгресс Коминтерна. Для пленарных заседаний им был предоставлен дворец Урицкого (прежде и ныне — Таврический). В свободное от докладов время их возили в Петергоф (вереница из трехсот автомобилей растянулась на пять километров), на ленинградские предприятия, в школы и институты, особым порядком — в Колтуши, где на зависть физиологам всего мира был построен научный городок. В конечном итоге всех повезли в Москву, на встречу с советским правительством, и Молотов устроил большой прием.

В отличие от других естественных наук физиология в СССР была в фаворе. Несмотря на непростые отношения Павлова с Советской властью, Советская власть по-своему боготворила его. В газетах Павлова называли великим.

В справочниках указывают датой открытия памятника 5 августа 1935 года. Не совсем так. В этот день дирекция института всего лишь принимала объект; Павлов возвращался из Лондона, а без него ни о каком открытии говорить не приходилось. А вот уже 7 августа дирекция ВИЭМ'а показывала новые достопримечательности института «в готовом виде великому ученому и членам правительственной комиссии для содействия конгрессу тт. Акулову, Каминскому и Бауману». Это из «Ленинградской правды». Позволю себе большую цитату, уж очень выразительно передается здесь именно первое впечатление присутствующих. Итак.

«Иван Петрович начал осмотр со свойственной ему в течение всей жизни хронометрической точностью, ровно в 3 часа дня. Сперва гости прошли в лаборатории И. П. Павлова, у входа в которые установлен гранитный фонтан с барельефом, изображающим подопытных собак. Затем гости осматривали новые памятники Сеченову, Пастеру, Дарвину и Менделееву. С присущей ему живостью Иван Петрович взял на себя обязанность проводника, рассказывая различные характерные факты из жизни этих выдающихся людей. Недалеко от четырехугольника, образованного памятниками, внезапно забил среди газонов фонтан, спроектированный художником Лансере. Потом прошли к бронзовому памятнику „неизвестной собаке“. На одной стороне памятника изображено, как собака, вылизывая у своего сородича загноившуюся на шее рану после глубокой операции, спасает ее (его? — С. Н.) от смерти. И. П. Павлов рассказал, что до этого все собаки, подвергавшиеся такой операции, погибали. На другой стороне видно, как собака, разломав штукатурку и сделав из нее пористую подстилку, подсказала ученым прием, благодаря которому истекающий из искусственного отверстия поджелудочный сок, не разъедает брюхо собаки.

На третьей стороне изображена собака под хлороформенной маской и цитата из сочинений Павлова: „Пусть собака помощница и друг человека с доисторических времен приносится в жертву науке, но наше достоинство обязывает нас, чтобы это происходило непременно и всегда без ненужного мучительства“.

— Противники вивисекций, издающие в Англии свой собственный журнал, — сказал Иван Петрович гостям, — не пропускают ни одного моего приезда в Лондон без того, чтобы не вылить на меня ушаты грязи. „Палач“, „мучитель“ — вот как они меня называют. Между тем мы никогда не приносим животным страданий. Каждая операция производится под наркозом, как человеку. После операции собаки прекрасно поправляются. Надо было бы сфотографировать этот барельеф и послать его в Лондон, как наш ответ».[31]

Таким образом, этот памятник из той же серии, что и «наш ответ Чемберлену». Под Чемберленом в данном случае следует понимать всю мировую реакцию, обскурантизм, олицетворяемый, по Павлову, так называемыми защитниками животных, отрицающими необходимость научных опытов над собаками.

Слово «палач» вспомнилось ему не случайно. С тогдашними «зелеными» великий физиолог имел давние счеты. Еще в 1903 году ему приходилось заседать в комиссии по расследованию вопроса о злоупотреблениях вивисекциями. Комиссия из трех профессоров была образована конференцией Военно-хирургической академии в ответ на резолюцию военного министра, наложенную на письмо председательницы Общества покровительства животным баронессы Мейендорф. Вмешательство сильных мира сего существенно осложняло исследовательскую работу физиологов. Заглавие доклада баронессы говорило само за себя: «О вивисекции, как возмутительном и бесполезном злоупотреблении во имя науки». Разумеется, комиссия опровергла все доводы противницы вивисекций, причем в весьма корректных тонах, чего Павлову показалось, по-видимому, мало, и он выступил с особым мнением, не сковывая себя в выборе выражений. «Когда я приступаю к опыту, связанному в конце концов с гибелью животного, я испытываю тяжелое чувство сожаления, что прерываю ликующую жизнь, что являюсь палачом живого существа…»[32] — вот оно, болезненное «палач», вырвавшееся из уст экспериментатора!.. Но лишь, будучи «палачом» поневоле, во имя высокой цели, можно испытывать подлинные нравственные терзания, которые и не приснятся записным «покровителям» — не им судить физиологов! Таков главный пафос «особого мнения». О ложной «заботе» Павлов писал с негодованием: «Нет, это не высокое и благородное чувство жалости к страданиям всего живого и чувствующего; это одно из плохо замаскированных проявлений вечной вражды и борьбы невежества против науки, тьмы против света».

Личного тут через край. На защитников животных Павлов затаил большую обиду. Когда-то он с ними тесно сотрудничал, и они ничего не имели против его экспериментов. Имею в виду участие Павлова в другой комиссии (1892) — «по вопросу о наилучшем и менее мучительном способе убоя скота». Рассматривались два способа, практиковавшихся на петербургских бойнях — «так называемый русский» (на самом деле, немецкий) и «так называемый еврейский» — под этими названиями они и фигурировали в отчетах. Мнения членов комиссии тогда разделились. Павлов, например, отдавал преимущество «еврейскому», тогда как профессор Н. Е. Введенский — «русскому» способу. Не будем вдаваться в подробности этого принципиального спора; любознательных и с крепкими нервами отсылаю к соответствующим докладам в «Вестнике Российского общества покровительства животным» за 1893 год. Для нас важно, что и оппоненты Павлова, и он сам опирались на его собственные опыты, по-разному, однако, интерпретируя их результаты, и эти научные опыты Павлов проводил с собаками. «Четвероногие друзья человека» приносились в жертву науке ради не только здоровой жизни людей, но и безболезненной смерти скота.

Была у него большая такая работа, руководство к применению, предназначенное отнюдь не для «защитников» — «Общая техника физиологических опытов и вивисекций» (1910) — с двадцатью пятью рисунками: головодержатели, зажимы для морд, вивисекционные столы и доски. Кое-что из этого инструментария изображено на барельефах памятника. «В некоторых случаях, когда дело идет о малых дополнительных операциях на очень ценных животных и имеются какие-либо сомнения относительно абсолютной безопасности наркоза, разумнее причинить животному боль и доставить самому себе неприятность оперировать без наркоза».[33] Человек совестливый, без дураков высоких нравственных принципов, он, как это ни странно звучит, чувствовал себя в долгу у собак, в неоплатном долгу.

Тут самое время привести надпись на четвертом барельефе (в вышеприведенной газетной заметке обозревались только три.). «Собака, благодаря ее давнему расположению к человеку, ее догадливости, терпению и послушанию, служит даже с заметной радостью, многие годы, а иногда и всю свою жизнь, экспериментатору».

Главное здесь, конечно, «с радостью». Нотки самооправдания? Да что говорить, пес на пьедестале, здоров и не похож на жертву. Он горд, у него сильный тип нервной системы. Никаких фистул еще не торчит из брюха, и цела голова. Последствия ли экстирпации коры одного полушария, психическое ли возбуждение слюнных желез или зависимость величины пищевых условных рефлексов от количества безусловного подкрепления — он не знает еще, что будут на нем изучать.

Но он знает: человеку это очень и очень надо. У него нет оснований не доверять людям.

Март 2008

СУДЬБА БЫКОВ

Вспоминаю, как Вячеслав Курицын, чей роман о ленинградской блокаде должен был вот-вот выйти в свет, огорошил меня странным вопросом: не знаю ли я, где быки, которые стояли у мясокомбината.

«Как где? Там и стоят». Нет, Курицын уверял меня, что теперь там другие, бетонные, тогда как те должны быть бронзовыми. Он специально ездил на них смотреть и убедился, что это подмена. Это не творения Демут-Малиновского. Так решил Курицын.

Василий Иванович Демут-Малиновский больше был известен другими работами — например, скульптурной группой «Похищение Прозерпины Плутоном» перед портиком Горного института, колесницей и скульптурным оформлением арки Главного штаба (совместно с С. С. Пименовым). Памятник Ивану Сусанину, созданный по его модели, в Костроме после революции решительно снесли, а вот в Ленинграде на долю его быков хоть и выпали приключения драматические, но все же не столь.

О быках Демут-Малиновского я давно хотел написать, останавливало то, что это не совсем по теме. Строго говоря, быки проходят у нас по ранжиру городской скульптуры. Памятники в архитектурном отношении, понятное дело, воздвигаются с тем, чтобы увековечить — кого-либо или что-либо. Бронзовые быки, отлитые в 1827 году, на увековечивание ни исторических лиц, ни событий не претендовали. Место им было определено за Обводным каналом на Царскосельском проспекте (ныне Московском) по бокам трехарочного въезда в Скотопригонный двор, где они и стояли себе много десятилетий. Но, во-первых, эти быки слишком уж монументальны для того, чтобы служить всего лишь городским украшением. А во-вторых, есть у некоторых произведений изобразительного искусства такая способность — изменять в сознании общества свой, что ли, статус. Именно это и произошло с бронзовыми быками.

Тут дело вот в чем. С победой социализма в отдельно взятой стране передний край идеологического фронта ощутил потребность в сильных и емких художественных образах. После XVII съезда ВКП(б), на котором задание по производству мяса на 1937 год определялось показателем 276 % по отношению к 1932 году, возникла и на данном — мясном — направлении необходимость искать визуальные соответствия созидательному пафосу эпохи. Мясисто-плотные бронзовые быки, созданные гением Демут-Малиновского более чем за сто лет до начала второй пятилетки, теперь определенно выражали идеал советских мясозаготовителей. Для полноты восприятия не хватало только архитектурного контекста. Искать его не пришлось. Обоих быков закономерно переместили на край города, за Среднюю Рогатку, на новое место — к широким воротам только что воздвигнутого «первенца мясной индустрии». Демут-Малиновский должен был бы в гробу перевернуться (что буквально и произошло, но об этом чуть позже…), быки явно не были рассчитаны на соседство с грандиозным конструктивистским шедевром архитектора Ноя Троцкого. Но с другой стороны, следует признать, что конструктивистко-индустриальный контекст мясокомбината решительно переобозначил и переподчинил себе эти своеобразные памятники высокого классицизма — они стали восприниматься, во-первых, как, действительно, памятники, а, во-вторых, как памятники социалистического реализма. Мощь, воля, энергия, жизнеутверждающий оптимизм — «эй, товарищ, больше жизни!» (или вспомним надпись на пьедестале мясокомбинатовского Кирова: «…Чорт его знает, если по-человечески сказать, так хочется жить и жить»), и в то же время — это образцовое скотосырье, обещающее широкий ассортимент пищевой и технической продукции, без пяти минут высококачественная еда, необходимая организму трудящихся. Быки стали памятником победившему социализму. Показательно, что скоро ленинградцы забыли об истинном возрасте быков, большинство считало их ровесниками Ленинградского мясокомбината им. С. М. Кирова.

Между прочим, могло быть и круче. На эскизных набросках еще строящегося комбината, попадавших в те годы в печать, быки изображались на крышах корпусов. Возможно, фигуру быка, украшавшую в проекте крышу цеха предубойного содержания скота, предполагалось создать внове, но кто, спрашивается, мешал, подобно тому, как гнали крупный рогатый скот на шестой этаж этого цеха (а свиней на седьмой) с тем, чтобы (и тех и других) через особые муфты отправить в убойно-разделочный корпус, кто, спрашивается, мешал, таким же путем доставить, но только уже на самую крышу, бронзового быка Демут-Малиновского? Сдается мне, на то и рассчитывали.

Короче, смущенный сомнительным сообщением Славы Курицына, я отправился на Московское шоссе, чтобы самому решить, кто ж там стоит у чугунных ворот мясокомбината. Обоих быков нашел не в лучшей форме. Выглядели они не очень парадно. На ногах держались уверенно, но по части дерматологии у них явно были проблемы. Шкуры их зашелудились, если понимать под этим облезлости серо-зеленой краски, выдающие прежний слой краски розовой, тоже в свою очередь шелудящейся. Явно быков перекрашивали несколько раз. Местами краска сошла слоями до самого «мяса», и эти участки менее всего напоминали о бронзе. Да, похоже на бетон. Я уже готов был поверить в раскрашенные бетонные заменители, как вдруг увидел на ноге левого быка небольшую проплешину, отнюдь не естественного происхождения: кто-то (но только не Курицын — иначе бы он знал правду.) соскреб краску монеткой, он был озабочен тем же, чем я — фактурой бычьей телесности. Так вот: бронза! Эта была, несомненно, бронза! Да, это бронзовые быки — с инородными, по-видимому, бетонными включениями в места отсутствия бронзы. Краска должна была скрыть дефекты; до поры до времени это ей удавалось. Курицына смутили цвет быков и, в первую очередь, оголившиеся протезы (хвост, по крайней мере, левого быка был не «родной»), но лично я мог вздохнуть с облегчением: как бы не латали быков, чем бы ни красили их, передо мной стояли исторические быки, те самые — Демут-Малиновского.

Что ж, хорошо. Теперь нам не удастся обойти молчанием почти мистическую, связанную с этими быками историю. Она известна, но мы кое-что к ней добавим. Широкой общественности поведал ее петербургский краевед В. В. Нестеров — в знаменитой книге «Львы стерегут город» (1971). После того, как Н. А. Синдаловский украсил ее пересказ мотивом вещего сна, история эта стала весьма популярна, попала на полосы даже московских газет. Речь идет об операции по спасению бронзовых быков в начале войны. Бронзовые фигуры быков переместили подальше от линии фронта в другую часть города, и не куда-нибудь, а на территорию Александро-Невской лавры, где на Тихвинском кладбище, по совпадению, покоился прах самого Демут-Малиновского. Быки как бы пришли к могиле их создателя. Собиратель городского фольклора Н. А. Синдаловский по сему поводу излагает легенду о странном сне, будто бы когда-то приснившемся Демут-Малиновскому: бронзовые быки, недавно им сотворенные, пришли к Демут-Малиновскому в гости, домой. Что это значило, сновидец разгадать не мог. А мы, значит, знаем. С легкой руки Синдаловского рассказ о мистической встрече на кладбище теперь излагают непременно вкупе вместе со сном скульптора. Не знаю, в каких кругах бытовала легенда о сне Демут-Малиновского, но и без этого сна совпадение более чем выразительное. Есть тут один неучтенный нюанс.

Дело в том, что Демут-Малиновский, скончавшийся в 1846 году, был похоронен не на Тихвинском, а совсем на другом кладбище — на Смоленском. Через пять лет там же была погребена его жена Елизавета Феодосьевна — суждено ей было лежать вместе со своим отцом, скульптором Ф. Ф. Щедриным, под единым надмогильным памятником, жертвенником из гранита. Такой же памятник был на могиле С. Ф. Щедрина, художника-пейзажиста, ее дяди.[34] В тридцатые годы двадцатого века два кладбища на территории Александро-Невской лавры, Лазаревское и Тихвинское, обрели статус мемориальных. Лазаревское превратилось в музей — Некрополь XVIII века. Поскольку братья Щедрины как творцы принадлежали этому веку, их в числе других знаменитостей перезахоронили на Лазаревском, сюда же перенеся оба памятника. Дочь была перезахоронена с отцом. А спустя несколько лет и самого Василия Ивановича Демут-Малиновского — по несомненности заслуг — перезахоронили на соседнем Тихвинском, названном в ту пору «Некрополем мастеров искусств и современников А. С. Пушкина».

А лежал Василий Иванович в своей первой могиле на Смоленском кладбище без малого век. И стояли быки на одном месте долгие годы.

Получается, что потревожили прах Демут-Малиновского как раз тогда, когда отправили его быков на край города к «мясному гиганту».

А еще получается, что мужа и жену разлучили, и покоятся они теперь на разных кладбищах, хотя и соседних, отделенных друг от друга двумя каменными стенами.

Памятник на могиле Василия Ивановича появился лишь перед войной. А в начале войны случилась эта история с приходом быков к нему.

Так что не просто быки приходили к своему создателю, но и сам создатель совершал необъяснимый путь им навстречу.

Что-то слишком оно причудливое, невероятное совпадение (если оно — совпадение.) — даже для нашего, ко всему уже, казалось бы, привыкшего города.

Октябрь 2007

НА КЛАДБИЩАХ

1

Если бы не стены вдоль прохода, разделяющего Тихвинское и Лазаревское кладбища, бюст Достоевского с могилы писателя глядел бы прямо на памятник человеку, похожему на Пушкина, каким его показывают у нас в кино: пышные бакенбарды, «нерусскость» черт лица. Иной прохожий замрет в изумлении. Но Пушкин тут, конечно, ни при чем. Современники — вот и все соответствия.

Лежит бронзовый человек на холодном камне, ревматизм его уже не пугает — даром что врач. На боку лежит, на левом, головой упирается на руку, согнутую в локте. Исключительно выразительная скульптура. Тщательность проработки деталей (взять, хотя бы прическу, укладку волос.) наводит на мысль о гиперреализме. Несомненно, таким Адольфа Магира знали живым.

Магир был придворным доктором у герцога Максимилиана Лейхтенбергского и его супруги — великой княжны Марии Николаевны (дочери Николая I). Сведения о нем скудны. А вот сам точно — как живой.

На нем сюртук, шинель, галстук бантом. Туфли — как новенькие. Подошвы идеально гладкие — такие не могли касаться земли, ни разу! Приходит в голову мысль, что обули его уже лежачего. Так живой он все-таки или нет? Глаза открыты, но не в этом дело: после кончины ли своей тут он лежит с открытыми глазами или же просто лежит — лег и лежит? Разберись-ка попробуй с этими лютеранскими захоронениями. Петербург, хоть и окно в Европу, а надмогильных памятников, там широко распространенных — с лежащими на холодных постаментах фигурами, у нас практически нет. Если точнее, их два. Оба на Лазаревском кладбище, или, как его называют с 1935 года, Некрополе XVIII века. Оба, в силу парадоксальных исторических обстоятельств — кенотафы теперь.

Кенотаф — погребальный памятник на могиле, не содержащей праха. Кенотаф, как правило, устанавливается в случае невозможности обычных похорон — допустим, если тело не найдено. Иногда кенотафом обозначают место гибели человека или группы людей. Но тут случай другой, вообще говоря, особый, хотя и характерный для данного кладбища. Ложные могилы здесь — своего рода музейные экспонаты. Лазаревское кладбище, как известно, мемориальное, музейное. Формировалось оно естественным, присущим любому кладбищу образом, но не только так. В тридцатые годы двадцатого века было перенесено сюда с других кладбищ более сорока памятников, особо ценных в художественно-историческом отношении (по тогдашним меркам, конечно). В одних случаях перенос этот сопровождался перезахоронением праха, в других — нет.

Скажем, надгробие архитектора А. Д. Захарова и его родителей было перенесено сюда со Смоленского православного кладбища вместе с прахом, а вот прах скульптора Агостино Трискорни на Смоленском лютеранском кладбище тревожить не стали, но гранитное надгробие в виде обелиска на львиных мраморных лапах сюда перенесли — с тем, чтобы здесь оно было как экспонат. Есть здесь еще одно изваяние лежащего человека (то самое, второе — других таких на петербургских кладбищах не найдем): в отличие от доктора Магира, чьи глаза открыты, этот определенно спит. Голова на кивер положена, как на подушку. На нем форма офицера лейб-гвардии Семеновского полка. Чугун. Прах штабс-капитана И. Х. фон Рейссига вместе с прахом родителей и родного брата остался на Волковом лютеранском кладбище. Зато чугунное надгробие перенесли целиком — вместе с огромным саркофагом, служащим пьедесталом изваянию спящего.[35]

А вот скульптуру доктора Магира перенесли без пьедестала.[36] Место памятнику определили у стены недалеко от входа. Прах остался там, где он и был — на Смоленском лютеранском, под массивной гранитной глыбой.

Большинство исторических кладбищ уничтожалось, вот и переносили памятники ради их же спасения.

На Смоленском лютеранском я побывал последний раз весной 2008-го — состояние кладбища наиплачевнейшее. Склепы-развалины, разоренные надгробия, о бронзе и говорить нечего — ни одной бронзовой детали. В юго-восточной части, недалеко от стены, за которой размещаются авторемонтные мастерские, набрел на глыбу, когда-то служившую пьедесталом бронзовой скульптуре лежащего человека. Это и есть истинная могила Магира, прах его здесь. Чуть в стороне — место ночевки бомжей: пустые бутылки, тряпки, обгорелые одеяла, лежанки, следы от костров…

На глыбе высечено, кому принадлежит могила. Короткий стержень с резьбой, торчащий из камня, напоминает о том, что было когда-то здесь прикреплено нечто существенное.

«Мы тамъ соединимся!» — и вся эпитафия.

«Там», надо верить, все соединятся, а вот «здесь» — даже постамент, на котором она высечена, и прах под ним разлучены с памятником.

Конечно, спастись на этом кладбище у бронзовой скульптуры не было ни одного шанса. Сохранили ее лишь ценой разлучения изваяния покойного доктора с его бренным прахом. Но ведь могила осталась. Вот же она.

Опять же из лучших, разумеется, побуждений, в 2004-м в музейном Некрополе установили новый постамент, похожий на тот, оставшийся на могиле — так же обработан под глыбу, ну, быть может, размером немного поменьше. Надгробие обрело законченный вид — «как настоящее», притом что настоящее, без памятника, осталось там, где действительно покоится прах.

Родина Магира — Бавария, скончался он в Петербурге в возрасте тридцати пяти лет. Бронзовый человек, возлежавший на каменной глыбе, порядка девяноста лет смотрел на небо и на кроны деревьев Смоленского лютеранского кладбища. Девяносто лет — критический возраст для многих петербургских памятников, что-то с ними по истечении этого срока случается. Вот и здесь произошло что-то, и вот он уже не на могиле, во всяком случае, не на своей, и перед глазами его то, чего не было раньше. Часовня-склеп Ратьковых-Рожновых… Этот образец византийского стиля не заслонил всего неба. Небо заслонилось несколько позже — странным сооружением с огромными буквами на крыше. Мы хоть и гости на этой земле, но как догадаться, что там гостиница?.. Уроженец Баварии обречен глядеть на слово МОСКВА и не понимать, где он.

2

Я еще застал петербургское Новодевичье кладбище в самые печальные его времена, в начале восьмидесятых, когда многолетнее разорение являло итог во всей полноте урона. Александр Кушнер к тому времени уже написал: «Какие кладбища у нас! / Их запустенье — / Отказ от жизни и отказ / От смерти…» Это о нем, о Новодевичьем.

Тот факт, что кладбище еще не «совсем перепахали», молва, правда, объясняла наличием другого захоронения — отца Крупской; сюда же к столетию Надежды Константиновны перевезли из Берна прах ее матери — был шестьдесят девятый, шла подготовка к празднованию столетия самого Ленина. Одновременно, в организованном порядке, уничтожались «лишние» могилы, их число уже измерялось сотнями.

Могила родителей Крупской была одной из немногих, за которой следили. И все-таки это не шло ни в какое сравнение с тем совершенно исключительным почитанием, которым совсем уже другие посетители кладбища окружили могилу Анны Акимовны Вершининой, жены генерала от кавалерии, скончавшейся в 1914 году.

Картина незабывемая. Рядом Московский проспект, а здесь почти лес. Заросли травы, лопухи; развороченные склепы, разрытые могилы; гранит по большей части разворован на практические нужды каких-то там строек; отдельные плиты торчат беспорядочно из земли; пустынно — ни души. И вдруг — бронзовый Христос, полноростный. А за его спиной высокий крест из розового гранита, и много живых цветов, и горят свечи. Свечи горели всегда, когда бы ни оказывался я на этом месте.

П. И. Кюфферле не был скульптором первого ряда. Памятник царю Александру II, установленный в поселке Мурино, не сохранился; другая его работа — революционная скульптура «Агитатор» вроде бы хранится в музейных запасниках. Тематический диапазон скульптора, конечно, может нас удивить, но, если что удивило бы самого Кюфферле, то это, полагаю, судьба бронзового изваяния Христа, исполненного им для надмогильного памятника на месте погребения генеральши Вершининой.

Для многих это больше, чем памятник.

Здесь всегда люди. Приходят побыть и помолиться. Приезжают из других городов. Бронзовый Христос ни на минуту не остается один — во всяком случае, пока открыто кладбище (с некоторых пор оно закрывается в шесть вечера).

Именно с этой скульптурой прежде всего связан культ генеральши и ее могилы. О таинственных ритуалах над памятником говорить не буду, потому что не все самому здесь понятно. Приходилось читать, как некоторые посетители освящают воду посредством омовения бронзовой скульптуры, — не знаю, не видел. Одно скажу: то, что бронзовый Христос многие годы стоял на разоренном кладбище и, однако же, сохранился до наших дней, само по себе кажется чудом. Если вы проявите любопытство, вам, быть может, расскажут здесь, как однажды на памятник покушались безбожники. Бронзовому Христу отпилили ноги — по уровню риз, а тот, кто это совершил, некий рабочий, через день попал под трамвай, и ему самому отрезало обе ноги.