Добрый ангел смерти Курков Андрей
Он опять отошел за тот каменный язык горы, из-за которого появился.
Вернулся с туго набитым брезентовым рюкзаком. Опустил его рядом с нашими вещами, раскрыл и вытащил маленький раскладной стульчик. Разложил его и уселся.
У меня заболела шея — чтобы видеть полковника мне приходилось лежать изогнувшись.
А он, простецки расставив ноги, сидел на стульчике.
— Ну давайте я вас поконкретнее проинформирую о данной ситуации, — снова заговорил он. — Вы должны прежде всего понять, шо тяжелое финансовое положение в стране не могло не отразиться на работе СБУ. Нам сейчас приходится обходиться меньшими силами и больше рассчитывать на постороннюю помощь. Но, как вы понимаете, помощь нихто сам по себе не предлагает. Поэтому мы пользуемся пассивной помощью наших граждан. Этот принцип оправдывает себя полностью, когда интересы и цели потенциальных помощников совпадают с нашими. Фактически мы, то есть СБУ, оказываем гораздо больше помощи нашим помощникам, но главное — это результат, а не то, хто кому больше помогает! Если б не мы, нихто из УНА-УНСО не узнал бы ни о существовании тайника Шевченко, ни о том, шо на поиски этого тайника уже отправился русский господин Сотников! Главное — быть в курсе и держать в курсе событий самых способных потенциальных помощников. Но к сожалению еще ни разу наши помощники не смогли нам помочь без нашей же помощи.
Это — как единство армии и народа. Только если мы работаем вместе, нас ждет неминуемый успех. Но, как я уже сказал, сначала нам предстоит научиться доверять друг другу. Поэтому, вы меня извините, но… У нас не должно быть никаких секретов друг от друга…
Полковник тяжело вздохнул, встал и отошел к нашим вещам. Стал методично выкладывать на песок сперва вещи из двойного баула Гули. Там он нашел ее яркие рубахи-платья и свертки с запасом чая и сырными шариками. Содержимым ее баула он остался явно недоволен и поэтому с двойной энергией и усердием взялся за мой китайский рюкзак. Как-то небрежно выпихнув на песок банки «детского питания», он вытащил пакет, в котором лежала папка с рукописью Гершовича. Тут же он вытащил папку и поднес к глазам. Чихнул и отодвинул от лица. Снова принюхался, сначала осторожно, потом как-то уже успокоенно.
Раскрыв папку и пролистав бумаги, полковник перевел довольный взгляд на меня.
— Далеко тебе пришлось ее нести. От Пущанского кладбища прям до Мангышлака… — протянул он голосом человека, говорящего гораздо меньше, чем ему известно. — Теперь моя очередь.
«Ну вот, — подумал я. — Похоже; что только ленивый за мной не следил в Киеве! И УНСОвцы, и СБУшники, и любители финского „детского питания“. Просто удивительно, как я еще умудрился сюда живым добраться!»
Снова мне вспомнились следы на песке, виденные мною несколько раз после высадки на каспийский берег.
— Полковник, — спросил я. — Так это вы за мной в пустыне следили?
— В каком смысле?
— Я несколько раз утром видел следы в тех местах, где ночевал.
— Может, эти? — кивнул он на Петра с Галей.
— Нет, — ответил я. Полковник нахмурился.
— Да в общем-то я знаю, шо это не они — я сам за ними следил,.. — Полковник Таранедрсо задумался. Потом развел руками. — Вроде никого здесь больше быть не должно — все заинтересованные стороны уже собрались…
Некоторое время он молчал. Потом опустил папку на песок рядом со стульчиком и занялся вещами Петра и Гали. Выпотрошил их хозяйственную сумку (длинными ручками. Осмотрев вывалившиеся оттуда вещи, довольно крякнул. Взял в руки алюминиевую джезву, банку молотого кофе «Якобе» и блок «Сникерсов». Бросил хитрый взгляд на Петра и Галю. Галя лежала на боку и смотрела куда-то в сторону, а Петр, так же, как и я, изогнувшись, молча следил за полковником.
Разобравшись с вещами пленников и потратив минут пятнадцать на изучение записной книжки, принадлежавшей, по всей видимости, Петру, полковник Тараненко снова уселся на раскладной стульчик. Теперь его лицо выражало полную самоуверенность.
— Ну шо, можем дальше поговорить! — решительно произнес он. — Сперва с представителем «москалей», — и он проницательно уставился на меня. — Биографию свою рассказывать мне не надо, это мы уже читали. Начнем с другого — как это вас угораздило влезть в святые для каждого украинца дела. — И он с усмешкой бросил взгляд на Петра.
— Что вы имеете в виду? — спросил я.
— Ну шо, конечно, ваш интерес к Тарасу Григорьевичу, да еще в таком, можно сказать, международном масштабе.
— Ну а что здесь такого запрещенного?
— А хто сказал, шо запрещенного. Нет. Я не говорил. Я бы сказал, шо это довольно деликатные дела, особенно, когда они выходят за допустимые пределы и начинают затрагивать интересы другого государства…
— Знаете что, — я снова ощутил острую боль в шее, и руки мои заныли с новой силой. — Мне трудно говорить в такой позе…
— Так повернитесь как-то по-другому, и не обязательно на меня смотреть, а то шею сломаете… — посоветовал полковник.
Я снова перекатился на живот, уткнувшись подбородком в край подстилки.
— Я не вижу, за какие пределы, кроме географических, я забрался… — выдавил я из себя с трудом, так как говорить в этой позе было нелегко — не хватало дыхания.
— Ну ладно, мы к этому вернемся, а пока поговорим с Петром Юрьевичем Рогулей, — он перевел взгляд на Петра.
— Нэма мэни про що з вамы говорыты, — процедил сквозь зубы Петр. — Щэ и росийською мовою! И нэ соромно украйинцю чужою мовою говорыты? А?
— А кофе «Якобе» пить и «Сникерсами» закусывать украинскому патриоту не стыдно? — сказал в ответ Тараненко. — Нет, шоб с собой львовские конфеты взять и отечественный кофейный напиток!
Полковник тяжело вздохнул. Разговора не получалось. Он поднял с песка папку с рукописью Гершовича, снова стал перебирать бумажки, приближая к глазам то одну, то другую. Нашел и рапорт-донос ротмистра Палеева. Внимательно прочитал его и задумался.
Думал он долго. Я даже успел вздремнуть — это был простейший способ отвлечься от ломоты в костях.
— Ну шо? — вернул меня к реальности голос «адидасового» полковника. — Надо решать, как быть дальше… Тут я уже разобрался, так шо длинные разговоры не нужны… Нужно копать… Токо надо решить: как. Волочить я вас не собираюсь…
— полковник скорее рассуждал вслух, чем обращался к нам. — Так шо, может, ноги развяжу… Токо не сразу… А вообще-то, — он посмотрел на лежавшую среди выпотрошенных сумок фирменную банку молотого кофе. — Вообще-то, было б неплохо кофейку…
И он прикусил губы.
А солнце поднималось, и дневное воздушное тепло опускалось с неба на песок, высушивало ту мизерную влажность, которую подарила этой мертвой земле ночь.
— Как вы тут кофе варите? — спросил полковник, глядя на меня.
— Женщины собирают хворост и разводят костер, а на треногу вешают котелок с водой, — ответил я монотонно.
— Хворост? — переспросил, оглядываясь полковник. — Где ж тут его собрать?
Я вон на сухом спирте себе еду грел, да он кончился…
У меня в голове возник план возможного спасения, хотя представить себе полное избавление от всей этой компании было невозможно. По крайней мере в этот момент.
— Гуля знает, где хворост искать, она же местная, — и я указал взглядом на свою связанную жену.
Полковник Тараненко тоже посмотрел на нее, пожевал в задумчивости губы, провел рукой по гладковыбритым щекам и проверил пальцами, правильно ли топорщатся его ухоженные густые усы.
— Вот шо, — заговорил он. — Я ее развяжу, она — лицо посторонней национальности, пускай воду вскипятит… А вы пока полежите, вам кофейку тоже хватит…
И полковник наклонясь над Гулей, развязал ей руки, потом — ноги.
Мне казалось, что Гуля, как только он развяжет ей руки, даст ему по морде.
Но она потерла запястья, уселась, спокойно осмотрелась по сторонам.
— Иди за хворостом! — сказал ей полковник, и она послушно пошла.
«Может, так и лучше, — подумал я про Гулю. — По крайней мере в нужный момент она и меня развяжет, а там, может, оставим полковника втроем с Петром и Галей. Вот им весело будет. И ну этот дневник к чертям, пусть сами копают — лопата у них есть!»
Полковник, проводив любопытным взглядом Гулю, снова взял в руки папку и понюхал. Потом присел возле меня на корточки и понюхал меня.
— Шо это ты корицей пропах насквозь? Пироги с корицей любишь?
— Нет, просто украинско-российскую границу в вагоне с корицей переезжал, вот запах в кожу и въелся, — пошутил я.
— А-а, — протянул полковник, всерьез восприняв мои слова.
Когда солнце поднялось еще выше, время потянулось медленно, как древесная смола. Петр вдруг сухо закашлялся и попросил у полковника воды. Тот нашел баллон и напоил связанного пленника. Мне было забавно наблюдать, как приближались друг к другу пшеничные усы Тараненко и черные усы Петра. Полковник с каким-то особым удовольствием поднимал балон над головой пьющего, словно заставляя его делать большие, до захлебывания, глотки.
— Эй! — вовремя спохватился я. — На кофе не хватит! Это же вся вода!
На лицо полковника возвратилось серьезное выражение. Он тотчас отнял баллон от лица Петра и прикрутил сверху пластмассовую крышечку.
Вскоре вернулась Гуля и развела костер. А минут через двадцать над котелком поднялся первый пар.
Полковник достал из своего рюкзака поллитровую алюминиевую кружку и ложку.
Насыпал в кружку молотого кофе и присел у костра, ожидая кипения воды.
Гуля отошла в сторону и принялась укладывать свои вещи обратно в двойной баул.
— А чай у тебя какой? — неожиданно спросил ее полковник. — Цейлонский?
— Здесь все китайское. — обернувшись на мгновение, ответила моя жена. — Зеленый есть, желтый… Полковник Тараненко кивнул и повернулся к котелку.
Наконец он налил себе в кружку кипящей воды, бросил туда два куска сахара-рафинада и стал громко разбалтывать все ложкой.
— Товарищ полковник, — проговорил я. — Может, хотите с молоком?
— С молоком? Откуда здесь молоко?
— У меня сухое, детское.
Полковник бросил внимательный взгляд на мои вещи, разложенные рядом с опустошенным рюкзаком.
— Вон то? — спросил он, показывая рукой на банки «детского питания». Я кивнул.
— Ну давай, раз предлагаешь! — Он поднялся, открыл одну банку и высыпал в кружку две или три ложки белого порошка;
Плотно закрыв банку, он вернулся на свой стульчик возле костра. Подул на кружку, посмотрел на небо. Кофе еще был слишком горяч, и он опустил кружку на песок, а сам, порывшись в своем брезентовом рюкзаке, достал бежевую панамку с надписью «Ялта-86» и натянул ее на голову.
— Сидели б вы по своим хатам, я бы сейчас в отпуск пошел, — грустно произнес он. — Думаете, я сам эту систему придумал? Это все начальство! Им бы только побольше успешных операций за минимум бюджетных средств! А у меня путевка в Одессу пропала. В санаторий имени Чкалова! Жарься теперь здесь с вами на солнце, да еще и моря рядом нет.
— А Каспийское? — спросил я. Полковник скривился и протянул руку вниз за кружкой.
Я с нетерпением ждал момента, когда будет сделан первый глоток. Но «адидасовец» Тараненко не любил горячих напитков. Он ждал, когда кофе остынет.
Ждал еще минут пять, и только после этого кружка, наконец, приблизилась к его губам. Я с облегчением выдохнул свое напряжение. Оставалось подождать, пока он напьется.
Глава 39
Тяжело отрываясь от бледно-желтого песка пустыни, Витольд Юхимович Тараненко почему-то вспоминал хатку-мазанку своей бабушки — Федоры Кирилловны Кармелюк, которую, как казалось ему, всю жизнь, чуть ли не от самого рождения, все односельчане называли бабкой Федорой. Словно и детства у нее никогда не было. Тело полковника неспешно возносилось и вот он уже открыл глаза, которые закрыл десятью минутами раньше из-за неожиданной "медленности кровообращения.
Открыл глаза и действительно увидел уже далеко внизу эту хатку, стоявшую на окраине села в Хмельницкой области, в такой глуши, что даже колхозы там возникли только после войны. Нет, понимал полковник, что не может он сейчас пролетать над бабушкиной хатой, во-первых, потому что еще невысоко поднялся, во-вторых, из-за неопределенности самого полета и непонимания его причин.
«Мираж», — подумал про хатку Витольд Юхимович, но тут же еще раз глянул вниз, на удаляющуюся от него твердь.
Воздух на этой высоте показался ему сладким, и несмотря на висевшее вверху солнце, жары он уже не ощущал. Ощущал только смешение мыслей, которые вели себя как солдаты-новобранцы, еще не построившиеся в шеренгу и еще не знающие, как надо строиться. «Цыц!» — прикрикнул на них опять же мысленно полковник, и они успокоились. Затихли. И такая благодать возникла на душе у него, что он осмотрелся по сторонам и сосредоточился на ощущениях полета. Полет продолжался.
Сделав несколько движений руками и ногами, полковник Тараненко осознал его реальность, а кроме прочего понял, что его тело с прижатыми к бокам руками и ногами вместе обладает лучшими аэродинамическими качествами, чем оно же с ногами на ширине плеч и руками, разведенными в стороны. Прозрачность воздуха была поразительна — он увидел какой-то маленький камешек, размером с теннисный шарик, летевший ему навстречу. Они сближались, и когда до шарика оставалось метра два-три, полковник Тараненко увидел, что пролетит он в каких-нибудь сантиметрах тридцати от его тела. И тогда выставил Витольд Юхимович открытую ладонь на пути у шарика и поймал его. И от этого неожиданного соприкосновения двух летящих навстречу друг другу тел закружился медленным воздушным волчком полковник Тараненко, сжимавший в ладони пойманный космический предмет, похожий на теннисный шарик. Витольда Юхимовича еще несколько раз развернуло, отнесло куда-то в сторону, словно он танцевал вальс с невидимым партнером. И наконец движение остановилось, и завис полковник в пространстве. И тогда он поднес ладонь с предметом к глазам и рассмотрел, что же это он словил, и даже головой мотнул от удивления — в его ладони лежало яйцо-крашенка, расписанное знакомым карпатским орнаментом. Только краски уже пожухли и едва прочитывались. Видно, на солнце выгорели. Не зная почему, но Юхим Витольдович стал кроить яйцо в руке и еще внимательнее рассматривать орнамент — возникло желание найти дату, захотелось узнать: сколько уже лет летает это яйцо по космосу. Но даты нигде не было. Один лишь кольцевой орнамент, в котором все линии: и ровные, и зигзагообразные, и ломаные, сходились, словно вечная ниточка без концов.
* * *
«Даже если с последней Пасхи, — подумал полковник, — то все равно давно уже…»
И вдруг что-то крупное, летящее навстречу, привлекло его внимание. Он повернул голову и увидел человеческую фигуру, облаченную не во что-нибудь, а в самый настоящий комбинезон космонавта, со скафандром на голове. Фигура летела ему навстречу медленно, намного медленнее пойманного яйца. Было что-то основательное в полете космонавта. А когда приблизился космонавт к полковнику, рассмотрел его Витольд Юхимович — старик с жидкими седыми волосами, плохо выбритый, на шее выглядывает из-под комбинезона рубашка-вышиванка. Пока полковник разглядывал автономно плывущего в пространстве старика-космонавта, тот неожиданно выхватил из руки полковника пасхальное яйцо и ударил полковника ногой. Удар, конечно, был слабый, никакой боли. Но обидно стало полковнику.
Пальцы его сжались в кулаки. Он уже мысленно дотягивался правой рукой до скафандра, но тут опять какое-то научное объяснение возникло в его голове — а вдруг, подумал полковник, он не ударил меня, а просто оттолкнулся, чтобы продолжить свое движение? Ведь нет здесь тяготения! И как бы в доказательство этому увидел он на лице медленно отплывающего прочь старика-космонавта улыбку благодарности. И поднял над оскафандренной головой старик пасхальное яйцо, поднял и помахал им. «Наверно, его яйцо!» — подумал полковник. Но все равно боролись в его сознании обида на этого космонавта и желание простить и объяснить его поступок.
Глава 40
Пока Гуля развязывала меня, я объяснил Петру, каким образом и куда отправился бодрый дух нашего «адидасовца».
Петра Гуля развязала последним, и он тотчас схватил свою веревку и бросился к лежавшему возле раскладного стульчика с улыбкой на лице полковнику Тараненко.
— Я тоби зараз покажу, як из свойим народом воюваты! — выкрикнул он.
А полковнику в это время все было глубоко фиолетово. Его тело лежало мертвым грузом на теплом песке. Оно являлось всего лишь залогом его будущего возвращения на землю.
— Не спеши! — Я попробовал остановить Петра, но он уже перевернул полковничье тело на живот и лихорадочными движениями связывал на спине Тараненко его вялые запястья.
Потом, уже остыв, спокойно стянул веревкой лодыжки, уселся на песке, как охотник у поверженного медведя, и закурил свою трубку.
Галя взволнованно смотрела на него, я прочитал в ее глазах любовь к этому поджарому резковатому парню. Я даже не знал, каковы их отношения, кто они: муж и жена или просто соратники, как Ленин и Крупская?
Но в любом случае, они подходили друг другу, они были больше, чем «одной крови». Потом я глянул на Гулю, возившуюся у костра. На Гуле была зеленая рубаха-платье, ее темно-каштановые волосы полупрозрачной ширмочкой закрывали часть лица. Мне до сих пор не верилось, что она и я являем собою то «мы», которое называется семьею. Да, она назвала себя моей женой, но у нас еще не было отношений, которые, как какой-нибудь клей «момент», делают людей неотделимыми друг от друга. У нас, или по крайней мере у меня эмоции и чувства были не выстроенные, до сих пор полностью не осознанные. Что было у нее ко мне — я еще не знал. Ее характер оставался для меня загадкой. Смесь невидимой стали и внешней покорности. Такую смесь, не встреть я Гулю, и представить бы себе не смог в одном человеке.
— Трэба збыратысь! — спокойно проговорил Петр, отмолчав минут пять.
* * *
Он бросил еще один взгляд на полковничье тело и поднялся на ноги.
— Пиду подывлюсь, що там у нього, — на ходу произнес он, направляясь к вещам Тараненко.
Костер уже потрескивал. Над ним висел на треноге котелок, у которого сидела Гуля.
Я сидел на подстилке, думая об «улетевшем» полковнике. Я не понимал, куда теперь двигаться. Ранее выбранная цель стала вдруг опасной. Но отказаться от нее казалось невозможным. Оставалось только достичь этой цели и после этого попытаться нырнуть в темноту, выйти из игры. Долгая жизнь лучше посмертной славы.
— Эй ты, подывысь, що я в нього знайшов! — Ко мне подошел Петр. Протянул развернутую схему Новопетровского укрепления. Схема, сделанная тушью, была старой, но не старинной. В нижнем правом углу я рассмотрел подпись составлявшего ее и дату — «1956 год».
— Ты сюды подывысь! — Петр ткнул пальцем в черный кружочек, возле которого мелкими черными буковками было написано «месторасположение старого колодца».
— Так что, он все знал? — удивился я.
— Ничего вин нэ знав! — отрубил Петр. — Карту мав, а дэ шукаты, не знав, инакшэ навищо б мы йому здалысь!
В моей перегретой казахским солнцем голове все постепенно стало на свои места.
Понял я, что в наличии имелось все необходимое для обнаружения зарытого в песке «клада».Имелась даже лопата.Такчтосовместное украинско-русско-казахское путешествие продвигалось к своей заключительной стадии, после чего можно будет поздравить Петра и Галю, а, может быть, и полковника Тараненко с обнаружением реликвии, и остаться наедине с Гулей. Да, цель моего странствия претерпела изменения. Теперь мне хотелось одного — остаться вдвоем с Гулей и уже потом решить: что нам делать, куда идти или ехать. Мое будущее теперь просматривалось с новой, неожиданной стороны. Из авантюрного оно превратилось в романтическое. «Романтическое путешествие на двоих». Кажется есть такой приз в телепрограмме «Любовь с первого взгляда». Я получил этот приз, не принимая в ней участия. Теперь, чтобы остаться вдвоем с Гулей, надо было избавиться от спутников, чье присутствие только и мешало авантюрному путешествию превратиться в романтическое. А для этого оставалось только найти то, что зарыл в песке великий поэт и сделать ручкой тем, кто повезет найденное на далекую черноземную родину.
Гуля налила всем чаю и раздала сырные шарики. Галя отдала свой шарик Петру, а от него с ехидной усмешкой получила батончик «Сникерс».
Петр снова бросил взгляд на «улетевшего» Тараненко. Только после долгого усталого взгляда на плененного полковника он отпил зеленого чаю и бросил в рот маленький желтоватый сырный шарик. Он так легко и по-свойски это сделал, что на мгновение показался мне самым настоящим казахом. «Еще немного и мы все тут казахами станем, — подумал я. — И всякие межнациональные подозрения исчезнут сами по себе, растворятся в зеленом чае вместе с сырными шариками, раскатаются по языку до состояния слюны».
Галя неожиданно протянула половинку «Сникерса» Гуле, а та взяла, сразу положила весь кусочек в рот и залила чаем.
Мне вспомнились мои недавние размышления о различных способах достижения межнационального согласия. Теперь в перечень действий и предметов, искореняющих взаимные недоверия, я мог добавить и батончики «Сникерс».
— Ну що, — Петр посмотрел на меня. — Пора йты… Цю свыню тут залышымо, — он кивнул на полковника. Я отрицательно мотнул головой.
— Нельзя — погибнет. Он еще дня три может лежать, а за три дня одно солнце его доконает! А потом тебя в Киеве твой друг капитан СБУ Семенов спросит: «А где ваш начальник экспедиции полковник Тараненко?»
Петр скривил губы и тяжело вздохнул.
— А що нам з ным робыты? — наконец спросил он. — Тягты його на свби я нэ збыраюсь…
— Да, может, и не нужно, — сказал я. — Давай перекатим его под камень, накроем чем-нибудь и руки ему развяжем…
Петр не согласился, и мне пришлось еще минут пять доказывать ему, что мое предложение не только гуманное, но и полезное для нас. За три дня, пока он «летает» мы разберемся с «кладом» и успеем уйти из Форта-Шевченко. Я не задумывался, куда мы можем уйти. В этот момент это было не так важно.
В конце концов он сдался. Мы вдвоем перекатили Тараненко во внутренний острый угол отрога, перенесли туда же его вещи. Накрыли голову найденной в его же рюкзаке футболкой. Развязали ему руки. Потом подошла Гуля, поставила возле его головы наполненную водой алюминиевую кружку и сунула в воду один конец закрывавшей его голову футболки.
Галя тем временем сложила наши вещи в двойной баул и рюкзак, а свои — в сумку с длинными ручками. Полчаса спустя мы тронулись в путь.
Вечером, устроившись на привал, мы увидели вдалеке дрожащие огоньки города. Цель была близка, и настроение как-то само собой улучшилось. Снова пили зеленый чай, а после чая Галя решила сварить гречневой каши, и мы все терпеливо ждали ужина, усевшись вокруг маленького костра. Вдруг Галя закричала и вскочила на ноги. Петр тоже вскочил, потом поднялись и мы. Наклонившись вперед, я увидел у ног Гали хамелеончика. «Петрович? — подумал я. — Что-то давненько его не было? А я-то думал, что он от нас отстал…»
— Не бойся, — сказала Гале моя жена. — Он хороший. Он приносит удачу.
— А цэ нэ скорпион? — с недоверием, все еще дрожащим голосом спросила Галя.
— Нет, это хамелеончик. Он с нами путешествовал. Видно, заснул и только-только проснулся, — сказала Гуля.
— Самое интересное он проспал! — вставил я свои «пять копеек».
Снова все уселись вокруг костра, а виновник шума забрался Гале на джинсы и замер там, уткнувшись драконьей головой в небо. Галя, наклонившись, все еще с опаской разглядывала его.
— А мэнэ тварыны люблять, — сказала она задумчиво. — И собакы, и коты, и коровы…
— Меня тоже, — сказала Гуля и вздохнула. Мы с Петром молча переглянулись.
Первый раз, казалось, я услышал женский разговор, и хотелось, чтобы он продолжался. Так мирно он звучал, что я даже старался дышать потише.
А сверху, с высокого неба вдруг посыпались звезды. И только я их видел, один я смотрел вверх. Нет, не правда, хамелеончик тоже. Мы вдвоем сидели, окунувшись в небо. Женщины разговаривали по-домашнему тихо. А Петр курил свою трубку и задумчиво смотрел на котелок, в котором варилась гречневая каша.
Глава 41
На следующий день ближе к вечеру мы остановились на краю того, что много лет назад носило громкое и гордое имя — Новопетровское укрепление. Сейчас на этом месте виднелись только остатки стен да отдельно торчащие из песка или из камня известняковые тесаные блоки былых построек. Прозрачность воздуха таяла под напором опускающегося вечера. Уже трудно было определить границы этого укрепления, понять: велико оно или мало. Даже достав план-схему 1956 года, одолженную у полковника Тараненко, невозможно было соотнести нарисованные отточенным карандашом или тушью остатки строений с реальными руинами.
Нам ничего не оставалось, как ждать утра. А пока Гуля разводила костер из собранных по пути веточек. Да перед самым укреплением неожиданно нашли мы высохший ствол какого-то дерева. Ствол был толщиной в человеческую руку, так что поломать его об колено не представлялось возможным, и мы с Петром по очереди разбивали его в щепки острием лопаты.
Наконец костер запылал, а щепки растрощенного ствола придали ему непривычную яркость и силу. Вода в баллоне подходила к концу, и мы отнеслись к ней экономнее, чем раньше. Оставили ровно на утренний чай. Тут уж нам, казалось, волноваться не стоило, ведь приблизились мы не только к руинам, но и к людям, у этих руин поселившихся. Где-то рядом был город Форт-Шевченко.
Прогуляться по настоящему городу мне хотелось больше, чем копаться в песке.
Сказывалась ностальгия городского жителя.
Но вечер быстро переходил в ночь, и я уже знал, что сил у нас хватит только на походный ужин и на расстилание подстилок для сна.
Глава 42
Витольд Юхимович Тараненко почувствовал нехватку кислорода. Он уже потерял счет времени полета. Уже и космос казался ему однообразным,. тем более что после встречи с пасхальным яйцом и одиноким космонавтом ничего интересного с ним не произошло. Пролетали мимо разноцветные метеориты, некоторые довольно больших размеров. А когда рядом проплыл метеорит размером с хатку-мазанку его бабушки, неведомой силой полковника отнесло в сторону, и он чувствовал инерцию этого движения еще около часа.
Но теперь ему становилось нехорошо. Не хватало воздуха и в голове возник неприятный жар, словно поднялась температура. Сначала он было подумал, что припекло солнце, но, оглянувшись по сторонам, понял, что солнца нигде нет.
Вдали виднелась небольшая желтая планетка, но она была тусклой. «Это даже не луна», — решил полковник Тараненко и снова задумался о своей голове. Медленно дотронулся до лба, но лоб оказался удивительно холодным. «Может, у меня очень горячая рука и поэтому я не могу ощутить реальную температуру лба?» — снова подумал Витольд Юхимович.
И вдруг новые внутренние ощущения заставили его насторожиться — он почувствовал, как тело его прибавляет в весе, становится тяжелее, словно кто-то невидимо подкладывает в карманы кирпичи. Его начало тянуть вниз и он сделал резкое движение руками и боязливо оглянулся. Будь он на воздушном шаре — сразу бы бросился выбрасывать из корзины балласт — мешки с песком. Но ведь он не на воздушном шаре. Он скорее сам себе воздушный шар…
И тут он уже отчетливо ощутил скорость и направление своего движения. Он не плыл, он падал куда-то вниз. И пока внизу виднелась бездонная глубина космоса, падать было не так страшно, хотя нервное напряжение и не отпускало его с момента начала падения. Но вот в этой бездонной глубине появилась и стала на глазах увеличиваться точка, постепенно превращающаяся в шар. Она уже переросла размеры теннисного шарика, и полковник понял, что это не яйцо-писанка, а что-то гораздо более громоздкое. Через какое-то время точка выросла до размеров планеты, и он уже знал, что это за планета. Он помнил рисунки этой планеты еще из школьного учебника. Эта планета называлась Земля. Он сам жил на этой планете. Но возвращение на родную планету не радовало полковника. Воздух обжигал кожу рук и лица. «Это из-за скорости, — понял Витольд Юхимович. — Из-за космической скорости сгорают спутники, входя в плотные слои атмосферы…» И он с ужасом представил себе, как от трения об его кожу вспыхивает воздух вокруг и он, войдя в плотные слои атмосферы, уже никогда из них не выйдет.
И вот он увидел эти плотные слои, хотя с виду они не были такими уж плотными. Скорее похожи они были на полупрозрачную облачную сферу, окутывавшую его Землю. Скорость нарастала. Плотные слои приближались и от испуга сгорания в этих слоях полковник Тараненко закрыл глаза. Он летел с закрытыми глазами, пока вдруг не почувствовал, как его тело пробило какую-то оболочку со звуком, похожим на треск рвущейся бумаги или полиэтиленового пакета. Полковник открыл глаза и посмотрел назад — летел он сейчас вперед ногами — плотные слои атмосферы с еще заметной дырой, которую проделало его тело, остались позади.
Внизу лежала Земля.
Глава 43
Утром я проснулся последним. Петр стоял чуть поодаль с картой-схемой в руке. Время от времени он крутил головой, выискивая, видимо, определенный на карте ориентир. Рядом потрескивал костер, на котором кипятилась последняя порция воды.
Ощущение бодрости появилось во мне, как только я подумал, что сегодняшний день может оказаться решающим. Ведь мы уже были на месте — даже еще не вставая, я видел невдалеке на невысоком курганчике руины артиллерийской батареи. И хотя волнообразная неровность местности скрывала пока от моих глаз другие детали укрепления, уже теоретически знакомые по карте-схеме, я знал, что все это где-то рядом. Настолько рядом, насколько может оказаться жена в первую брачную ночь.
Вскоре мы присели у костра с пиалами чая в руках. Даже у обычно грустно-задумчивой Гали в глазах прочитывалась деловитая сосредоточенность.
После завтрака Петр разложил на песке карту-схему Новопетровского укрепления и позвал меня.
— Бачыш, — сказал он. — Тут нам трэба якось масштабнисть вырахуваты.
— Ну это легко, возьмем одно расстояние, померяем на карте в сантиметрах, а тут шагами в метрах и поделим метры на сантиметры… Вот и масштабность получится.
Петр подумал и кивнул.
— Тилькы знаешь шо, — добавил он. — Тут на карти два колодязя…
— Хорошо, что не больше.
— Ну добрэ, на, вырахуй масштабнисть, а я навкругы подывлюсь.
Остался я наедине с картой. Тоже осмотрелся по сторонам. Решил посчитать расстояние от артиллерийской батареи до остатков фундамента казармы. Пока сидел на теплом песке, склонившись над картой, услышал за спиной мягкие «сыпучие» шаги. Обернулся — ко мне подошла Гуля, присел рядом.
— Как ты думаешь, сколько здесь сантиметров? — спросил я ее, показывая на выбранное расстояние на карте.
— Наверно, тридцать пять — сорок.
— А если пройтись пешком от батареи до стены?
— Метров триста…
Я кивнул. Мы посмотрели друг другу в глаза.
— Знаешь, чего мне больше всего сейчас хочется? — спросил я.
— Чтобы все это осталось в прошлом? — предположила она.
— Все, кроме тебя.
Гуля улыбнулась. Я наклонился к ней, поцеловалее в губы.
— Почему ты не носишь шапку, которую подарил мой отец? — спросила Гуля, бросив взгляд на зависшее над нами солнце.
— Я надену, она в рюкзаке…
Дважды отмерив шагами выбранное расстояние, я записал с другой стороны карты-схемы полученные триста пятьдесят пять метров. Потом этим же карандашом просто нарисовал тоненькую «сантиметровую линейку» между двумя ориентирами на карте. Затем долго делил метры на сантиметры, путался, пересчитывал. Все время получалось что-то не то. В конце концов я высчитал, что в одном сантиметре на карте-схеме было почти девять метров. Теперь надо было проверить правильность этого масштаба на каком-нибудь другом расстоянии, и я снова взялся за изучение карты. Отправной точкой решил снова считать артиллерийскую батарею. Провел от нее мысленную линию до фундамента солдатской столовой — тут расстояние было покороче и я, нарисовав такую же поделенную на условные сантиметры карандашную линию, пошел мерять расстояние ногами.
Результат меня обескуражил — похоже, что карту-схему чертили пьяные геодезисты, так как после нескольких пересчетов я убедился, что на этом расстоянии один сантиметр на карте-схеме соответствовал двадцати двум метрам.
Все еще озадаченный, я попросил Гулю пересчитать еще раз. Ее результат оказался таким же.
— Что это значит? — удивилась Гуля.
— Это значит, что придется много копать, — несколько удрученно произнес я.
А тут как раз очень кстати показался Петр с лопатой на плече. Он спускался к нам по песочному холмику, что-то мурлыча себе под нос.
Первым делом я ему испортил настроение и его улыбка под черными усами быстро выровнялась в обычную линию рта.
— Ну добрэ, — подумав, заговорил он. — Алэ ж мы знаемо, дэ шукаты…
— Ага, — кивнул я. — Вот от тех камней и, наверно, почти до моря. А в другую сторону еще метров триста-четыреста…
— Ось тоби лопата, почынай! — скомандовал Петр, протягивая мне инструмент физического труда.
Я снова глянул на карту, на два обозначения колодцев, которых уже давно не было. Их месторасположения вычислить было бы несложно, если б карта-схема была нормальной. Но единственное, что здесь было почти нормальным — это лопата. Все остальное и все остальные, включая меня самого, мне казались уже немного далекими от нормы. Разве что Гуля и хамелеончик, которого опять видно не было — должно быть, забрался в двойной баул или прятался от солнца под моим рюкзаком.
Я взял лопату из рук Петра и пошел прогуляться среди не очень-то живописных руин.
Глава 44
В этот же день мы всерьез занялись кладоискательством, и надо сказать, что дело это оказалось довольно заразным. Лопата «принадлежала» только моим рукам, а Петр и Галя, пока Гуля отсутствовала, отправившись с баллоном за водой, ходили за мной следом. Я разгреб песок в нескольких местах, примерно вычисленных по карте-схеме. Песок в этом месте оказался на удивление рыхлым и яму удавалось углубить сантиметров до шестидесяти, прежде чем она осыпалась.
Работая квадратно-гнездовым методом, я оставлял позади себя песочные кратеры через каждые два метра. Первые два часа поисков никаких плодов не принесли, а потом я выкопал большую мумифицированную ящерицу. Увидев меня, присевшего на колени, Петр с Галей тут же подбежали и тоже опустились на корточки рядом.
— Тут справди багато роботы, — покачал головой Петр, окинув окрестности и задержав взгляд на видневшемся слева внизу море. — От як бы нам роту москалив з лопатамы!
Я усмехнулся.
— Так бы они тебе и копали тут, москали!
— Давай, шукай дали! — бросил он, поднимаясь на ноги.
Я продолжил поиски, хотя руки мои к тому времени уже устали, да и сама моя покладистость начинала меня раздражать: с какой стати я ему подчиняюсь? И когда будет его очередь копать?
Вскоре я заметил, что у Гали в руках появилась длинная тонкая палка и она ходила с ней, как со щупом, время от времени загоняя ее в глубь песка.
Гули все еще не было, и это меня начинало немного беспокоить. Я и так не очень-то внимательно занимался раскопками. Найти неизвестно что «в трех саженях от старого колодца», которого больше не было, да и неизвестно, где он был прежде, не говоря уже о том, что тут где-то находились раньше два колодца — эта задача казалась мне все менее и менее привлекательной, да и к тому же просто невыполнимой. От солнца заболела голова, и я, воткнув лопату в песок, вернулся к своим вещам. Высыпал их на песок из рюкзака, нашел остроконечную войлочную шапку и напялил на голову. Стал складывать остальное обратно в рюкзак — банки с «детским питанием», носки. И вдруг увидел то, о чем я давненько не вспоминал — фотоаппарат «Смена», найденный мною вместе с брезентовой палаткой в самом начале моего пустынного пути.
Я сидел на песке, и все мои движения были чрезвычайно замедленны. Я просто отдыхал и, отдыхая, я крутил в руках фотоаппарат, освободив его от кожаного футляра. Неужели в нем действительно находилась отснятая пленка? Сколько ей лет? Если у исчезнувшего хозяина палатки с собой была более или менее свежая газета, сейчас лежащая на самом дне рюкзака, то эта пленка ждет проявки уже лет двадцать!
— Гэй, ты, що там розсився! Иды копай! — донесся до меня окрик Петра.
Я лениво поднялся, положил фотоаппарат в рюкзак и направился к своей лопате.
Так прошел день. Уже возвращаясь к месту стоянки, я на ходу считал следы своего труда — больше сорока ямок. Сорок ямок и только одна находка — мумия ящерицы! Кто знает, может быть какой-нибудь краеведческий музей купил бы ее с удовольствием или по крайней мере предложил бы в обмен мумию тушканчика — здесь их тоже много водилось: раз пять за этот день я замечал их любопытные глазки, следившие за мною из-за невысоких волнообразных барханчиков.
Когда мы пили вечерний чай, к нам выполз из вещей хамелеончик и снова забрался на джинсы Гали. Она уже смелее погладила его, улыбнулась.
Гуля к общему удивлению рассказала, что за водой ходила в город и набрала ее из общественной колонки рядом с магазином одежды. При упоминании о магазине одежды глаза у Гали блеснули.
— А цэ далэко? — спросила она.
— Всэ одно нэ пидэш! — прикрикнул на нее неожиданно раздраженный Петр. — Ты що, сюды на шоптур якыйсь прыйихала?!
Пожевав губы, Петр пристально посмотрел на Гулю.
— А чого людэй тут нэ выдно, якщо поруч жывуть?
— У них это место проклятым считается, — сказала Гуля. — Здесь много людей пропало…
— Як пропало?
— Говорят, если сюда слабый казах придет, то сразу , родной язык забывает и за несколько дней от непонятной тоски умирает… Может, ящерицы тут ядовитые?
Петр с опаской огляделся по сторонам, хотя сумерки уже сгущали воздух.
Читать бесплатно другие книги:
