Автостопом по Галактике. Опять в путь (сборник) Адамс Дуглас
Мне всегда казалось невероятным, почему идея Бога как творца всего сущего воспринималась достаточной для объяснения того разнообразия форм, что мы видим вокруг нас. Ведь она не объясняет, откуда взялся сам творец. Ведь если мы вообразим себе творца, то это предполагает и некий план творения, и всякая вещь, которую он творит или причиной творения которой является, находится на уровень ниже его (или ее) самого, и тогда у нас возникает вопрос: «А что тогда собой представляет уровень выше его?»
Например, существует такая модель вселенной, у которой в самом низу находятся черепахи, а в самом верху — боги. Нет, это, конечно, совершенно негодная модель, зато обратное решение, которое зиждется на невероятно мощной тавтологии «все, что происходит, происходит», дает простой и, главное, весомый ответ, который не требует более никаких пояснений.
Но есть еще кое-что. Я уже говорил, что мне хотелось задать вопрос: «А существует ли искусственный Бог?», и вот тут-то позвольте порассуждать о том, почему идея Бога оказалась такой живучей и действенной. Я уже пояснил, откуда, по-моему, взялась эта идея. Своим появлением она обязана искаженному взгляду на мир; ведь люди склонны не принимать во внимание тот факт, что они возникли в результате эволюции, в конкретном ландшафте, в конкретных природных условиях, приобретя конкретный набор умений, навыков и взглядов на мир, которые позволили им не только выжить, но даже процветать. Но существует и еще более мощная идея, нежели эта, и ее-то я и осмелюсь высказать. Заключается она вот в чем — место на вершине пирамиды, откуда, как нам казалось раньше, все и проистекает, действительно не пустует, хотя бы потому, что в противном случае этот поток действительно бы иссяк.
Позвольте пояснить, что я имею в виду. В нашем мире мы создали огромное количество самых разнообразных вещей. Мы изменили наш мир самыми разнообразными способами. Вряд ли кто станет с этим спорить. Например, построили этот зал, в котором мы с вами сейчас находимся, и многое другое, гораздо более сложное, например, компьютеры. Но мы также создали и бессчетное количество фиктивных сущностей, которые, однако, не менее мощны, чем те, что действительно существуют. И поэтому разве мы скажем: «Что за дурацкая идея, нужно от нее избавиться!»?
Возьмем, к примеру, такую фикцию, как деньги. Деньги — это целиком и полностью фиктивная сущность, но зато какую огромную роль играют они в нашем мире. У каждого из нас есть при себе бумажник, в котором лежат цветные фантики. Но на что эти самые фантики способны? Они не размножаются, подобно домашней живности, их не поджаришь на обед, но между тем нам без них никуда, без них не прожить, а ведь все, что с ними можно делать, это обмениваться ими между собой, и тогда, глядишь, начинают происходить самые удивительные вещи. Потому что деньги — это фикция, с которой мы все соглашаемся. Мы не ломаем голову над тем, хорошо это или плохо, правильно или нет. Но в том-то и дело, что исчезни деньги, как вся структура нашей взаимозависимости моментально рухнет. Но если мы с вами исчезнем как вид, то вместе с нами исчезнут и деньги. Вне нас деньги не имеют никакого смысла. Они — нечто такое, что породили мы с вами, причем нечто, наделенное мощнейшей способностью менять окружающий мир. И все потому, что мы — все до единого — согласны с этой фикцией.
Хочется надеяться, что кто-нибудь когда-нибудь напишет эволюционную историю религии, ведь то, как она развивалась, во многом демонстрирует разные виды эволюционной стратегии. Задумайтесь, например, о том, какая «гонка вооружений» имеет место в животном мире, где видам приходится постоянно отстаивать свое право на среду обитания. Взять, к примеру, такую гонку между ламантинами, обитающими в водах Амазонки, и определенным видом тростника, которым эти ламантины питаются. Чем больше тростника поедают ламантины, тем больше тот вырабатывает кремнезема, который призван поразить зубы ненасытных обжор. Но чем больше кремнезема в тростнике, тем крепче и крупнее становятся зубы ламантинов. Как только одна сторона предпринимает оборонительные меры, другая тотчас находит способ их преодолеть.
Известно, что в ходе эволюции, да и человеческой истории тоже, «гонка вооружений» играла роль своеобразного локомотива, причем весьма мощного. Как вы можете видеть, нечто подобное постоянно происходит и в мире идей.
Так вот, создание научных методов, науки вообще — и я думаю, вы все со мной согласитесь — это мощнейшее достижение разума, самая мощная на сегодняшний день система координат для исследования, осмысления и преобразования окружающей нас действительности. Зиждется же она на том принципе, что любая идея может быть подвергнута критике, и если эту критику выдерживает, то остается жить, если нет, то будет попросту отброшена.
Религия устроена совершенно не так. В ее основе лежат некие идеи, которые мы обычно называем святыми или священными. Нам всем это так хорошо знакомо — независимо от того, разделяем мы их или нет, — что мы никогда особо не задумываемся, что же это, в сущности, значит. Потому что, в сущности, это значит следующее: «Вот некая идея или воззрение, о которых нельзя сказать ничего дурного. Нельзя и все тут. Почему нельзя? Сказано нельзя, значит, нельзя».
Если кто-то голосует за партию, с которой вы не согласны, вы можете спорить, сколько вам угодно. У каждого найдутся свои доводы, и все равно никому от этого спора не станет хуже. Если кто-то считает, что налоги надо увеличить или, наоборот, снизить, вы вольны высказать свою точку зрения по этому поводу. Но вот кто-то сказал, что по субботам грешно включать свет, и вы говорите в ответ: «Что ж, надо уважать чужие взгляды». Признайтесь, что это странно, но даже я, когда сейчас говорю это, думаю про себя: «А вдруг в зале сидит ортодоксальный иудей? Вдруг его оскорбят мои слова?» При этом, заметьте, когда я говорил о деньгах, мне и голову не пришло спросить себя: «А вдруг в зале сидит представитель левых или, наоборот, правых взглядов, имеющий те или иные воззрения на экономические проблемы?» Нет, я просто подумал: «Что ж, пусть каждый останется при своем мнении». Но стоит завести речь о том, что так или иначе касается чьих-то религиозных (тут я даже рискну, боязливо высунув из воротника голову, сказать иррациональных) воззрений, как мы тотчас начинаем осторожничать и спешим возразить: «Нет-нет, на это покушаться нельзя. Пусть это и иррациональная идея, но ее следует уважать».
Все это — если провести сравнение с эволюцией в животном мире — ужасно напоминает мне животное, которое обзавелось непробиваемым панцирем, например, черепаху. Поистине непревзойденная стратегия выживания, хотя бы потому, что панцирь ограждает его владельца от любых посягательств извне.
Или взять, к примеру, ядовитую рыбу, к которой никакая другая живность не смеет даже приблизиться и которая благодаря этому живет и здравствует. Когда же мы имеем дело с идеями, то рассуждаем примерно так: «Вот идея, которая окружена святостью». Но что это значит? Почему мы считаем нормальным поддерживать лейбористскую или консервативную партию, республиканцев или демократов, быть сторонниками той или иной модели экономического развития, почему мы вольны выбирать между «Макинтошем» или «Windows»? Но мы почему-то лишены права голоса по такому вопросу, как: с чего началась Вселенная, кто ее творец. Нет, только не это, нельзя покушаться на святыни.
Но что это значит? Почему мы окружаем эти идеи непробиваемым панцирем только потому, что привыкли это делать. Ведь других причин попросту нет, мы прибегаем к подобной тактике лишь потому, что уж так повелось, ведь стоит чему-то войти в привычку, как бороться с ним бесполезно. Точно так же и мы с вами приучены, что нельзя подвергать религиозные идеи сомнению. И стоит кому-то рискнуть, как поднимается немыслимый шум. Все почему-то тотчас, надрывая голос, принимаются доказывать, что, мол, нельзя иметь по этому поводу свое, особое мнение. И все же, если отрешиться от этой риторики, возникает вполне законный вопрос: а почему, собственно, нельзя, почему невозможно устроить открытую дискуссию, как и на любую другую тему? Но, как мы видим, вся разница в том, что мы условились, что подобные темы не обсуждаются.
Есть одна любопытная книжица — не знаю, читал ли ее кто-нибудь из вас, — называется она «Человек на Земле». Ее автор — антрополог Джон Ридер, некогда работавший в Кембридже. Так вот, в этой книге он пишет о том… Нет, сначала мне придется немного рассказать о самой книге. Она представляет собой серию исследований различных культур, которые, словно в пробирке, развивались в изоляции от остального мира — например, на острове, или высоко в горах, или где-то еще, поэтому их до известной степени можно рассматривать в качестве объекта чистого лабораторного опыта. На их примере хорошо видно, в какой мере на формирование культуры народа оказали воздействие окружающая среда и непосредственные условия жизни.
Это» замечательнейшее исследование. Но в данный момент я хотел бы остановиться лишь на одном примере, а именно на исследовании культуры и хозяйственной жизни Бали. Как вы знаете, это крошечный густонаселенный остров, где основным продуктом питания является рис. Так вот, рис на редкость продуктивная сельскохозяйственная культура, можно снимать огромные урожаи с довольно ограниченного пространства. Но с другой стороны, его выращивание требует громадных физических затрат и, главное, согласованности в действиях людей, особенно когда требуется прокормить уйму народа на крошечном острове.
Те, кто изучал способы ведения сельского хозяйства на Бали, всякий раз приходили в недоумение — настолько тесно выращивание риса здесь соприкасается с религиозной практикой. Общество Бали таково, что религия проникла здесь во все сферы человеческой деятельности. В соответствии с ее предписаниями каждый житель острова точно знает, кто он такой, каков его статус, чем ему надлежит заниматься, какова его роль в жизни общины. То есть все это определено их религией. У жителей острова свой календарь и четкий набор строго прописанных обычаев и ритуалов. И что самое главное, все это поразительным образом способствует получению на редкость высоких урожаев риса.
В семидесятые годы на остров приехали иностранцы. Первое, что им бросилось в глаза, — что сроки посадки и сбора урожая риса определяются храмовым календарем. Что, разумеется, показалось им полнейшей бессмыслицей. И они принялись поучать местных жителей: «Да отбросьте вы всю эту ерунду. Мы научим вас снимать высокие урожаи риса, даже больше тех, к которым вы привыкли. Вот вам пестициды, вот вам удобрения, используйте то, используйте это». И жители, клюнув на их посулы, принялись все это использовать. И первые два или три года действительно снимали фантастические урожаи.
Но, увы, первоначальная цепочка — хищник/жертва/ вредители — вышла из равновесия. Вскоре урожаи риса начали катастрофически снижаться, и жители острова сказали: «Да ну вас с вашими пестицидами, уж лучше мы вернемся к храмовому календарю». И восстановили старый порядок вещей. И все вновь заработало, как часы. Нет, можно, конечно, сказать, что глупо ставить выращивание риса в зависимость от чего-то столь иррационального и бессмысленного, как религия. Мол, жителям острова следовало бы поставить сельхозпроизводство на более разумную основу. Кстати, нам с вами жители Бали вполне могли бы посоветовать следующее: «Ваша культура и общество основаны на денежном обращении, но ведь деньги — это фикция. Почему бы вам от них не избавиться и вместо этого не научиться согласовывать свои действия». Но мы-то знаем, что из этого просто ничего не вышло бы!
Так что существуют некие высшие метасистемы, которые мы возводим над нашим каждодневным бытием и которые призваны занять место, первоначально отводимое нами для некоего творца (даже если такового на самом деле и нет). Поэтому мы — а под этим словом я понимаю не только тех, кто сидит в этом зале, но человечество как вид — сами себе его создаем и ведем себя так, как если бы тот на самом деле существовал. И тогда, глядишь, начинают происходить самые удивительные вещи, которые иначе просто бы не произошли!
Позвольте мне проиллюстрировать, что имеется в виду. Пример, конечно, слишком умозрительный. Но я это делаю нарочно, хотя сам имею об этом довольно-таки смутное представление. Поэтому прошу вас отнестись к нему скорее как к эксперименту, нежели как к настоящему объяснению. Мне бы хотелось поговорить с вами о такой вещи, как фэн шуй. Как я уже сказал, я не специалист в этой области, но последнее время об этом только и говорят, особенно когда речь заходит о том, как надо планировать жилище, как его строить, как обустраивать изнутри. Так вот, согласно этой системе о жилище следует думать так, как если бы в нем обитал дракон. И планировать его с таким расчетом, чтобы в нем было удобно передвигаться дракону. И если почему-то ваш дом пришелся этому дракону не по душе, следует, например, поставить в одном углу аквариум с рыбками и проделать в стене окно.
Что за чушь, скажете вы. Какие еще драконы! Что за бред! Ведь коль на самом деле нет никаких драконов, то любая теория, основанная на их поведении, — полнейшая бессмыслица. И что делают эти глупые люди, воображая, будто дракон может подсказать вам, как надо строить и обустраивать дом?
И все-таки я позволю себе утверждать, что, если отрешиться от самого объяснения, можно обнаружить весьма любопытные вещи. Например, нам по собственному опыту известно, что некоторые дома, в которых нам случалось жить, работать, бывать, останавливаться, как-то более приятны, более комфортны, чем другие. И главное, порой бывает очень трудно объяснить почему. Правда, в нашем столетии развелось пугающее число архитекторов, которые почему-то вообразили, что ими найдены готовые ответы. Это им мы обязаны чудовищной идеей дома как машины для проживания. Признайтесь, мы с вами вдоволь насмотрелись на творения Ван дер Роэ и ему подобных, на все эти стеклянные кубышки и скособоченные артефакты, которые якобы представляют собой последние достижения творческой мысли. Все они самым тщательным образом продуманы и разработаны, но только вот почему-то в них не хочется жить.
Какое только не пытались дать всему этому теоретическое обоснование! Но если усадить архитектора рядом с собой (а я лично прошел через эту, скажем прямо, изматывающую процедуру, как, наверное, и многие из вас) и обговорить с ним до малейших деталей, какая вам нужна комната, то, по сути дела, это будет попыткой органичным образом соединить в ней такие вещи, как освещение, углы, занятое мебелью и свободное пространство и многое другое — кстати, все равно очень многое останется вне поля зрения. Вы не знаете, в какой мере важна для вас та или иная вещь, но упорно, и причем сознательно, пытаетесь решить для себя проблему, даже не имея четких ориентиров. Есть, например, вот такая теория и такая, вот такое инженерное решение и такое архитектурное. И вам трудно сказать, чему отдать предпочтение.
Сравните это с тем, как если бы кто-то бросил вам теннисный мяч. Нет, можно, конечно, остаться сидеть, рассуждая при этом: «Он летит под углом в семнадцать градусов», после чего взять карандаш, бумагу и набросать кое-какие вычисления. И кто знает, может, через неделю после того, как мяч просвистел у вас перед носом, вы вычислите его положение в пространстве и то, как вы будете его ловить. С другой стороны, можно просто протянуть руку и поймать мячик, потому что мы с вами наделены удивительными способностями, встроенными в нас ниже уровня нашего сознания, которые и позволяют нам без особых заморочек производить самые сложные действия. Вот почему вместо того, чтобы тратить время на расчеты, мы просто крикнем «Лови мяч!»
Я это говорю к тому, что фэн шуй и тому подобное на самом деле позволяют так же быстро и красиво решать проблемы. Существует немало такого, что мы знаем, как делать, хотя не обязательно отдаем себе отчет в том, что мы делаем. Просто делаем, и все тут.
Давайте вернемся к нашей комнате или дому. Так вот, вместо того чтобы тратить драгоценное время, стараясь вычислить углы, а заодно решая для себя, чем из этих новомодных архитектурных решений можно пожертвовать без ущерба для будущего жилища, а в чем есть рациональное зерно, достаточно задаться вопросом: «А будет ли здесь уютно дракону?» Мы ведь привыкли сравнивать многое вокруг нас с живыми существами. А живое существо подчас представляет собой невероятно сложную систему с множеством переменных, и решить все эти уравнения одновременно нам просто не под силу. Зато мы знаем, что такому существу нужно для жизни. И пусть мы никогда не видели живого дракона, но у нас имеется представление о том, как он выглядит. Вот почему мы скажем: «Если дракон попытается войти в эту дверь, он наверняка застрянет. А вот тут рассердится, потому что отсюда ему плохо видно. И начнет махать хвостом, и разобьет вазу». Вы пытаетесь понять, что понравилось бы дракону, и — о чудо! — неожиданно ваш дом уже удобен не только ему, но и другим живым существам, например, вам самим. И в нем хочется жить.
Иными словами, мой довод заключается в следующем. Хотя мы с вами становимся все более грамотными в научном плане, не следует забывать, что те фантомы, которыми мы прежде населяли наш мир, были не так уж и бессмысленны. И нам, вместо того чтобы вместе с водой выплескивать младенца, стоит попытаться их понять и сохранить те из них, что еще могут сослужить нам добрую службу. Потому что, даже если мы не приемлем объяснений, которые давались им раньше, вполне возможно, остались чисто практические соображения, почему их все-таки надо сохранить.
Мне почему-то кажется, что по мере того, как мы все дальше и дальше движемся навстречу искусственному интеллекту и искусственной жизни, то все чаще и чаще сталкиваемся с совершенно неожиданными сторонами тех явлений, что происходят вокруг нас. И это точная параллель тех сущностей, которые мы сознаем вокруг себя, позволяющих нам преобразовывать нашу жизнь и позволяющих нам жить и трудиться вместе. Вот почему я убежден, что, хотя Бога как такового нет, существует искусственный Бог, и об этом никогда не следует забывать. Согласен, это спорная точка зрения, но я готов ее отстаивать. Так что вполне можете начать кидаться в меня стульями.
Вопрос: Наступит ли четвертая эра песка?
Позвольте мне сделать небольшое отступление и поговорить о том, как мы общаемся друг с другом. В принципе мы имеем для этого несколько способов. Первый из них — общение один на один, когда мы разговариваем с одним собеседником. Другой способ — обращение одного человека сразу к нескольким, к аудитории, как, например, делаю я в данный момент. Или, допустим, кто-нибудь из вас мог бы сейчас встать и исполнить для нас песню или объявить, что мы должны идти на войну. Но есть и другой вид общения — когда сразу несколько человек обращаются к одному. Этот довольно-таки неудобный, суматошный и неэффективный вид общения мы называем демократией. В примитивном обществе я мог бы просто подняться и сказать: «Ладно, на войну так на войну», а другие накинулись бы на меня: «Никуда мы не пойдем!»; так бы мы и продолжали спорить, сразу несколько с несколькими, стараясь перекричать друг друга.
Но в нашем веке (или в предшествующем) мы изобрели еще один способ общаться один на один — по телефону, с которым все присутствующие здесь, надеюсь, хорошо знакомы. Есть у нас еще и способы обращения одного сразу ко многим — господи, и не один! — радио, телевидение, книги, журналы. Информация обрушивается на наши головы буквально отовсюду, причем ей совершенно безразлично, в чью голову она может попасть. Странно, однако, но нам нет нужды углубляться далеко в прошлое, чтобы обнаружить то время, когда любая информация, что доходила до нас, была для нас важна. И поэтому все, что происходило, — любая новость, касалась ли она того, что произошло непосредственно с нами, или с нашими соседями, или с соседней деревней, или в нашей округе или даже за ее пределами, — происходило в нашем мире, и если мы на нее реагировали, то реагировал и наш мир.
Нам было важно, например, если кто-то угодил в беду. Мы, соседи, могли собраться вокруг и попытаться помочь. Сегодня же, из-за того обилия коммуникаций, обращенных сразу ко многим, мы, конечно, можем посочувствовать, если где-нибудь, скажем, в Индии разбился самолет, но наше сочувствие в принципе останется с нами. Теперь мы почти не видим разницы, постигла ли беда кого-то, кто живет на другом конце мира, или же нашего соседа. Мы так привыкли принимать близко к сердцу далекие от нас трагедии, что искренне расстраиваемся и даже льем слезы из-за какой-то голливудской мыльной оперы, и при этом можем вполне проявить черствость, когда дело коснется нашей родной сестры. Мы утратили ориентиры, утратили связь друг с другом, и неудивительно, что нас постоянно мучает чувство одиночества и усталости — ведь мир постоянно обрушивает на нас все новую и новую информацию, в то время как сами мы бессильны что-либо в нем изменить. Есть, конечно, и способ общения многих с одним, но он еще далек от совершенства, и поэтому сказать о нем в общем-то нечего. В принципе, наша демократия устроена именно по этой модели, и хотя сама модель не без недостатков, улучшения заметны уже невооруженным глазом.
Но четвертую модель — общение многих одновременно со многими — мы получили совсем недавно благодаря Интернету, который, как известно, невозможен без волоконной оптики. Именно этот способ общения и можно называть четвертой эрой песка. Задумайтесь над тем, что я только что сказал о том, что мир не реагирует на нас, когда мы реагируем на него. Мне вспоминается, как несколько лет назад я впервые столкнулся с Интернетом и тотчас понял, что это серьезная вещь. Хотя поначалу мало кто принимал его всерьез.
Просто был один парень, компьютерщик из «Карнеги-Меллон», большой любитель газировки «Доктор Пеппер». Через пару этажей от него стоял автомат с напитками, к которому он регулярно наведывался, чтобы отовариться очередной банкой любимой газировки. Но частенько машина бывала незагруженной, и выходило, что он проделывал свое путешествие по этажам напрасно. И тогда в голову ему пришла одна идея: «Ага, в автомате имеется чип, я работаю на компьютере, в здании имеется локальная сеть, так почему бы к ней не присоединить автомат, и тогда со своего рабочего места я смогу проверить, загружена машина или нет, и мне не придется понапрасну бегать по этажам». Так он и поступил — подсоединил машину к локальной сети, а та была подсоединена к Интернету — и неожиданно из любого конца света можно было узнать, загружен автомат для продажи напитков или нет. Может, от этой информации мало толку, но было в ней нечто притягивающее. Народ стал интересоваться, что же происходит с автоматом для продажи газировки.
И что тогда началось! Ведь машина давала отчет не только о том, сколько у нее осталось банок «Доктора Пеппера», но и обо всем остальном: «Остается семь баночек простой «Кока-колы» и три диетической, которые хранятся при такой-то температуре. Последний раз загрузка автомата производилась тогда-то и в такое-то время». В общем, она выдавала массу сведений, причем кое-что было даже небесполезным. Оказалось, что если кто-то опускал в прорезь пятьдесят центов, но забывал нажать кнопку, то есть машина получала деньги, а банка с газировкой продолжала оставаться внутри, то с вашего компьютера — где бы вы ни находились, хоть в Австралии, хоть в Африке! — можно было подсоединиться к машине и заставить ее выплюнуть баночку! Представляете? Идет кто-то по коридору, и у него на глазах машина ни с того ни с сего — бац! — выплевывает из своего машинного нутра банку «Кока-колы»! С чего это она? Наверно, потому, что кто-то на другом конце света щелкнул мышкой.
История, конечно, ужасно глупая, но есть в ней своя прелесть. И как мне сказали, таким образом у нас снова появилась возможность влиять на мир. Кто-то скажет, подумаешь! Не велика важность, если с расстояния в пять тысяч миль можно дотянуться до университетского коридора в другом полушарии, чтобы заставить машину выплюнуть банку «Кока-колы»! Но это первый пушечный залп в войне, которая принесет нам совершенно иной способ коммуникации. Это и будет, по-моему, четвертой эрой песка.
Спонтанная речь на конференции по цифровым технологиям
Кембридж, сентябрь 1998 года
Печенье
Эта история произошла с реальным человеком, и этот человек — я. Мне нужно было ехать поездом. Дело было в Кембридже, в апреле 1976 года. Я пришел на вокзал раньше, чем нужно, потому что перепутал время отправления поезда. Купил газету, чтобы убить время за разгадыванием кроссворда, чашку кофе и пачку печенья и сел за столик. Постарайтесь представить себе эту картину, потому что это очень важно для дальнейшего повествования.
Вот столик, газета, чашка кофе и пачка печенья. Напротив меня сидит какой-то человек совершенно обычной наружности — в строгом костюме и с дипломатом. Такого вряд ли заподозришь в каких-то странностях. Но вот что он сделал: наклонился вперед, взял пачку печенья, надорвал упаковку, взял одно и съел.
Надо сказать, в таких ситуациях англичане теряются, не знают, как поступить. Ни наш исторический опыт, ни воспитание или образование не способны подсказать нам, что делать, если кто-то среди бела дня прямо у вас на глазах слопал ваше печенье. Совсем другое дело, случись это в цветных кварталах Лос-Анджелеса. Сразу завязалась бы перестрелка, вертолеты, «Си-эн-эн» и все такое прочее… В конечном итоге я поступил так, как поступил бы на моем месте любой истинный англичанин: притворился, что ничего не произошло. Я уставился в газету, сделал глоток кофе, начал ломать голову над кроссвордом, но думал только об одном: «Что же мне делать?»
Затем я все-таки решил: «А чем я хуже? Возьму и я себе». При этом я сделал вид, будто не замечаю, что пачка уже открыта. И взял себе одно печенье. Это его остановит, подумал я. Как бы не так! Через пару мгновений тип напротив взял еще одно печенье. Уж если я в первый раз ничего не сказал, то во второй и подавно ничего не получится. «Извините, но я не мог не заметить…» Бесполезное дело.
Вот так мы и съели всю пачку. Когда я говорю «всю пачку», то подразумеваю, что там было всего восемь печений, хотя мне показалось, что прошла целая вечность. Он берет одно, я беру одно; он берет одно, я беру одно. Когда пачка опустела, он встал и ушел. То есть вначале мы обменялись многозначительными взглядами, а затем он ушел. Я же вздохнул с облегчением и откинулся на спинку стула.
Через пару минут объявили мой поезд. Я быстро допил оставшийся кофе, встал, поднял газету и… под ней лежала моя пачка печенья.
Вот что мне особенно нравится в этой истории: я точно знаю, что где-то в Англии живет человек, который наверняка рассказывает своим знакомым ту же историю, что и я. За исключением того, что ее конец известен только мне.
Из речи для «Embedded Systems», 2001 год
И все остальное
Интервью с клубом «Onion A.V.»
По-моему, идея искусства губительна для творчества.
ДНА
Вопрос: Вы занимаетесь одновременно самыми разными вещами. О нем бы вы хотели поговорить для начала?
ДНА: По-моему, существуют две главные вещи. Первое — мы, кажется, скоро закончим то, над чем трудились вот уже два года. Это компьютерный диск под названием «Звездный корабль „Титаник“». Он выйдет примерно через пару месяцев. Второе — я только что дал согласие Диснею на экранизацию «Автостопа». Так что на ближайшие пару лет это то, чем я буду занят. Я буду снимать фильм.
Вопрос: Расскажите подробнее о компьютерном диске.
ДНА: Это диск с игрой, и, что самое главное, он был изначально задуман как диск с игрой. Меня просили сделать игру по «Автостопу», но я подумал: «Нет, только не это!» Мне не хотелось переделывать для компьютера уже написанную мною книгу. По-моему, компьютерные диски хороши сами по себе, и если что-то придумывать, то специально для них. Потому что, стоит вам в голову прийти интересной идее, как вслед за ней тотчас возникает вопрос: «А что это будет? Книга? Фильм? Или что-то еще? Это короткий рассказ или сериал?»
И от того, как вы ответите на этот вопрос, зависит вся дальнейшая судьба проекта. Поэтому, если придумывать что-то специально в расчете на компьютерный диск, результат будет совершенно иной, чем если бы вы взялись за написание книги. Нет, я тут, конечно, слегка покривил душой, потому что идея как таковая, в виде небольшого абзаца, уже присутствовала в одной из моих книг — кажется, в «Жизни, Вселенной и всем остальном». Потому что стоит взяться за разработку сюжета для «Автостопа», как мне тотчас в голову приходит еще пара-тройка других сюжетов, и я отдаю их на обсуждение.
Вот так у меня в голове застряла одна идейка, и люди сказали мне: «Тебе стоит развить ее в роман». На мой взгляд, до романа она никак не дотягивала, и я упорно отказывался следовать данному мне совету. Но потом понял, что существует очень даже веская причина, почему мне не хотелось делать из нее книгу. Ведь по сути своей это история одной вещи. Просто мне эта идея не давала покоя, и люди не имели к ней ни малейшего отношения. А как напишешь приключенческую книгу, в которой отсутствуют люди? Таких не бывает.
И тогда я подумал: «А не выпустить ли на ее основе компьютерный диск? Надо же мне как-то оправдать тот факт, что я просиживаю уйму времени перед компьютером». В общем, мне хотелось, чтобы из моей задумки получился серьезный проект. И я постоянно спрашивал себя, как лучше поступить. А затем неожиданно вспомнил, почему мне ужасно не хотелось, чтобы «Звездный корабль „Титаник“» вышел в виде книги. Ведь это история вещи, история корабля, — и неожиданно то, что раньше казалось недостатком идеи, превратилось в ее главное достоинство. Поэтому, когда имеешь дело с компьютерным диском, собственно, тем и занимаешься, что строишь корабль.
Вопрос: И таким образом сам становишься действующим лицом?
ДНА: Верно. Как только корабль начинает обретать формы, вы постепенно населяете его действующими лицами. Но суть не в них, суть в самом корабле. Мне тогда хотелось сделать вот что… Знаете, это может показаться либо ужасно старомодным, либо слишком радикальным, смотря как на это взглянуть. Я мечтал встроить в игру возможность вести разговор. Много лет назад я вместе с компанией «Инфоком» делал игру по мотивам «Автостопа», кстати, это очень даже приличная компания. Они создавали ужасно интересные, изобретательные, грамотные игры, основанные на тексте.
Ведь не секрет, что за несколько тысячелетий своего существования человеческая культура подарила нам немалое количество возможностей, как использовать текст, и, добавив интерактивный элемент, мы эти возможности приумножили. Вы превращаете компьютер в рассказчика, а сами становитесь слушателем, как в старые добрые времена, когда рассказчик реагировал на свою аудиторию. Я получил громадное удовольствие, работая над созданием такой игры. Мне ужасно нравилось создавать виртуальные диалоги между игроком и машиной. И я подумал тогда: а не попытаться ли расширить возможности игры, добавив к диалогам современную графику? Потому что мне было ужасно любопытно взглянуть, можно ли взять старую, основанную на диалоге, технологию и заставить персонажи на самом деле заговорить. Поместить их в какую-нибудь среду и посмотреть, что из этого выйдет.
Вот мы и взялись за решение проблемы: как сделать так, чтобы игрок мог общаться с персонажами. Конечно, все, что имеет отношение к языку, моментально вырастает в проблему. Прежде всего, нам хотелось, чтобы речь базировалась на тексте, что дает такое существенное преимущество, как конструирование на лету самых разных предложений. С другой стороны, в таком случае ваши персонажи разговаривают словно полуобморочные норвежцы, что скорее недостаток, нежели преимущество. И я подумал: «Нет, это просто ужасно, ведь число возможных ответов ограничено. Получается что-то вроде… А с чего, собственно, я это взял?»
В общем, в конце концов мы решили эту проблему, или, вернее, постепенно решили эту проблему, правда, объем предварительно записанной речи раздулся до угрожающих размеров. Как-то утром мы в который раз в течение двух часов занимались записью. Теперь у нас имелось около шестнадцати часов коротеньких фрагментов разговора: фразы, предложения, половинки предложений, и все это машина должна была на лету соединять в осмысленные реплики в ответ на то, что вы ей напечатаете.
Какое-то время это давалось со скрипом. И вот теперь, в последние две или три недели работы, начало происходить нечто совершенно пугающее. Заглядывая к нам, любопытные только качали головами: «Да-да, интересненько, а вы уверены, что оно у вас заработает? Что будет, если, к примеру, спросить?..» И задают вопрос, а когда слышат ответ, у них отваливается челюсть.
Получилось все замечательно. Народ заходил к нам и просиживал часами, болтая с компьютерными персонажами. Спешу добавить, что шестнадцать часов диалога явились результатом трудов всего нескольких человек. Какую-то их часть написал лично%я, кое-что добавили другие, а затем мы все это соединили. Просто удивительно, как все здорово получилось. Неожиданно возник целый мир, населенный самыми разными персонажами. Повсюду ползают какие-то странные, поврежденные роботы, и у каждого из них собственное мнение, собственные взгляды, предрассудки, своя биография и, главное, они разбираются подчас в прямо-таки неожиданных вещах. Беседовать с ними — одно удовольствие.
Вопрос: А вы не опасаетесь, что, несмотря на все ваши труды, кое-кто отнесется к этому несерьезно, в отличие, скажем, от фильма или книги? Что люди откажутся воспринимать игру как разновидность искусства?
ДНА: В принципе, буду этому только рад. Восприятие искусства как чего-то серьезного вселяет в меня тревогу. Я сам когда-то окончил университет с дипломом по литературе и с тех пор всеми силами старался не иметь с искусством никаких дел. По-моему, идея искусства губительна для творчества. Именно по этой причине мне ужасно хотелось создать диск с йгрой: никто не станет воспринимать его серьезно, и поэтому можно на пузе пролезть под забором, втихаря протащив за собой совершенно невероятные вещи.
Диву даешься, как часто это получается. Думаю, что когда человек только начинал писать романы, большинство из них были откровенной порнографией. Как мне представляется, большинство средств коммуникации начинались именно как порнография и уже потом доросли до их нынешнего состояния. Спешу добавить, что мой диск не имеет к порнографии ни малейшего отношения. Кстати, до 1962 года все дружно считали, что поп-музыка тоже своего рода… Ни у кого тогда язык не повернулся бы назвать ее искусством, но потом появился кто-то, наделенный редкостным даром творчества, и глядишь, мир перевернулся — народ уже сходит от поп-музыки с ума и видит в ней непревзойденный способ оттянуться.
Проходит всего несколько лет, и вот вам «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера», и все в один голос величают это искусством. Но мне почему-то кажется, музыка или литература интересны именно тогда, когда их еще не величают искусством, — наоборот, когда для большинства они все еще остаются кучей дерьма.
Вопрос: Вы бы хотели, чтобы лет этак, скажем, через двадцать вас называли одним из основоположников искусства создания компьютерных дисков?
ДНА: Мне бы хотелось другого: чтобы люди их покупали. Одна из причин очевидна. Другая же заключается в том, что если что-то пользуется популярностью, если действительно нравится людям, если приносит им радость, вы чувствуете, что ваш труд не пропал даром. А если кто-то при этом воскликнет «Да ведь это же подлинное искусство!», что ж, так тому и быть. В принципе я не против. Но я убежден, что решать должен кто-то другой, а не я. Сам же создатель просто не должен ставить перед собой таких целей.
Нет ничего хуже, если кто-то, берясь, скажем, за роман, произнесет: «Ну что ж, попытаемся создать нечто, что имело бы высокую художественную ценность». Звучит по-дурацки. Недавно я тут прочитал одну вещь, просто так, из любопытства. А именно «Шаровую молнию», роман про Джеймса Бонда, — конечно, такое впору читать, когда вам лет этак четырнадцать, не больше, когда мусолишь страницы с одной только мыслью, эх, поскорее бы обнаружить эту сцену, где он кладет левую руку ей на правую грудь и говорит: «Господи, до чего восхитительно!»
Но теперь я подумал только — за последние сорок лет Джеймс Бонд превратился для нас в икону массовой культуры. Интересно было бы узнать, а как было в самом начале. А натолкнуло меня на эту мысль следующее — не считая, конечно, того, что мне под руку попалась валявшаяся в комнате книжка, — я прочитал чьи-то слова, сказанные про Иэна Флеминга: он-де отнюдь не стремился к художественности, а просто пытался писать грамотно. Что, признайтесь, не одно и то же. И я подумал тогда: надо проверить, как у него это получилось. Тем более интересно, потому что, хотя с самого начала его романы задумывались как литературная поделка, они написаны мастерски. Флеминг умел пользоваться языком, знал, как заставить его работать, и добился своего. Но никому и в голову не пришло назвать это литературой.
По-моему, наиболее интересные результаты получаются именно там и тогда, когда люди не ставят перед собой цель создать произведение искусства, а просто делают то, что умеют делать, то есть работают как хорошие ремесленники. Быть грамотным писателем значит уметь хорошо писать, досконально знать свое ремесло, уметь правильно пользоваться имеющимися в твоем распоряжении средствами — так, чтобы ненароком их не повредить. Когда я читаю романы — те, что с «большой буквы», — то нахожу в них немало полнейшей чепухи.
Так что если вам хочется узнать что-то действительно интересное о человеческих существах, о том, как они устроены, как относятся друг к другу, как общаются между собой, то здесь нет равных писателям-женщинам, пишущим детективные романы, таким как, например, Рут Ренделл.
Если же мне хочется почитать что-то серьезное, нечто такое, что, если хотите, можно назвать пищей для ума, например, в чем смысл нашего существования в этом мире, что происходит вокруг нас, то в таких случаях я предпочитаю что-нибудь научное, в духе книг Ричарда Доукинса. Как мне кажется, рассуждения по ключевым, философским вопросам перешли от писателей-романистов к тем, кто пишет на научные темы, хотя бы потому, что ученые знают больше.
Я с большим подозрением отношусь к чему бы то ни было, что объявляется произведением искусства уже на стадии создания. Что же до выпущенного мною компьютерного диска, я просто старался добросовестно делать свое дело и получал от этого громадное удовольствие. Как мне кажется, получилось удачно. Конечно, всегда остается что-то такое, что хотелось бы переделать, но с другой стороны — переделывать можно до бесконечности. А этот диск получился на славу.
Вопрос: Говорят, вы пробовали силы в кино. До нас вот уже сколько лет доходят слухи, что по вашему роману снимается фильм.
ДНА: Это точно. Слухи об этом возникают постоянно, но главных источников два. Во-первых, лет пятнадцать назад я продал права на экранизацию Ивану Райтману — тогда он был еще не так знаменит, как сейчас. Правда, из этой затеи ничего не вышло, потому что, как только мы занялись ею вплотную, у нас с Иваном возникли непреодолимые разногласия. Более того, оказалось, что он даже не читал книгу, которую собрался экранизировать, а только ознакомился с цифрой проданного тиража. Мне кажется, это было вообще не его, вот он и пытался сделать что-то такое, с чем я был в корне не согласен. В конце концов мы остались каждый при своем мнении и разошлись каждый своим путем.
Затем права перешли студии «Колумбия», а Иван приступил к съемкам «Охотников за привидениями», и можете себе представить, как я был зол на него. «Колумбия» же положила права на экранизацию моей книги в долгий ящик. Если не ошибаюсь, Райтман тогда нанял кого-то написать по ней сценарий, и худшего я не видел за всю свою жизнь. К сожалению, на нем стояло мое имя и имя этого сценариста, хотя лично я не поставил там даже запятой. Причем выяснилось это лишь тогда, когда сценарий уже лежал в сценарном отделе, или как он у них там называется, и пролежал довольно долго, и все считали, что он — моих рук дело и что я ужасный сценарист. Что, разумеется, меня отнюдь не радовало.
Затем, несколько лет назад, меня представили одному человеку, который впоследствии стал моим другом. Это Майкл Несмит. Чем он только не занимался за свою жизнь! Он не только продюсер, представьте себе, он когда-то начинал в группе «Monkees»! Во что, признаюсь, поначалу верится с трудом, потому что он какой-то такой серьезный, такой тихий, хотя иногда его прорывает, и тогда он мастер приколов. Он мне предложил, чтобы нам вместе заняться этим проектом — он как продюсер, а я как сценарист и т. д. Нам так здорово работалось вместе! Но, поговаривают, что в какой-то момент кому-то в Голливуде показалось, будто вещь устарела. В общем, мне, и при том не раз, было сказано примерно следующее: «Научная фантастика с юмором в кино не пройдет». И вот почему: «Если бы прошла, кто-нибудь уже давно бы это снял».
Вопрос: Не кажется ли вам, что логика эта, мягко говоря, хромает?
ДНА: На самом-то деле в этом году на экраны вышли «Люди в черном» — значит, кто-то все-таки это снял. А «Люди в черном»… Как бы это поделикатнее выразиться? Скажем так — есть в этой картине нечто такое, что кажется до боли знакомым. И неожиданно научно-фантастическая комедия, сделанная примерно в том же духе, что и «Автостоп», становится едва ли не событием года. Неожиданно всем захотелось увидеть на экране юмор в обличье фантастики. А наш с Майклом проект… Нам с ним так и не удалось довести дело до съемочной площадки, но расстались мы друзьями. Каковыми до сих пор и остаемся. Можно только надеяться, что в будущем у нас возникнут новые совместные проекты и мы добьемся больших успехов. Ведь работать с ним одно удовольствие. И еще, чем больше времени я провожу в Санта-Фе, тем лучше.
И вот теперь диснеевский проект, вернее, не с самим Диснеем, со студией «Караван» — на сегодняшний день это одна из крупнейших независимых компаний, — но сейчас она работает в одной упряжке с Диснеем. Жаль, конечно, что за последние пятнадцать лет так ничего и не удалось сделать. Зато сейчас я чувствую прилив творческой энергии, хотя бы потому, что в наши дни технические возможности позволяют снять гораздо лучшую картину, нежели пятнадцать лет назад. Но это, опять-таки, техническая сторона дела — как она будет смотреться, как ее снимать. На самом деле качество картины зависит от качества сценария и актерской игры, от режиссерского таланта и тому подобных вещей. А они за последние пятнадцать лет не стали ни лучше, ни хуже. Зато в одном существенном отношении — а именно, какие эффекты теперь возможны — прогресс просто фантастический.
Вопрос: Режиссером, насколько известно, будет Джей Роун?
ДНА: Он. Это очень интересный режиссер и человек. Я провел немало времени за разговорами с ним. В некотором смысле дело сдвинулось с мертвой точки именно тогда, когда я его встретил. Мы сразу нашли общий язык, и я еще подумал: «Какой умный, какой проницательный человек». Нет, он не только умный и проницательный человек, но в высшей степени умный и проницательный — он хочет, чтобы я работал вместе с ним. Что, знаете, всегда располагает автора к режиссеру. Ведь когда я делал радиосериал, еще не было принято, чтобы автор вмешивался в работу. Написал — и будь здоров. Я же постоянно влезал со своими идеями на протяжении всей работы. Продюсер, он же режиссер, сначала ужасно этому удивился, но потом начал принимать как нечто само собой разумеющееся. Вот почему я тоже приложил руку к тому, как шла работа над сериалом.
То же самое хотел от меня и Джей при съемках фильма. И я подумал: «Наконец-то! Нашелся кто-то, с кем можно работать!» По первоначальным прикидкам, на съемки потребуется года два. Ведь кто поручится, что может произойти! А на данный момент единственное, что можно с уверенностью сказать, — пока вроде бы все идет так, как надо. Я полон оптимизма и надеюсь, что фильм получится.
Вопрос: А радиосериал, кажется, вышел лет двадцать назад?
ДНА: Да-да, почти двадцать. Двадцать будет через месяц.
Вопрос: Скажите, а в чем причина такого неувядающего интереса к вашему произведению?
ДНА: Честно говоря, не знаю. Скажу лишь одно — я серьезно над ним работал, очень за него переживал и даже сам себе на какое-то время отравил жизнь. И даже имей я возможность отнестись к работе над книгой не так серьезно, то, наверное, все равно бы не выдержал и пошел по трудному пути. Подозреваю, что степень читательской любви к этому произведению несоизмерима с тем трудом, какой я в него вложил. Это, конечно, упрощение, но, с другой стороны, лучше не скажешь.
Вопрос: Фильм снимается только по первой книге?
ДНА: Да, только по ней. Я тут недавно заглянул в Интернет, чтобы узнать, что народ говорит по этому поводу. И знаете, что я там увидел: «Он собирается засунуть туда все пять книг!» Люди просто не понимают, каким образом из книги делается кино. Кто-то как-то раз, и причем совершенно верно, заметил, что лучшим материалом для фильма является короткий рассказ. Поэтому и ответ на ваш вопрос очевиден — да, только по первой книге. При этом я должен добавить, что как только я сажусь за создание очередной версии «Автостопа», она тотчас вступает в противоречие со всем написанным ранее. А о фильме могу сказать лишь одно — он тоже будет противоречить книге, но особым образом.
Вопрос: И какой из версий «Автостопом по Галактике» вы остались довольны?
ДНА: Во всяком случае, не телевизионной. В зависимости от настроения, отдаю предпочтение либо радиосериалу, либо книге, собственно говоря, других больше и нет. И к каждой у меня особое отношение. С одной стороны, все и началось-то с радиосериала. Именно на радио вещь зародилась, потихоньку обрастала плотью. Кроме того, именно на радио у меня было чувство, что я, да и все другие, кто работал вместе со мной — продюсер, звукоинженеры и так далее, — создавали нечто для той поры революционное. Или, если взглянуть на это иначе, у нас у всех временами ехала крыша.
Помню, как я просиживал в студии под землей, слушая три часа подряд, как кит на скорости триста миль в час выбрасывается на землю, и все пытался получить нужный мне звук. После долгих часов работы, день за днем, — как-то начинаешь сомневаться в ясности собственного рассудка. Ведь еще неизвестно, что народу понравится. Но, с другой стороны, мы гордились тем, что до нас за такое никто не брался. Это было просто здорово, мы прямо-таки ощущали прилив творческой энергии. А с третьей стороны — книга хороша тем, что она только моя. Моя и больше ничья. Никто другой не имеет к ней отношения. Хотя нет, это, конечно, не совсем так, потому что, прежде всего, книга выросла из радиосериала и в некотором смысле все, кто участвовал в его создании, так или иначе причастны и к книге. И тем не менее я вижу в ней исключительно плод моих трудов. И, конечно, рад, что она нашла своего читателя. Она легко читается, такое ощущение, что написана она на одном дыхании. И только мне известно, каких трудов мне это стоило.
Вопрос: И она вам ни разу не надоела?
ДНА: Был момент, когда она сидела у меня буквально в печенках. И я больше не желал о ней слышать. Я орал на тех, кто решался при мне процитировать что-нибудь из нее. К тому же, я уже занимался другими вещами. Например, сочинял книги про Дирка Джентли. А наиболее теплые воспоминания у меня остались о том, что я сделал лет десять назад.
Вместе со знакомым зоологом я отправился в кругосветное путешествие в поисках исчезающих видов животных и растений, после чего написал книгу «Больше вы их не увидите», она моя самая любимая. «Автостоп» же — дело прошлое, хотя я и люблю его. Он чертовски здорово получился, им можно гордиться и он до сих пор мне не разонравился. Я тут недавно разговаривал с Питом Таушендом из «The Who». Помнится, я тогда сказал: «Господи, неужели я войду в историю исключительно как автор «Автостопом по Галактике»?» Пит тогда слегка одернул меня, сказав: «Послушай, у меня та же история с «Томми», какое-то время я тоже так думал. Просто все дело в том, что стоит создать нечто стоящее, как перед тобой тотчас открываются двери. Ты получаешь возможность делать то, о чем раньше и мечтать не мог. Люди это помнят. И за это нужно быть благодарным.
Вопрос: А как обстоят дела с Дирком Джентли?
ДНА: Я начал еще одну книгу о нем и потом бросил. Сам не знаю почему, но дело застопорилось, и мне пришлось на время ее забросить. Я просто не знал, что мне делать дальше. Но год спустя вновь просмотрел, что написал, и неожиданно мне в голову пришла мысль: «Собственно говоря, все дело в том, что герои и замысел не стыкуются. Я пытался положить в ее основу не те идеи. Они куда лучше подходят для «Автостопа», но сейчас мне не хочется писать очередную книгу из этой серии». Вот я и отложил их в сторонку. Кто знает, вдруг я еще засяду за очередную часть «Автостопа», а до той поры у меня еще остаются груды неиспользованного материала.
Но вот возьмусь ли я снова за Дирка Джентли — это вопрос. Два-три месяца назад студенческий театр в Оксфорде поставил по нему спектакль, и я съездил посмотреть. Сюжет, конечно, ужасно сложный. Причем частично эта сложность нужна для того, чтобы скрыть от зрителя, что сюжет, собственно, не ахти. Было забавно увидеть все это на сцене, а затем я принялся размышлять: «Ага, это у них получилось, а вот это надо было сделать иначе, а вот это — так-то и так». И тогда уже не остановиться, мысли так и крутятся в голове. Мне также показалось любопытным вот что: пока я там сидел, я мысленно критиковал спектакль, а вот публика была от него в полном восторге. То есть ситуация складывалась довольно комичная.
Неожиданно я подумал: «Интересно, а какой бы получился из этого фильм? Потому что сейчас я смотрю свежим взглядом и вижу, что из этого можно сделать картину, и весьма неплохую». Так что, уж если «Автостопом по Галактике» попал на театральные подмостки, где можно обратить внимание совсем на другие детали, было бы неплохо за это дело взяться. Если замысел этот удастся осуществить, надеюсь, что, как только съемка пойдет полным ходом, в будущем это откроет новые двери. Я с удовольствием взялся бы и за другие проекты. Правда, это говорит тот, кто за всю свою жизнь не снял ни одного фильма.
Интервью брал Кит Фиппс, 1998 год
Письмо Дэвиду Фогелю
14 апреля 1999 года
Дэвиду Фогелю
Студия «Уолт Дисней Пикчерс»
Дорогой Дэвид.
Пару раз пытался дозвониться до тебя по телефону. Наверное, мне стоило объяснить, зачем ты понадобился. Я несколько дней был в Штатах, и мне пришло в голову, что неплохо было бы заехать в Лос-Анджелес, чтобы нам с тобой поговорить. Но связаться с тобой не удалось, и я возвращаюсь в Англию и пишу тебе это письмо прямо в самолете.
Кажется, мы подошли к тому моменту, когда проблемы разрослись до таких размеров, что начали заслонять собой положительные стороны проекта. Не знаю, прав ли я в этом моем предположении, но на сей день я имею лишь затянувшееся молчание, а других источников информации у меня попросту нет.
Мне кажется, что мы или скатимся до привычных штампов: ты у нас глава студии, которому постоянно приходится решать массу конкретных проблем, в то время как я — всего лишь писатель, для которого самое главное, какое воплощение находят на экране его идеи, и ему глубоко наплевать, во что это воплощение обходится, — или же мы все-таки признаемся, что нас объединяет общая цель, заключающаяся в том, чтобы сделать по возможности хороший фильм. И тот факт, что мы несколько по-разному смотрим на то, как достичь этой цели, что нам есть о чем поспорить, что обсудить, на мой взгляд, только способствует достижению конечного результата. Но я сильно сомневаюсь, что одностороннюю связь, когда я посылаю тебе свои «мысли по поводу» после чего следует очередной и, признаюсь, пугающий период твоего молчания, можно назвать плодотворным сотрудничеством.
Я знаю, у тебя имеется богатый опыт доведения до ума крупных кинопроектов. У меня же богатый опыт доведения до ума «Автостопа» только не в кино, а на радио и на бумаге. Понимаю, тебя раздражает моя непонятливость, когда я отказываюсь взять в толк, какие проблемы возникают у тебя в связи с нашим проектом. Но и меня раздражает, что у меня с «Диснеем» еще не состоялось ни одного конструктивного диалога по этому поводу. Вот почему я предлагаю следующее: почему бы нам не встретиться с тобой и не поговорить?
Я буду в Лос-Анджелесе в следующий понедельник (19 апреля) или в начале следующей нежели. Был бы признателен, если бы «Дисней» взял на себя расходы по этой поездке. К письму прилагаю список телефонов, по которым можно связаться со мной. И если не получу от тебя звонка, то буду знать, что ты просто не пытался со мной связаться.
С наилучшими пожеланиями,
Дуглас Адамс
Адрес электронной почты: dna@tdv.com
Личный секретарь (Софи Остин): 555 171 555 1700 (звонить с 10 утра до 6 вечера по летнему времени)
Факс (офис): 555 171 555 1701
Домашний телефон: 555 171 555 3632
Домашний факс: 555 171 555 5601
Сотовый телефон в Великобритании: 555 410 55 098
Сотовый телефон в США: (310) 555 555 6769
Домашний телефон во Франции: 555 4 90 72 39 23
Джейн Белсон (жена), рабочий: 555 171 555 4715
Боб Букман (представитель, в США): (310) 555 4545
Эд Виктор (литагент, в Великобритании): 555 171 555 4100 (в рабочие часы)
Эд Виктор (литагент, в Великобритании), рабочий: 555 171 555 4112
Эд Виктор (литагент, в Великобритании), домашний: 555 171 555 3030
Роджер Бирнбаум, продюсер: (818) 555 2637 Джей Роуч, режиссер («Эвримен Пикчерс»): (323) 555 3585
Джей Роуч, домашний: (310) 555 5903 Джей Роуч, сотовый: (310) 555 1279
Шона Робертсон («Эвримен Пикчерс»): (323) 555 3585
Шона Робертсон, домашний: (310) 555 7352
Шона Робертсон, сотовый: (310) 555 8357
Робби Стэмп, исполнительный продюсер (Великобритания), рабочий: 555 171 555 1707
Робби Стэмп, исполнительный продюсер (Великобритания), домашний: 555 181 555 1762
Робби Стэмп, исполнительный продюсер (Великобритания), сотовый: 555 7885 55 8397
Джэнет Срифт (мать): 555 19555 6227
Джейн Гарнье (сестра), рабочий: 555 1300 555 684
Джейн Гарнье (сестра), домашний: 555 1305 555 034
Джекки Келлоуэй (няня дочери): 555 171 555 5602
Ангус Дейтон и Лиза Мейер (соседи, при необходимости примут сообщение), рабочий: 555 (145) 555 0464; домашний: 555 (171) 555 0855
Рестораны, где меня в принципе можно застать:
«Плющ» (Великобритания): 555 171 555 4751
«Грушо-Клуб» (Великобритания): 555 171 555 4685
«Гранит» (Великобритания): 555 171 555 3222
«Сейнсбери» (супермаркет, где я обычно делаю покупки, они всегда могут отправить мне сообщение на пейджер): 555 171 555 1789
Веб-сайт: www.douglasadams.com./forum
[Примечание редактора: Это письмо произвело желаемый эффект. Дэвид Фогель ответил его автору, и вскоре у них состоялась встреча, которая способствовала прогрессу в осуществлении проекта.]
Частная жизнь Чингисхана
Последние всадники исчезли в дыму, стук их копыт постепенно раздавался все глуше и глуше.
Над землей вился дым. Сквозь него тускло просвечивало, повиснув на западном небосклоне зияющей раной, кроваво-красное солнце.
В звенящей тишине, наступившей после битвы, лишь изредка с поля сражения доносились жалобные стоны — их издавали окровавленные останки тех, что еще недавно были людьми.
Из леса появились призрачные фигуры и застыли от ужаса. Но затем, стряхнув с себя оцепенение, со стенаниями устремились вперед. Это женщины разыскивали своих мужей, братьев, отцов, возлюбленных — сначала среди умирающих, затем среди мертвых. Дорогу им освещало зарево пожара. Горела их деревня — несколько часов назад она официально вошла в состав монгольской империи.
Монголы.
Подобно смертоносному смерчу, они налетели из степей Центральной Азии — неукротимая сила, и мир не был готов противостоять ей. Они были подобны гигантской косе, которая, не зная пощады, без разбору косила все на своем пути и называла это завоеванием.
И во всех землях, где слова «монгол» уже боялись пуще огня или вскоре начнут бояться, ничье имя не вызывало такого ужаса, как имя их предводителя Чингисхана. Величайший полководец Азии, он стоял особняком, и воины почитали его как бога. Им внушал страх холодный свет его серо-зеленых глаз, зловеще нахмуренные брови и тот факт, что он мог запросто оставить мокрое место от любого из них.
Позднее той ночью взошла луна, и в тусклом лунном свете из монгольского лагеря, который раскинулся на соседнем холме, с факелами в руках бесшумно выехала небольшая группа всадников. Обычный наблюдатель не нашел бы ничего примечательного в человеке, ехавшем в ее центре, — закутанный в тяжелый плащ, напряженный, пригнувшийся к шее лошади, как будто под грузом тяжелой ноши. Обычного наблюдателя просто не было бы в живых.
Стараясь придерживаться дорог, всадники проехали несколько миль через залитые лунным светом леса. Наконец они прибыли к небольшой поляне, приостановили лошадей и подождали своего предводителя.
Он медленно подъехал к спутникам и оглядел несколько крестьянских хижин, теснившихся в центре поляны. На первый взгляд их можно было посчитать заброшенными.
Из неказистых дымоходов почти не струился дым. Окна были темны, ни звука не доносилось из-за дверей, и лишь за одной детский голос шепнул: «Тише…»
Казалось, на какой-то момент глаза предводителя монголов сверкнули странным зеленым огнем. В его редкой бороденке промелькнула улыбка — если так можно назвать мрачный, зловещий оскал. Обычно эта странная «как бы» улыбка означала — особенно для того, кто совершил непростительную оплошность посмотреть в его сторону, — что нет для монгольского полководца большей радости, чем, устав кромсать людей на мелкие куски, сбросить с себя напряжение битвы.
Дверь распахнулась под ударом монгольского сапога, и его обладатель ворвался в хижину подобно ураганному порыву. В то же мгновение двое детей с криком бросились к матери. Та, застыв от ужаса, сидела в углу крошечной комнаты.
Залаял пес.
Монгол ткнул факелом в тлеющий очаг, после чего бросил в огонь собаку. Это ей наука. Пусть знает, кто к ним пришел. Последний мужчина в семье, седовласый старик, сверкая очами, поднялся навстречу незваным гостям. Раздался свист меча, и голова старика, упав с плеч, со стуком покатилась по полу и остановилась у ножки стола. Несколько мгновений обезглавленное тело сохраняло вертикальное положение, словно не зная, что делать дальше. А затем медленно, если не царственно, опустилось вперед. Но туг в хижину шагнул сам хан и оттолкнул его в сторону. Взгляду его предстала домашняя сцена, и он не мог сдержать зловещей улыбки. Хан подошел к большому стулу и сел на него, словно проверяя, насколько тот удобен. Наверное, сидеть на стуле ему понравилось, потому что хан издал тяжкий вздох и устало откинулся на спинку, глядя на очаг, в котором теперь пылали останки верного пса.
Воин схватил испуганную женщину, грубо оттолкнул в сторону детей, а ее, дрожащую как осиновый лист, подтащил к всесильному хану.
Она была молода и хороша собой, с длинными, хотя и спутанными, черными волосами. Грудь ее вздымалась, лицо было искажено ужасом.
Хан смерил ее презрительным взглядом.
— Известно ли ей, — наконец спросил он негромким хрипловатым голосом, — кто я такой?
— Ты… всесильный хан! — в страхе воскликнула женщина.
Хан в упор посмотрел ей в глаза.
— А знает ли она, — прошипел он, — чего я от нее хочу?
— Я… я сделаю для тебя что угодно, — выдавила из себя женщина, — только пощади моих детей.
— Тогда начинай, — тихо ответил хан.
Он опустил глаза и задумчиво посмотрел в огонь.
Женщина же, трясясь от страха, в нерешительности шагнула вперед и положила холодную ладонь на руку хану.
Воин грубо убрал ее руку.
— Не это, — рявкнул он.
Женщина отшатнулась, не зная, что делать. Наверно, от нее ждут чего-то большего. По-прежнему дрожа всем телом, она опустилась на колени и осторожно раздвинула хану ноги.
— Не смей! — взревел монгол и грубо повалил ее на спину.
Женщина съежилась на полу — в ее глазах читалась растерянность, смешанная с ужасом.
— Давай, пошевеливайся, — подгонял ее монгол, — расспроси хана, как прошел у него день.
— Что? — испуганно переспросила она. — Я не понимаю… что я должна…
Монгол грубо схватил ее, резко развернул и прижал к горлу острие меча.
— Я сказал, расспроси его, — прошипел он, — как прошел у него день.
Женщина лишь простонала от испуга и удивления. Но в горло ей тотчас вновь уперлось острие меча.
— Говори!
— Э… как у тебя… прошел день, — запинаясь на каждом слове, пролепетала женщина. — Ты остался дово…
— «Дорогой», — прошипел монгол, — надо говорить «дорогой».
— Как у тебя прошел день… дорогой? — повторила женщина вопрос.
Хан на мгновение поднял глаза.
— Как обычно, — отозвался он, — в сражениях.
И снова уставился в огонь.
— Вот так, — одобрительно отозвался воин-монгол, — продолжай.
Женщина немного расслабилась. Судя по всему, она только что выдержала нечто вроде испытания. Может, теперь ей дадут понять, чего, собственно, от нее ждут, и тогда она сможет как можно скорее пройти через этот ужас. Она нервно подалась вперед и вновь принялась ласкать хана.
Монгол грубо отшвырнул ее через всю комнату, злобно пнул сапогом, после чего рывком заставил подняться.
— Я же сказал, не смей! — проревел он.
После чего поднес к ней вплотную лицо, обдав тяжелым дыханием — изо рта у него воняло прокисшим вином и прогорклым козлиным салом. Женщине от этого лучше не стало — наоборот, почему-то до боли напомнило теперь уже бывшего мужа, который проделывал с ней каждую ночь то же самое. Она разрыдалась.
— Будь с ним ласкова, — прорычал монгол и выплюнул ей в лицо качающийся зуб. — Спроси, как у него идут дела!
Женщина в растерянности уставилась на своего истязателя. Кошмар возобновился. Теперь увесистый удар пришелся ей по щеке.
— Чего тянешь, — вновь рявкнул монгол, — спроси: как идут твои дела, дорогой?
Читать бесплатно другие книги:
