Любимая песня космополита Курков Андрей

Потом выпил я. Тоже «за президента».

– Хороший ты парень, – генерал улыбнулся мне в глаза. – Но, скажу тебе честно, этот русский мне нравится больше… Он – настоящий боец, а ты ведешь себя, как дипломатишка, соглашатель… Но в моей стране дипломатишки тоже нужны…

Последние слова генерала меня почти обидели, но, подумав о них, прежде чем обидеться, я пришел к выводу, что генерал прав. И не так уж плохо считаться «дипломатишкой» после того, как годы потратил беспросветно по-рядовому, то в грязи, то в боях, то в дезертирствах, хотя последнее всегда поднимало мой бойцовский дух, которого, если быть абсолютно честным, в иных ситуациях я был полностью лишен.

Генерал снова посмотрел на, к тому времени, полностью опустевшую бутылку и сказал мне: «Все, можешь идти!»

И я пошел, пошел дальше по этой загородней аллее в сторону заброшенного ботанического сада. Я даже не попрощался с генералом, но думаю, что он не обиделся. Он не нуждался в каких-то там мямливых «до свидания» или «пока». Он был ГЕНЕРАЛОМ до последнего седого волоска, торчащего из ноздри, до кончика шнурка его громоздких походных ботинок. Ему было бы приятнее, если б я лихо развернулся кругом, щелкнул каблуками и зашагал прочь, чего я не сделал, подчиняясь вышеупомянутым правилам поведения, да и если б не было этих правил, все равно бы не сделал, уже по другим собственным соображениям.

Теперь по дороге меня одолевали другие сомнения. Какой гимн может быть у государства, возглавляемого генералом… или тогда уже президентом Казмо. Если гимн будет отвечать характеру президента – то это будет уже не гимн, а военно-полевой марш. Поэтому я старался больше не думать о Казмо. После него будут другие президенты и они вполне могут оказаться не генералами, а обычными цивильными людьми, для которых война – не в крови и даже не в характере. И тогда я представил себе этакого президента, полненького, лет пятидесяти, типичного либерала, потирающего руки перед подписанием какого-нибудь гуманного закона. И представляя себе такого президента, я снова стал думать о гимне.

А слова все не придумывались. И дорога, окаймленная по бокам магнолиями и кипарисами, вела меня дальше, прочь от столь любимого мною города, вела над морем.

Вскоре я остановился перед проемом в высоком поржавевшем заборе. В этом месте, должно быть, стояли ворота, которые закрывались на ночь и открывались утром. Здесь же валялся квадрат жести, с разъеденной временем, дождями и жарой надписью на каком-то или нескольких языках. Только скраю можно было прочитать: «гартен»… Сад, одним словом.

Зайдя на территорию ботанического сада, я увидел перед собою выбор когда-то аккуратных дорожек, узеньких и изворотливых, обходящих бывшие клумбы и места произрастания редкостных видов растений. Я пошел по той, что вела вниз, к морю.

Тропинка, словно водила меня за нос, крутилась то в одну, то в другую сторону и в какой-то момент мне даже показалось, что она закручивается спиралью, заставляя меня ходить сужающимися кругами, но впечатление такое возникло то ли от усталости, то ли от вина, выпитого в компании с генералом. Когда голова действительно закружилась, я остановился, глядя себе под ноги, подождал, пока головокружение прекратится, а только потом огляделся вокруг. И сказка возникла в пространствах меня окружающих: из земли высовывались причудливые камни, заползя на них, цвели кактусы, цвели они невероятно обильно и у многих размеры цветков были таковы, что закрывали полностью тела этих колючих уродцев, а чуть выше взвивались вверх по стволам кустов и деревьев буйные африканские суккуленты, толстые листья которых, опав, тут же укоренились и дали новые бесконечные побеги и уже казалось, что это зеленое воинство атакует небо и не уйти небу никуда, даже низкие облака, если прогонит их с моря ветер, не спасут родину звезд и луны от упорно рвущейся вверх зелени. А там, среди мощных ветвей высоких деревьев, названия которых были мне неизвестны, среди лианистых паразитов, оплевших эти ветви, открывали свои агрессивно прекрасные зевы разноцветные орхидеи. Я почувствовал себя в Африке и восхищение мое смешалось с искренним любопытством. Я разглядывал широко открытыми чуть пьяными глазами раскрывшийся предо мною зеленый мир и уже представлял себе с легкостью то или иное растение в горшке, стоящим на подоконнике моего гостиничного номера, а потом даже – на многочисленных подоконниках и террасе моего особняка, – это когда я уже стану постоянным жителем города. Я снова становился свободнее, хотя не так давно верил, что уже более свободным человек быть не может. Но видимо нет пределов у ощущения свободы и – только захоти, только попроси меня – ей богу, сделаю два прыжка для разгона и, расставив руки в стороны как крылья, воспарю над этим заброшенным ботаническим садом, над этим заброшенным миром, отказавшимся от своих естественных ценностей, от памятников старины, от памяти великих и малых наций. И поднявшись над ним, затаив дыхание, буду искать глазами свое счастье, свое место в этом мире, город, приютивший меня, террасу красивого особняка на склоне горы, спускающейся к морю. А потом, уже найдя глазами все это и насмотревшись вдоволь, опущусь на булыжник возле кафе со стеклянной стенкой и, зайдя и присев на свое (обязательно всегда свое!) место за столиком, буду ждать прихода Ирины, несущей мне кофе со взбитыми сливками, бодрость и ясность мысли, дарящей мне даже то, чего я не заслуживаю!..

Да, коктейль из заброшенного ботсада и виноградного вина был великолепен, такой легкости я в себе не чувствовал уже давно.

И, неспеша идя дальше по той же дорожке, я упивался изысканностью и совершенством мира, растущего вокруг.

И снова я подумал о гимне, но теперь эта мысль показалась мне такой мелочной, такой незначительной на фоне искрометной флоры, что как-то само собой ушло на этот день из моей головы слово «гимн», освободив меня от раздумий и поисков.

В одном месте я присел на корточки и разглядел в зелени деревянные таблички с вечной латынью имен и фамилий жителей этого сада. Я сам себе произнес эти имена и вспомнил слова Ирины о том, что красивые имена не могут принадлежать одной нации. Эти имена явно принадлежали всему миру и это подтвердило правоту моей «балерины». Я даже присмотрелся к другим табличкам, внутренне готовясь увидеть на одной из них выписанное латинскими буквами имя ИРИНА, или ИРИНИЯ, но имена растений были длиннее и барочнее, среди них красовались Артензии, Астрофитумы, Эуфорбии.

Краски, звуки, окружавшие меня в этом месте, были совершенно земными, но так это было непохоже на то, что встречалось моему взгляду на протяжении всей предыдущей жизни, это было другим, словно есть и было две земли: одна собственно ЗЕМЛЯ, а другая – место обитания ГОМО САПИЕНС, место, которое заслужил этот вид, настолько талантлив, насколько и порочен.

Идя дальше, то и дело останавливаясь, дыша запахами орхидей и экзотичных смол, я приблизился к указателю, который настойчиво советовал повернуть налево и пойти вдоль другой тропы. К сожалению, надпись, некогда украшавшая указатель, исчезла. Может, будь я в состоянии прочитать эту надпись, мой интерес к указанному направлению был бы невелик. Но ржавчина поверх уже невидимого слова создавала тайну, загадку, а идти мне было легко, спешить я не спешил, и вот так, даже и не задумываясь, я ступил на рекомендованную молчаливым указателем тропу и покарабкался вверх.

Тропа, впрочем, не только поднималась, но и приспускалась к морю. Шла она примерно на одном уровне, колеблясь в пределах десяти метров. И привела меня к большому щиту перед открытыми навечно железными воротами. На щите было что-то нарисовано. По сохранившимся линиям я смог определить, что изображено там некогда было животное, не угадать – какое именно животное нарисовано – оказалось выше моей догадливости.

Войдя в ворота, я уткнулся носом в ржавый барьер, над которым монументально, и самое удивительное: при полном отсутствии ржавчины, красовалась надпись на английском языке: «Животных не кормить!»

Я подошел ближе и заглянул сквозь ржавую сетку внутрь вольера. Было совершенно глупо ожидать увидеть здесь животных заброшенного зоосада. Тем более, что кто-то просил их «не кормить», кто-то, кто явно не кормил их уже много лет. Но глаза мои отыскали бывшего жителя этого вольера – крупный белый скелет, на котором кое-где еще держались кусочки пергаментной кожи с клочьями шерсти, лежал в правом дальнем углу. Я инстинктивно внюхался в воздух этого места, готовый сделать шаг назад, почувствовав отвратительный запах разложения, но воздух был тот же и даже показался мне чуть слаще, чем среди орхидей.

Медленно бредя вдоль бесконечно сменяющих друг друга вольеров, я отыскивал глазами белые кости бывших обитателей, и тут же шел дальше. Странное ощущение возникло во мне, сменив радость от пребывания в ботсаду. Ощущение-догадка о том, что человек, придумавший конц-лагеря и лагеря для интернированных лиц, был большим любителем животных и очень частым посетителем зверинцев. Может, он любил и людей, может быть, он любил и людей не меньше, чем животных. И, возможно, иногда по воскресеньям отправлялся с семьею на автомобиле к заграждениям ближайшего лагеря и там они: он, его жена и двое подрастающих детей гуляли вдоль колючих заграждений, вдоль человеческих вольеров, над которыми так же возвышался плакат-предупреждение: «животных не кормить». И, нагулявшись вдоволь, он заводил мотор своего автомобиля и вез свою семью в ближайший ресторанчик, где, перед семейным воскресным обедом, взяв друг друга за руки, уже сидя за столом, они шептали молитву, благодаря господа за пищу данную им днесь. А потом ели. И что-то еще было у них вечером: может, театр, может, кино. И так шла жизнь, оставляя заброшенную флору цвести, а заброшенную фауну – вымирать.

Пройдя еще несколько вольеров, я хотел было повернуть назад, но тут донесся до меня звук, похожий на рычание зверя. И так неожиданно он прозвучал в этом месте, что я остановился как вкопанный и замер. И снова услышал его, теперь уже более отчетливо. И даже определил направление, откуда он доносился. Медленно я развернулся и прикипел взглядом к вольерчику, стоявшему чуть в стороне от остальных. И тут же заметил за сеткой движение.

Не веря собственным глазам, я подошел туда и увидел пару волков. Серебристых волков, скаливших зубы и раздраженно глядевших на меня. Вид у них был сытый и ухоженный. Возле широкого тазика с водой лежали еще не полностью обглоданные кости какого-то животного. Сначала я было подумал, что – человека, но это скорее от испуга. Кости были широченными и длинными, и принадлежать они могли лошади или быку.

«Не кормить», – вспомнил я хорошо сохранившуюся надпись над барьером у входа. Но кто-то ведь кормит этих волков! Кто-то приносит им мясо, наливает воду. И они знают своего добродетеля, иначе давно бы уже и его съели. Кто-то их любит…

Я сделал несколько шагов назад и рассматривал этих опасных красавцев с расстояния. Рассматривал и думал: почему они живы, когда остальные обитатели зоосада давно мертвы? Почему сам зоосад оказался заброшенным так же как и сад ботанический? Почему город, так любимый мною, не позаботился об этом ближнем для него свете, оставив на произвол мир природы, даже не освободив его перед тем из клеток и вольеров?

Уже выходя из этого грустного зоопарка, я увидел останки семейства дикобразов, живших в широкой, но очень низкой клетке, специально низкой, чтобы дети могли наклониться и сверху рассматривать красивые трехцветные колючки. Колючки, торчащие в разные стороны, лежали теперь на земле в нескольких местах, из-под них выглядывали маленькие тоненькие косточки, тоже отбеленные и отшлифованные жарой и ветром.

С радостью я вернулся в «царство растений», но как приятный хмель, так и радостное настроение мое ушли безвозвратно. Хотя, конечно, говоря такое громкое слово «безвозвратно», я имею в виду всего лишь – до утра или до завтра. Человеку свойственно преувеличивать свои ощущения и эмоции, а мне это свойственно тем более. Я, может, и живу еще только благодаря этим преувеличениям. Может, на самом деле мир мне только нравится, но себе я громко заявляю: «я люблю этот мир, ЛЮБЛЮ!» Так же я думаю, должно быть, и о Ирине; наверняка трудно преувеличить мои чувства по отношению к городу, но ведь если я не могу быть уверен: насколько я искренен внутри себя, то кто же мне скажет правду?! Кто? Орхидеи? Артензии? Эуфорбии? Ирина?..

Изменчива природа человеческих настроений, и вот уже, чтобы отвлечь свою зрительную память от мрачных картин заброшенного зоосада, я возвращаю себе слово «гимн» и заставляю его крутиться в моих мыслях, играть разными неслышимыми мелодиями, подбирая одну из них для себя, для еще ненаписанных и непридуманных слов, которые, возможно, когда-нибудь и мне помогут собраться из осколков эмоций в нечто целое, поднять решительно голову и жить дальше, жить, не смотря ни на что и вопреки всему, несогласному со мной. Когда-нибудь… Но все-таки это не будет ни военная песнь, ни песнь о могуществе. Но что это будет?! Как найти слова? Где искать их?! Еще бы полстаканчика того вина. Только полстаканчика, и не надо рядом генерала Казмо, не надо рядом никого. Полстаканчика вина – и мыслям – отдых, глазам – розовое марево, опускающееся на город, воображению черноволосую девушку с маленькой рыжей собачкой, медленно плывущую в этом розовом мареве…

Когда я вернулся в гостиницу, уже вечерело. В коридоре негромко звучал четкий голос, сообщавший кому-то вновь прибывшему правила поведения в городе.

В номере горел свет. Айвен распаковывал какие-то ящики – они лежали на полу и было их до десятка.

– А, привет! – оглянулся он на меня. – Тут к тебе приходили и оставили вон то…

Он показал взглядом на сложенную китайскую ширмочку, стоящую подле моей кровати.

– Как дела с гимном? – спросил Айвен.

– Медленно… – признался я, преувеличивая результаты. На самом-то деле дела с гимном обстояли никак.

– Ничего, – ободрил меня мой сосед. – Главное, чтобы ты не запоздал к принятию декларации о суверенитете.

– А когда это будет?

– Дня через четыре… – задумчиво ответил Айвен.

Я прислонил ширмочку к стенке – в этот вечер она мне была не нужна. Присел на кровать. Моя психика заканчивала переваривать впечатления от прошедшего дня и веки были не против сомкнуться.

– Ну-ка, глянь! – прозвучал глуховатый, чуть ли не утробный голос и я поглядел на Айвена.

Его глаза весело смотрели на меня через круглые очки новенького противогаза.

– Ну как? Класс?! – спрашивал он.

– Откуда у тебя?! – удивился я.

Он ткнул рукой в посылочный ящик.

– Мама прислала, я попросил…

– ?! – я только открыл рот, а вымолвить так ничего и не смог.

– Она у меня на военном заводе работает, вот и… – и он развел руками, полагая, что такого объяснения мне достаточно.

– Щелкни-ка меня, отошлю ей фото на память! – Айвен протянул мне фотоаппарат.

Я сделал два снимка.

– Чуть-чуть жмет, – признался сосед, стаскивая с головы маску противогаза. – Надо бы разносить… был бы я сейчас в роте – кто-нибудь из молодых мне бы его за два дня разносил! Ну ничего…

От висков вниз у Айвена шли красные полосы от жесткой резины маски.

Я захотел спать. Зевнул так, что Айвен зевнул вслед за мной.

– Я настольную включу, а ты ложись! – с пониманием произнес он.

Настольная лампа показалась мне намного ярче, чем плафон из матового стекла, свисавший с потолка, и я все-таки поставил ширму.

Уже лежа на кровати и готовясь ко сну, я слышал, как Айвен вскрывал другие посылки и доставал оттуда что-то железное, завернутое в бумагу. Удивительно, как много могут сказать звуки…

А поздно ночью, я даже не знаю в котором часу, пришла Ирина. Пришла и подвинула меня к стенке. Я сначала не мог понять, что со мной происходит, принимая все за сон, но ей удалось разбудить меня. И я снова был счастлив, впитывая кожей ее тепло, целуя и почти облизывая ее лицо, гладя ее волосы, шепча ей десятки нежных пушистых слов.

Утром она снова ускользнула и я проснулся уже один, проснулся оттого, что сну моему кого-то недоставало, недоставало тепла, недоставало дыхания Ирины.

Я проснулся, сходил позавтракать и зашел в ее кафе.

Мы пили кофе и она спросила: «Как дела с гимном?»

Я ответил: «Пока никак».

«Ничего, – сказала она. – Это трудно… но когда ты его напишешь, о тебе все узнают!»

И в голосе ее прозвучала будущая гордость за меня.

Я вздохнул. Может, Господь не оставит меня без помощи в этом трудном и ответственном деле. Я надеялся.

И вот уже я снова на набережной, один на один со своими мыслями, один на один с желанием создать гимн, которым смогу гордиться.

Легкие облака плывут по небу, притупляя острые солнечные лучи. Кричат чайки, кружа над яхточками и прогулочными лодками. С трех пирсов отдыхающие герои удят рыбу.

Город тих и спокоен. Он дремлет в счастливом неведении, он блаженствует, не зная, какая судьба ему готовится его же гостями. Он стар, даже более, чем стар – древен и все эти мимолетные странички его же истории его не волнуют.

Может, начать гимн со слов о древности города и о его истории?!

Нет, не годится! Из его истории нечего брать. Вся история – лишь сооружение из камней храмов и их последующее разрушение. Какой храм разрушит грядущая революция?! Что о ней скажут потомки? Или так же, как в России будут проклинать создателей нового, строителей куполов, увенчанных рубиновыми звездами?!

Но разве в гимне главное – материализованное государство? Нет, главным должен стать народ… Но опять и это слово мне не нравится, и звучит оно как-то деревянно. Человечество, массы, люди, человек…

Вот я, кажется, и нащупал верное слово. Главным в гимне должен стать каждый человек государства, каждый житель города…

ЧЕЛОВЕК… Как написать о тебе хорошую песнь?! Как оставить от тебя в будущем гимне только хорошее и куда деть все порочное, которого намного больше?! А, человек?

Но глядя на идущих мне навстречу гуляющих героев и девушек, приехавших вслед за этими героями, я вижу счастливые открытые лица, добрые, желающие всему миру процветания, улыбки. Вот оно, хорошее, то, что сверху и видимо. Вот об этом и надо писать. Вглубь не смотреть, в душу не заглядывать…

(«Животных не кормить!» – вспомнилось мне почему-то).

За всю свою жизнь я написал только одну песню, и, как назло, эта песня была пропитана воинственностью, гордостью и патриотизмом жителя великой империи. В нашем полку во Вьетнаме она настолько прижилась, что приходилось мне ее слышать почти каждый день и помню, как меня тошнило от ее слов, особенно перед тем, как принял я окончательное решение дезертировать.

Не знаю, сколько раз я прошел туда и обратно по набережной, сколько мыслей и идей побывало в моей голове, которая уже начинала гудеть, как гудят провода на линиях высоковольтных передач. Но тут меня окликнул Вацлав и я охотно отвлекся от своих размышлений.

Последнее время он как-то глуповато по-английски начинал свои разговоры. Обращал внимание собеседника на чудесную или же наоборот, отвратительную погоду, хотя последней, по большому счету, не случалось, и только затем из его рта вылетали нормальные человеческие слова. В этот раз о погоде он забыл.

– Сегодня праздник! – сообщил он весело. – День арабской культуры!

– Арабской культуры?! – переспросил я и он, заметив недоумение на моем лице, пояснил:

– Инспектор по правилам поведения разрешил им…

– И что там будет?!

– Посмотрим! Наверно, что-то вроде арабского народного гуляния.

– А где?

– На площади святого Лаврентия.

– И такая есть?! – я удивился еще больше.

– Да, это единственная площадь в городе. Вверх по лестнице от твоей гостиницы, – объяснил Вацлав. – Знаешь, там есть пьедестал от какого-то памятника и надпись на нем сбита молотком… так вот сразу за ним и вверх. Минут пять идти…

Насколько надо быть ленивым человеком, чтобы не изучить этот в общем-то крохотный город!

Предупредив, что праздник арабской культуры начнется через час, Вацлав захотел пригласить туда еще кого-то из своих друзей. Он ушел и я опять остался в полном одиночестве на набережной. Но больше в этот день о гимне я не думал. Я смотрел на горизонт и ждал обещанного праздника.

Площадь святого Лаврентия я нашел быстро. В ее центре были сложены какие-то картонные коробки. Я подумал, что это декорации для будущего праздника.

Возле коробок дежурили несколько парней из восточных армий. Они весело переговаривались, улыбались и, время от времени, озирались по сторонам, проверяя: собирается ли народ на праздник их культуры.

Прошло еще минут двадцать, прежде, чем площадь начала заполняться зрителями и участниками. Подошел и Вацлав в компании с будущим правительством – теми самыми ребятами, остававшимися на вершине предгорья обсуждать светлое будущее. Потом кто-то положил мне руку на плечо. Я обернулся.

– Привет! – Айвен улыбнулся. – Тоже праздника захотелось?!

– А кому не хочется?! – дружелюбно заметил я.

– У нас скоро свой праздник будет! – твердо заявил Айвен. – И запомни – главная песня праздника – твоя!

Я кивнул.

– А с этими ребятами, – Айвен кивнул на арабов, – может быть, придется трудновато. Я уже говорил с ними, но их устраивает только исламская революция с присоединением города к Ирану. Нам с ними явно не по пути.

– Да, – согласился я. – Мы пойдем другим путем.

– О! – усмехнулся Айвен. – И ты историю любишь?!

В центр площади в этот момент вышел статный герой и что-то громко сказал, после чего все арабы воздели взгляды к небу и сотворили молитву. Когда молитва завершилась, они стали в некое подобие хоровода вокруг картонных коробок и, запев что-то небыстрое, стали медленно ходить по кругу.

– Очень похоже на русский танец! – сказал Айвен.

Танцующие остановились и стали двигаться в другую сторону.

А в это время трое других представителей арабской культуры оказались в середине круга и принялись доставать из коробок какие-то толстые книги, которые тут же опускали себе под ноги.

В конце концов на булыжнике площади возвысилась на метра полтора гора книжек, обложенная по бокам пустыми картонными коробками. Кто-то из парней вылил на книги что-то из канистры и бросил горящую спичку. Тут же в небо рванулось пламя, охватившее книги. А мужской хоровод стал двигаться быстрее и ритмичнее, и даже послышалось пение.

Айвен сожалеюще причмокнул языком.

Я обернулся к нему.

– У меня на родине за такое количество макулатуры можно получить три загранпаспорта! – сказал он, негромко возмущаясь.

– Три загранпаспорта?! – Я посмотрел на соседа как на немножко больного человека.

– Да, – он пожал плечами, не понимая, что меня собственно удивляет в его словах. – У нас не хватает бумаги на паспорта и поэтому, если ты хочешь ехать за границу – надо сдать 60 килограммов хорошей бумаги. А после этого тебе за день выписывают загранпаспорт и ты себе спокойно едешь!

Танец продолжался, но песня теперь звучала другая. И книги, сгорая, почему-то распространяли по площади запах горящих автопокрышек.

– Дорогое издание, – пояснил кто-то из европейцев, – корешки на каучуковой основе…

– А ты что, издателем был?! – переспросили этого умника.

– Нет, переплетчиком, – ответил он и на этом разговор прекратился.

– А хоть что там сжигают?! – не утерпел и спросил я у ребят, стоявших рядом.

– Какую-то неправильную книжку про Аллаха, – ответил мне низенький парень с вытатуированным якорем на предплечье.

– А что будет потом?

Что будет потом, парень не знал.

– Пионерский костер! – мечтательно, словно вспоминая что-то дорогое сердцу, произнес Айвен. – Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры, дети рабочих…

Последние слова он уже пел.

А я спросил его: что такое пионеры? Это какое-то особое название детей рабочих?!

– Нет, – он махнул рукой, – это детская политическая партия на моей родине. И тут же продолжил эту, судя по всему, детскую песенку: – Близится эра светлых годов. Быть пионером всегда будь готов…

– Забавные слова, – заметил я, – если «мы уже пионеры», то зачем надо быть готовым еще раз быть пионером?!

– Ты этого не поймешь! – сказал Айвен мягко, стараясь не обидеть меня.

Книги догорали, но теперь зрители тащили и бросали в огонь сухие ветки кипарисов. Темнело. Хоровод разошелся, но теперь возле костра включили магнитофон и подыскивали мелодию повеселее. Наконец нашли и врубили ее на полную мощь двух колонок. Тут же и арабы, и многие из европейцев ударились в танец.

Я отошел на край площадки, освобождая пространство для танцующих. Ко мне приблизился Вацлав. По его лицу было видно, что настроение у него скверное.

– Во всем этом меня радует только одно, – сказал он упавшим голосом. – На этот шабаш не пришел генерал Казмо!

– Да, – подумал я. – А ведь генерала действительно не было. Ну что ж, будущий президент должен беречь свою репутацию и не посещать сомнительных праздников…

На следующее утро в городе здорово пахло гарью.

Этот запах просто ворвался в наш номер, как только я распахнул окно. Удивительно, что Айвен не проснулся. Будь я на его месте, я бы мигом вскочил, подумав, что в гостинице пожар.

Но сосед мой негромко сопел, уткнувшись в подушку.

– В принципе, ему это не страшно, – подумал я, вспомнив про новенький противогаз.

Уже выходя из номера, я чуть было не упал, споткнувшись о два посылочных ящика, оставленных почтальоном под нашей дверью.

Хорошо все-таки иметь родственников, которые заботятся о тебе, что-то присылают, пишут письма…

Город еще спал – я даже не знаю, почему я проснулся так рано в то утро.

Было так тихо, что я застыдился звука своих шагов, гулко разносившегося по улице, и старался ступать мягче.

Уже изученной улочкой, ведущей вниз, я шел к набережной.

Солнце только-только стало опускать свои лучи с крыш домов на окна вторых и третьих этажей – теперь там, наверно, начинали просыпаться люди.

А набережная была пустынна, и море, стараясь не шуметь, плескалось рядом с песочным берегом.

Солнце тяжело и величественно поднималось над горизонтом и мне показалось, что я вижу, как оно поднимается. Я даже чуть повел головой вверх через какую-то минуту – словно провожал взглядом светило, стремящееся занять свое царское место на небесном троне.

На горизонте виднелась малюсенькая точка какого-то рыбацкого баркаса. Жаль, не было у меня ни подзорной трубы, ни бинокля. А так хотелось приблизить к себе этот баркас и посмотреть на рыбаков, на их улов.

Баркас уходил вправо, вдоль линии горизонта, и точка его постепенно растворялась в этой линии. Я повернулся спиной к морю и посмотрел на гору – она вся была в солнечном свете и зелень деревьев своей яркостью ослепляла меня.

И снова пришли мысли о гимне, а с ними – и мысли о человеке, для которого и о котором этот гимн должен быть написан. И мысли эти не были мне приятны. Но, терпеливо задумавшись, я снова искал слова, а слова словно избегали меня. И было тихо вокруг, и в городе, и над городом. А потом, буквально через несколько минут, странный звук перечеркнул тишину, раздавшись у меня за спиной. И я, напуганный, резко обернувшись, увидел мужчину лет сорока в черном рабочем комбинезоне с метлой в руках. Метла ритмично шуршала по асфальту набережной, а мужчина на мгновение остановив на мне свой, как мне показалось – грустный, взгляд, сам не остановился и продолжал двигаться вдоль набережной.

Я еще долго смотрел ему вслед, а солнце тем временем поднималось и проснувшийся город шумел обувью спешащих к завтраку героев. Горизонт был чист. Мне тоже захотелось поесть и я покинул набережную.

В кафе мне повезло – я сел за один столик с Вацлавом. Собственно, мы были одними из первых посетителей и поэтому могли рассчитывать на самую свежую еду.

Кусок мяса, довольно большой, политый зеленоватым мятным соусом, занимал больше половины широкой тарелки. Я уже не буду говорить подробно о гарнире, чтобы не приняли меня за француза. Но я видел, как Вацлав посмотрел на свою, точно такую же порцию. Клянусь, что и его глаза блеснули.

Разворачиваясь, официантка сладко проговорила: «Слонятина…»

Потом она поднесла нам еще кусочки лимона и черничный напиток.

– Ты знаешь, Казмо, кажется, согласился! – сообщил радостным голосом Вацлав, покончив со своим куском слонятины.

– Да?! – сыграл я удивление, не желая расстраивать друга тем, что новость эта мне знакома.

– Ага! – подтвердил Вацлав.

Потом подвинул к себе чашечку кофе с медом и пригубил.

– И когда он вступит в должность?! – поинтересовался я.

– Ну, это не совсем просто… – Вацлав облизал губы. – Во всяком случае сегодня или завтра Айвен сообщит всем нам дату…

Я добрался до своей чашечки кофе и воспользовался ею, как поводом продержать недолгую паузу в разговоре, обдумывая свою ситуацию с написанием гимна.

И тут совершенно некстати Вацлав спросил:

– А как там у тебя с гимном?!

Мне ничего не оставалось, кроме как сказать:

– Плохо…

– Почему? – искренне удивился Вацлав. – Ведь гимн – это просто песня!

Я, допив кофе, принялся объяснять ему природу всех трудностей, которые усложняли работу над гимном, а вместе с этой работой усложняли мою жизнь.

– Но послушай, – кивая, произнес Вацлав. – Если так трудно, то просто поищи что-нибудь из уже написанного. Ведь полно случаев, когда гимном становится какая-нибудь древняя песня…

Эта идея мне понравилась. Я сразу же попытался вспомнить что-нибудь из песен, но в этот момент к нашему столику подошел парень, про которого я знал лишь то, что он – венгр, и, нагнувшись к уху Вацлава, что-то прошептал. Потом отошел.

– В три часа собираемся в кафе у Ирины, – сказал мне Вацлав, отвечая на мой вопросительный взгляд. – Будет серьезный разговор.

Новость о серьезном разговоре меня поразила меньше, чем то, как он назвал это кафе. «У Ирины»?! Я-то думал, что только мне известно ее имя, но выходит, что… Хотя, может быть, я снова преувеличиваю. Ведь Вацлав видел меня с нею, когда мы первый раз говорили о ее жизни… Не мы, она говорила, конечно… И он, зайдя, прервал своим появлением наш разговор… Ну ладно, у Ирины, так у Ирины.

Договорившись о встрече, мы встали из-за стола. Вацлав вышел на улицу, а я, подойдя к официантке, озадачил ее вопросом:

– Извините, – обратился я к ней, дружелюбно улыбаясь. – Не мог бы я взять с собой один кусочек мяса… слонятины?!

Она бросила на меня любопытный взгляд.

– Вам понравилось?! Вы могли бы и здесь съесть еще одну порцию, хотя, честно говоря, это не молодая слонятина…

Я терпеливо улыбался ей в лицо и это возымело действие: она зашла на кухню кафе и вынесла мне кусок мяса, пожалуй, вдвое больше того, что съел я за завтраком.

Я взял со стола салфетку и, завернув в нее мясо, вышел на улицу.

Выходя, я не оглядывался, хотя и ожидал ее вопрошающего взгляда вослед мне.

Идея, которая пришла мне на ум, не была уж настолько странной, но именно в тот момент я почему-то подумал, что она не совсем обычна.

Неся кусок слонятины в правой руке и ощущая его увесистость, я шагал по уже знакомой мне «неаккуратной» аллее в сторону заброшенного ботанического сада. Шел я, конечно, не к заморским цветкам и деревьям, а немного дальше. Я шел в «сад выбеленных костей» – именно так поэтически назвал я для себя то место, пребывание в котором так быстро перечеркнуло мое тогдашнее настроение. Я шел в вымерший зоосад, чтобы покормить единственных его обитателей – серебристых волков. Я шел и думал о гимне, но теперь я уже не пытался жонглировать звонкими словами. Я думал о уже написанных песнях и для начала перебирал в памяти песни о любви, ибо были они, как мне казалось, ближе по смыслу к будущему гимну, чем военные марши и прочие нервно-паралитические песнопения, обычно исполняемые мужским или смешанным хором.

Осталось позади раскидистое фиговое дерево, под которым я пил вино из одного стакана с будущим президентом. Хорошо бы, чтобы дерево это жило подольше!

Песни о ревности и о несчастной любви я откинул сразу. Я даже не предполагал, сколько подобного мусора хранится в моей памяти.

А вот и ржавые заборы, разбегающиеся направо и налево от меня, прячущиеся в кустах и деревьях и умудряющиеся даже ржавчиной своей маскироваться под цвет коры старых кипарисов.

Здравствуйте, Эуфорбии и Артензии! Я, ей богу, чуть не произнес этого!

И снова, кружа по нижней тропинке ботанического сада, я думал о любви, о песнях, ей посвященных. И опять мне не нравились их слова, я не верил в искренность этих слов и постепенно приходил к мысли о ложности моих поисков. Ведь искренность и чистоту нельзя встретить в таких песнях, исполняемых накрашенными страдальчески кривляющимися певицами и напудренными, выглаженными до блеска певцами.

Передо мной засияла уже знакомая надпись, запрещающая кормить животных. Я, ведя себя совершенно по-детски, поднес поближе к этой надписи завернутый в салфетку кусок мяса, словно хотел, чтобы надпись понюхала и поняла, как я к ней отношусь. А потом зашагал вдоль вольеров.

Уже показалось впереди, в знакомом вольере, движение, и я прибавил шагу.

И внезапно вспомнил одну песенку, которую частенько по утрам напевал себе под нос Айвен. Вспомнил и остановился, пораженный. Ведь слова этой песенки я знал и раньше. Наверно не все, но припев – точно! И эта песня возникла в тот момент передо мной, как единственно верный путь к спасению, как что-то совершенно живое. И, наверно, не только потому, что эта песня была детской. Хотя, если и говорить о чистоте и искренности, то надо говорить о детях.

И так я стоял, не дойдя нескольких шагов до волков, почуявших приближение кого-то чужого и нервно разшагивавших вдоль ржавых решеток вольера.

А я вдохнул побольше воздуха и негромко запел, прислушиваясь одновременно и к своему голосу, совершенно не музыкальному, и к словам, чтобы еще раз удостовериться в своей правоте.

– Пусть всегда будет солнце, – пел я, держа кусок мяса уже в обеих ладонях. – Пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я!!!

Я пропел этот припев еще несколько раз и наступило в моей душе великое облегчение. Собственно других слов и не надо!

Не сходя с места, я бросил кусок слонятины за решетку вольера. К моему удивлению волки не кинулись на еду. Один из них не спеша подошел, понюхал и вернулся на свое прежнее место.

Я приблизился к решетке и заглянул внутрь вольера. Волки напряженно смотрели на меня.

– Пусть всегда буду я! – прошептал я им и, развернувшись, направился к выходу из «зоосада».

Без пяти три я остановился у кафе и, помедлив, вошел. К моему удивлению там никого не было. Я сел за любимый столик, сел довольно громко, так, чтобы меня услышали.

Но прошла минута, другая, а ко мне все еще никто не спешил. И тогда я замурлыкал слова будущего гимна, раздумывая о том: понравится ли он ребятам.

А минутная стрелка уже пробежала трехчасовую отметку и заспешила на следующий круг.

Взволнованно поглядывал я на входные двери; уж не случилось ли что-то с ребятами?! Хотя трудно было представить себе, что что-то может здесь случиться. Так было тихо и солнечно на улице, так было прохладно и уютно в кафе. Что могло произойти в этом райском месте?!

– Кофе?! – прощебетал знакомый голос за моей спиной.

– Конечно! – воскликнул я и обернулся, радостно улыбаясь.

– Секундочку! – сказала «балерина».

Я решил подождать, пока она вернется, а потом попросить ее послушать слова гимна.

За стеклянной стенкой кафе показалась маленькая рыженькая собачка. Она подбежала к чугунному фонарному столбу, понюхала его основание, потом просеменила к открытой входной двери – я даже увидел в проеме ее мокрый нос, постояла так минутку, тоже, должно быть, внюхиваясь, и вдруг резко выскочила на улицу, покрутила мордой по сторонам, словно кого-то искала, и побежала дальше. Я задумался: где-то я видел эту собачонку раньше.

А «балерина» принесла чашечку кофе и, поставив ее передо мной, ушла.

За стеклянной стенкой наконец появились ребята. Зайдя в кафе, они направились ко мне. Для того, чтобы всем разместиться за одним столиком – принесли еще стулья. Получилось тесновато, но сразу я почувствовал сплоченность и решительность собравшихся.

– Не будем терять времени! – строго произнес Айвен и обвел всех проницательным взглядом. – Начнем с герба!

Парень, тот самый венгр, который сообщал Вацлаву о нынешней встрече, выложил на стол маленькую папочку, развязал тесемки и протянул Айвену несколько листочков с различными вариантами будущего символа государства.

Айвен разложил их перед собой и, сощурившись, рассматривал.

Балерина расставляла кофе.

Все молча косились на эскизы.