Меч Вайу Гладкий Виталий

Прекрасный, вечный мир, окружающий человечество, для него замкнулся на жертвенном камне храма…

Следующий день был полон хлопот и пролетел незаметно. Герогейтон нанес визит ойконому^[101] Херсонеса Лисиклу, убеленному сединами старцу – он был расположен к жрецу с давних пор – поговорил с эсимнатами, а также с главой купцов, еще молодым, но одним из самых богатых и влиятельных граждан города Фемисоном.

Довольный результатом переговоров, Герогейтон под вечер вышел прогуляться по Херсонесу. Улицы города, мощенные булыжником, а кое-где и тщательно подогнанными плитами, были оживлены, говорливы: после дневной жары, заставлявшей херсонеситов отсиживаться в прохладе каменных домов и увитых виноградом двориков, повеял легкий ветерок, солнечный диск потускнел, подернулся вечерней дымкой, и горожане спешили воспользоваться свободным до ужина временем, чтобы немного поразмяться, узнать новости, поговорить о всякой всячине, а то и посидеть под навесом харчевни, где подавали дешевые охлажденные вина.

Рыночная площадь в этот вечерний час бурлила: хозяйки торопились закупить необходимые припасы, возле цирюльников толпились клиенты, чтобы привести себя в порядок перед предстоящим праздником Парфений в честь главной богини города Девы – ее алтарь и храм были расположены в центре Херсонеса. Немногословные менялы, напоминающие в своих полутемных палатках старых осторожных крабов, позванивали серебром и медью – золото придерживали на черный день, оно было в цене.

Меньше всего было покупателей возле лавок, где продавали ювелирные изделия, посуду и привозные мраморные поделки из Эллады. Герогейтон долго рассматривал великолепные геммы из сердолика, агата, халцедона, приценивался и наконец не удержался – приобрел массивный золотой перстень старинной работы с тонким резным изображением Афины на густо-красном гранате великолепной чистоты и прозрачности. Затем жрец долго рассматривал мозаичное панно из морских камней (в предыдущий приезд его не было) – две обнаженные молодые женщины возле лутерия, два голубя и пальметка, – восхищаясь изысканным вкусом и талантом художника, а также прочитал высеченный на сером с синевой мраморе декрет в честь историка Сириска, награжденного золотым венком за написанную им историю Херсонеса.

Город основали два века назад жители Гераклеи и острова Делоса. Гераклеоты, в основном демос, потерпевшие поражение во время борьбы с аристократией, и делосцы, изгнанные афинянами, так как во время Пелопонесской войны они вступили в сговор с врагом Афин – Спартой, согласно древнему обычаю обратились в Дельфинийский оракул с просьбой указать место будущего поселения. Богатые дары, принесенные Пифии^[102], вскоре окупились с лихвой – указанная ею.

Таврика оказалась поистине землей обетованной. Мягкий климат, изобилующее рыбой море, плодородная земля, за нее жители Херсонеса (в те далекие времена город называли Мегарикой, потому что гераклеоты были дорянами, выходцами из Мегары) не заплатили варварам ни гроша, завоевав это право в кровопролитных схватках, – все это способствовало процветанию колонистов.

Через год после основания Херсонеса-Мегарики делосцы возвратились домой, а оставшиеся колонисты-гераклеоты принялись возводить крепостные стены, башни, дома, общественные здания, храмы. В скором времени город стал крепостью, неприступной для варваров – их колонисты все- таки опасались, несмотря на дружеское отношение с соседями-таврами.

Герогейтон любил Херсонес. В каждый свой приезд, а это случалось не часто, он подолгу бродил по улицам города, подмечая малейшие перемены в его облике, приносил посвятительные жертвы в храмах, даже нередко посещал его северную часть, где жили люди победнее, в основном ремесленники: ювелиры, камнерезы, кузнецы, милонархи^[103]. Мастерские по окрашиванию тканей, плавильные печи – все интересовало старого жреца, кому Херсонес был больше по сердцу, чем Ольвия, потому что так напоминал своим обликом города любимой и далекой родины, Эллады.

Поутру третьего дня пребывания Герогейтона в Херсонесе Дионисий предложил ему осмотреть монетный двор. Просторное здание неподалеку от агоры было обнесено высокой каменной стеной из известняка и тщательно охранялось гоплитами.

Герогейтон с интересом наблюдал за работой искусных мастеров-граверов, затем прошел в кладовые, где хранились отчеканенные монеты.

Новеньких полновесных драхм и тетроболов в сокровищнице монетного двора было значительно меньше, чем диоболов, оболов и гемиоболов, которыми полнились керамические широкогорлые кувшины. Очень много было разменной монеты – халки^[104] и лепты занимали больше половины помещений, отведенных под кладовые. В последнее время медь не пользовалась спросом у херсонеситов – рыночные цены выросли почти вдвое по сравнению с прошлым годом, особенно подорожало оливковое масло и привозные вина. Неспокойно стало в Понте Евксинском из-за пиратских набегов сатархов, тавров и флота сколотов – истребляя пиратов, они в то же время и сами не брезговали попутной добычей в виде купеческих судов из Эллады. Прибрежные воды Таврики таили немалую опасность, и даже самые храбрые и предприимчивые купцы предпочитали добираться в Херсонес окольными путями через Синопу в сопровождении внушительной охраны, что, конечно же, сказывалось на ценах.

После осмотра монетного двора Герогейтон в сопровождении секретаря и слуг посетил древнее кладбище, некрополь, расположенное за городскими стенами, чтобы воздать почести ойкисту Херсонеса – его мраморная статуя стояла у входа. Жрец долго стоял в полном безмолвии, всматриваясь в строгий каменный лик почтенного старца – устало опущенные уголки губ, рябь морщин и пустые глазницы, как показалось Герогейтону, с тревогой смотревшие в морскую даль.

Отобедать его пригласил вместе с Дионисием председатель эсимнатов Миний, сын дипломата. Гераклия, еще молодой, но деятельный и такой же беспринципный интриган и взяточник, как и его отец. От этой встречи зависело многое, и жрец храма Аполлона Дельфиния явился к обеду не с пустыми руками: два крепконогих сильных раба тащили вслед за ним объемистые тюки с подарками главе эсимнатов: меха, родосское вино и лошадиную сбрую, богато украшенную чеканным серебром и золотом. Миний страстно любил лошадей, сам был великолепным наездником и держал большую конюшню, где проходили обучение скакуны почти всех именитых граждан Херсонеса. Это им выливалось в немалые суммы, но обученные в конюшнях Миния боевые жеребцы считались лучшими в припонтийских апойкиах эллинов – с хорошей статью, резвые и на зависть выносливые, они не раз получали призы на скачках, а в боях с варварами были злобны и неукротимы.

Миний дарам обрадовался, как мальчишка: ворошил меха, с наслаждением запуская руки в густой пушистый подшерсток, долго любовался сбруей, прикидывал, как она будет выглядеть на его питомцах, а дорогое родосское вино приказал тут же подать к трапезе.

Обед затянулся до вечерней поры – за разговорами время пролетело незаметно. Покидая дом гостеприимного главы эсимнатов, Герогейтон наконец обрел душевное спокойствие: Миний недвусмысленно дал понять, что приложит все силы, чтобы жрец получил необходимую помощь.

В этот же вечер, после ужина, когда на улицы Херсонеса упали густые сумерки и когда домочадцы и слуги Дионисия отошли ко сну, чья-то низкорослая широкоплечая фигура выскользнула через калитку на улицу. Тая дыхание, человек, судя по всему, старавшийся быть незамеченным, надолго застыл под забором дома Дионисия, вслушиваясь и всматриваясь в темноту.

Затем, успокоенный, он поплотнее запахнул длинный грубошерстный плащ и быстро зашагал в сторону северной части города, где жила ремесленная беднота.

В одном из переулков он едва не наткнулся на ночную стражу. С немыслимым проворством человек подпрыгнул и, взмахнув полами плаща, словно птица крыльями, перелетел через забор в чей-то дворик.

– Эй, кто там? – грубый, чуть хриплый голос заставил человека вздрогнуть; он прижался к шершавым камням забора, судорожно сжимая рукоятку ножа, заткнутого за пояс.

Звякнуло оружие – стражники поспешили на оклик товарища.

– Что случилось? – голос молодой, властный, видимо, начальник воинов.

– А, почудилось… – стражники подошли к забору, и человек прижал руку к сердцу, словно они могли услышать его стук.

– Ладно, пошли…

Звуки шагов уже давно растаяли в ночной тишине, а человек все еще стоял недвижимо, обессиленно прислонившись к хорошо подогнанным известковым плитам, хранившим дневное тепло.

Дальнейший путь обошелся без происшествий. Человек, не доходя до ремесленного квартала, свернул налево, где высились двухэтажные купеческие дома. Возле одного из них, где темнел массивным каменным срубом глубокий колодец, он остановился, осмотрелся и быстро нырнул в незапертую калитку.

В одной из комнат первого этажа тускло мерцал жировой светильник. Под ним расположился на подушках крепкий, мускулистый мужчина лет двадцати пяти – тридцати в белоснежном хитоне с голубой каймой. Его красивое широкоскулое лицо выражало усталость и тревогу; узкие, чуть раскосые глаза, не мигая, смотрели на трепещущий язычок пламени, сильные волосатые руки бесцельно теребили пергаментный свиток. Комната была увешана коврами, словно кибитка варвара- кочевника; ковры укрывали и пол, а поверх них была небрежно брошена шкура барса. Два скифоса^[105] и полупустой кратер с вином, возле которого лежал акинак в простых кожаных ножнах, дополняли убранство комнаты.

Человек в плаще вошел в комнату совершенно неслышно. Но едва он сделал шаг, направляясь к хозяину дома, как тот молниеносно вскочил на ноги, и обнаженный акинак остановил свое острие в полулокте от шеи любителя ночных прогулок, поспешившего открыть лицо.

– Уф! – перевел дыхание мужчина и небрежно швырнул акинак на пол. – Это ты, Фиск…

– Ха-ха-ха… – засмеялся вошедший. – Испугался… Приветствую тебя, Коллимах.

Актер Коллимах с высоты своего внушительного роста пренебрежительно и зло взглянул на ночного гостя.

– В следующий раз, Фиск, без предупреждения не входи, – холодно процедил он сквозь зубы.

– Если, конечно, не хочешь безвременно отправиться к праотцам.

– Ну-ну-ну, – примирительно коснулся его руки Фиск. – Не будем ссориться. Виноват. Я и сам по пути к тебе натерпелся страху вдоволь… – он коротко рассказал о своих злоключениях. – Трудно стало работать, – пожаловался, присаживаясь рядом с Коллимахом. – Увеличили число воинов ночной стражи, а сикофанты^[106] расплодились, словно зеленые мухи на помойке. Шагу нельзя ступить, чтобы господину не донесли.

– Ничего, потерпи… – Коллимах наполнил скифосы. – Выпей.

Виночерпий Дионисия, меот по прозвищу Фиск, был доверенным лицом царя сколотов Скилура.

Сатархи, в один из набегов на берега Меотиды захватившие его мать, продали Фиска знатному сколоту в возрасте четырех лет. Ему повезло: вскоре, по достижении восьми лет, юного меота определили в военную школу, организованную царем Скилуром по образу и подобию спартанских, – ему нужны были верные, хорошо обученные воины из разных, не сколотских, племен. Таким образом дальновидный царь исподволь готовил лазутчиков, чтобы еще больше укрепить свое положение в Таврике, в нужный момент вносить смуту и разлад среди сопредельных племен и не допускать их объединения против государства сколотов.

Оторванные от родины, не знающие родительской ласки дети тем не менее обижены не были, о чем строжайше приказал царь Скилур. В совершенстве владея родным языком, зная обычаи своего народа, благо наставниками у них были опытные воины-соплеменники, будущие лазутчики воспитывались в духе почитания сколотских обычаев и святынь – подолгу пели неписаные законы паралатов, затаив дыхание, слушали древние легенды и сказания, прославляющие гордых и воинственных предков сколотов.

Во время обучения их определяли в легкоконные отряды, совершавшие тайные набеги на апойкии эллинов, а также несущие сторожевую службу в степной Скифии. В одном из таких набегов на Калос Лимен меот Фиск едва не потерял левую руку – легкий кожаный щит не сдержал копий гоплитов.

Подлечившись, меот Фиск вскоре очутился на невольничьем эмпории, где его всучили за бесценок хмельному Дионисию. И с той поры многие тайны херсонеситов становились известны царю Скилуру благодаря чрезмерной болтливости председателя коллегии по чеканке монет.

Актер Коллимах, натура противоречивая и небесталанная, тайным осведомителем сколотов стал благодаря случаю. После смерти отца тогда еще совсем юный певец хора в полной мере ощутил на себе презрение чистокровных граждан Херсонеса. Чтобы получить самую скромную роль, ему приходилось терпеть насмешки и унижения, а когда он впервые надел маску Сострата в комедии Менандра «Брюзга», публика его освистала, и вовсе не за плохую игру – полуварвар на сцене театра был явлением не столько необычным, сколько нежелательным, оскверняющим, по мнению эллинов, устои священного искусства.

Но нашлись люди, подобравшие ключи к сердцу замкнутого молодого актера. Исподволь, не торопясь, где увещеваниями, где с помощью матери, никогда не забывавшей, что она – дочь вождя одного из племени сколотов, а где при помощи дорогих подарков им удалось склонить Коллимаха на сторону царя Скилура. В тот день, когда он дал клятву верности царю сколотов, ему улыбнулась удача – наконец, после долгих мытарств, он получил главную роль в трагедии Эсхила «Прометей прикованный». И этот подарок судьбы Коллимах счел добрым предзнаменованием, подтверждающим правильность его выбора. Правда, тогда он еще не знал, в какую сумму это вылилось его доброжелателям. Но когда однажды, уже будучи признанной знаменитостью, он заупрямился, ему не преминули об этом напомнить…

Коллимах был связником, так как рабы – осведомители сколотов – не имели права выходить за стены города. И свою тайную роль он играл не менее превос-ходно, чем главные роли в трагедиях на сцене театра.

– Какие новости принес? – спросил Коллимах у Фиска, безмятежно потягивающего вино.

– Новости важные, брат, – Фиск отставил скифос в сторону. – Правда, я пока толком не разобрался во всем услышанном. Но это и не моя задача. К Дионисию пожаловал главный жрец храма Аполлона Дельфиния в Ольвии Герогейтон…

ГЛАВА 26

Марсагет устало смахнул пот с лица и опустился на кучу камней для пращей. Кто-то из телохранителей заботливо пододвинул ему седельную подушку, но вождь даже не взглянул в его сторону. В ушах стоял неумолчный звон: выпущенный из баллисты камень вскользь ударил по шлему, и теперь Марсагет в мыслях благодарил Великую Табити за оказанную милость – прийдись удар чуть левее, и шлем раскололся бы, как яичная скорлупа. Вместе с черепом…

Атейополис догорал. Горшки с зажигательным составом, переброшенные через валы дальнобойнымие катапультами сармат, сделали свое дело: деревянные хижины ремесленников неподалеку от стен превратились в золу, в акрополе не успевали тушить крыши. Сгорел и весь запас дров, и теперь каждая щепка была на вес золота – воинам нужна горячая еда, чтобы поддерживать силы. От бедняцких хижин Атейополиса остались одни столбы – ремесленники сами, без подсказки военачальников и вождей, разбирали свои хижины на дрова, чтобы было на чем сварить обед защитникам Старого Города.

Долгожданный дождь принес осажденным некоторое облегчение, но ненадолго: ливень с градом наполнил опустевшие цистерны для воды, притушил пожары, но не смог охладить яростного стремления сармат покончить с Атейополисом в ближайшее время. Лагерь Дамаса напоминал разворошенный муравейник: с виду бестолково мечущиеся среди шатров темные фигуры воинов сливались в многочисленные колонны, гибкими жалящими щупальцами тянувшиеся к валам, а также к стенам акрополя. Прикрываясь огромными, сколоченными из жердей осадными щитами, сарматы почти без потерь докатывались к укреплениям и, приставив лестницы, стремительно взбирались наверх. Камни пращников не могли нанести им существенного урона; кипяток, который защитники Старого Города лили на головы врагов, попадал, в основном, на бычьи шкуры, натянутые поверх жердей осадных щитов, а мелкие брызги только горячили и так обозленных донельзя сарматских воинов. Рукопашные схватки на валах были жаркими, кровопролитными.

Рвы у стен акрополя, засыпанные землей и фашинами, полнились трупами – здесь бои шли наиболее упорные и тяжелые. Акрополь защищал военачальник Санэвн и отборные воины дружины Радамасевса. Сам же вождь племени вместе с Радамасевсом дневал и ночевал у главных ворот Атейополиса, где было самое уязвимое место в обороне.

Проливной дождь, зарядившей с вечера и поливавший землю всю ночь, прекратился с рассветом. Тучи уползли за горизонт, солнце взошло не по-осеннему жаркое, чуть затуманенное испарениями. Борисфен успокоился, застыл, словно расплавленное серебро.

Утренний штурм, не подкрепленный мощью баллист и катапульт, (у них отсырели жгуты и натяжные устройст-ва, изготовленные наспех из веревок вместо сгоревших), удалось отбить без особого труда.

Перед обедом на защитников Старого Города снова обрушился каменный град. Марсагет с военачальниками стоял в это время на валах под прикрытием чудом сохранившегося навеса. И первый же увесистый булыжник легко проломил порядком истрепанную в предыдущих обстрелах крышу из двойного слоя толстых жердей и зацепил Марсагета.

«Дурное предзнаменование…» – Марсагет снял шлем, потрогал голову, поморщился – слегка саднило, под пальцами ощущалась здоровенная шишка.

Он кинул взгляд на вражеский стан. Перед юртой Дамаса курился жертвенный костер. Девушки- сарматки, оставшиеся в живых после первого боя, образовали круг; внутри него стояли жрицы – растрепанные, в ритуальной раскраске, едва проглядывавшей сквозь слой копоти на осунувшихся от недосыпания лицах: они ночью и днем молили божества сармат даровать им победу, через равные промежутки времени сменяя друг дружку. Охрипшие голоса жриц временами срывались на истошные вопли, тут же подхватываемые окружавшими их девушками. Отчаянная мольба, многократно повторенная звонкими девичьими голосами, распугивал воронье: стаи птиц – сытых, опьяненных кровью и видом поживы, густо усеявшей пространство на расстоянии полета стрелы вокруг валов Атейополиса, – взмывали ввысь, где, неторопливо кружа, на своем вороньем языке возносили хвалу кровожадному Вайу за такое обилие пищи.

По ночам у валов шныряли бесшумные тени; оголодавшие бездомные псы вышли на страшную охоту за мертвечиной. Изредка пламя от пропитанной смолой горящей пакли, прикрепленной к древку стрелы, освещало картину иную: прячась за скопищем мертвых тел, к валам ползли передовые отряды сармат в надежде захватить врасплох защитников Старого Города. И тогда звонкие удары о медный щит будили сколотов, и катились вниз клубки огня, и поющие стрелы лучших лучников Атейополиса разили без промаха.

Марсагет думал. О том, что силы защитников на исходе, о том, что ряды их сильно поредели, и даже раненые долго не отлеживались, невзирая на запреты военачальников, вновь и вновь шли на валы, чтобы помочь товарищам отразить очередной штурм. Взялись за оружие и женщины – один из отрядов под предводительством Опии защищал акрополь, а второй, где главенствовала жена кузнеца Тимна, прикрывал Старый Город со стороны речных обрывов.

Но где же Абарис? И что случилось с посольством Аттамоса к царю Скилуру? Почему запаздывает помощь? Неужели они ее так и не дождутся?!

Марсагета окликнул телохранитель:

– Великий вождь! Гонец от вождя Радамасевса.

Воин с перевязанной под кожаным шлемом головой стоял позади Марсагета, придерживаясь за подпругу коня.

– Что там? – нетерпеливо поднялся вождь и шагнул к гонцу.

– Мы заарканили утром аорса. Вождь Радамасевс просит тебя прибыть к нему…

Марсагет было разгневался – почему именно он должен идти к Радамасевсу, а не наоборот?! – но тут же остыл, вспомнив, что его побратим получил два дня назад удар копьем и теперь даже забраться на валы без посторонней помощи не в состоянии.

– Хорошо. Коня!

Вождь с телохранителем наметом умчался к обрывам, где находился Радамасевс.

Тем временем в юрте предводителя сарматского воинства шел жаркий спор. Дамас с потемневшим от злости лицом осыпал упреками Карзоазоса; тот, как всегда невозмутимый и сосредоточенный, слушал его ругань с поразительным хладнокровием. Только крепкие тяжелые руки военачальника аланов, обхватившие пояс, подрагивали от скрытого напряжения, выдавая его истинное состояние.

За спиной Карзоазоса стояли военачальники: аорсов – высокий гибкий воин с чуть курносым простодушным лицом; предводитель отряда роксолан – хмурый, немногословный крепыш с коротко подстриженной бородой, без двух пальцев на левой руке и вождь одного из племени сираков, который благодаря увещеваниям Карзоазоса на свой страх и риск присоединился к Дамасу с небольшим, но хорошо обученным и вооруженным отрядом молодых воинов – с такими же вислыми усами, как и у военачальника аланов, нескладный и кривоногий до уродства; он, казалось, не ходил, а перекатывался, смешно размахивая длинными руками.

– О боги! – вопил Дамас, вздымая руки. – Мои воины идут на приступ и гибнут, как оводы под ударом нагайки! Ты же до сих пор задних пасешь! Мне это надоело, слышишь, надоело! Или среди нас будет единство, или… – он скрипнул зубами и ухватился за рукоять меча. – Или я отправлю к праотцам любого – да, да, любого! – кто меня ослушается.

– Успокойся, Дамас, – военачальник аланов, не меняя позы, грозно сдвинул брови. – Криком и бранью Атейополис не возьмешь. Я тебя предупреждал, что своих воинов на верную смерть не поведу. И тебе не советовал. Марсагет – опытный военачальник и знает свое дело не хуже нас с тобой.

– Карзоазос верно говорит, – хмуро буркнул вождь сираков. – Наши воины любят простор. А здесь… Как бараны лбы о валы бьем. Конницу спешили, теперь воины словно черви по земле ползают – куда это годится?

– Помолчи! – рыкнул на него Дамас. – Не о тебе речь! Хотя ты тоже хорош – раз у стен акрополя побывал, и теперь ни тебя, ни твоих воинов туда и на аркане не затащишь.

– Ну, знаешь!.. – вождь сираков побагровел и бросил ладонь на рукоять меча. – Это уж чересчур! Не ты ли мне приказал прикрывать твоих воинов стрелами, когда они идут на стены?

– А ты и рад стараться, – насмешливо ухмыльнулся военачальник аорсов. – Добыча в случае удачи поровну, а грудь под дротики сколотов пусть другие подставляют…

Вождь сираков в ярости рванул меч из ножен, но тут же, повинуясь властному окрику. Карзоазоса, поостыл: бормоча угрозы в адрес аорса, он несколько раз с силой воткнул клинок в пол юрты и нехотя вложил его обратно.

– Будет вам! – Карзоазос заступил дорогу Дамасу – тот, хищно сощурившись и оскалив зубы, медленно двинулся на вождя сираков; долговязый аорс с пренебрежительной миной на лице поигрывал топориком, невесть как очутившимся в его руках.

– Будет! – военачальник аланов был разгневан не на шутку, и это обстоятельство охладило пыл соперников – в таком состоянии Карзоазоса видели впервые.

– Если мы сейчас не найдем общий язык, – Карзоазос выговаривал слова с трудом, сквозь зубы, – я уведу своих воинов в степь.

– И я! – подхватил вождь сираков.

– Доколе мы будем кидаться друг на друга, как цепные псы?! – Карзоазос вперил тяжелый взгляд в лицо Дамаса. – Ты не хочешь считаться с нашим мнением? Тогда уволь – я не собираюсь прослыть глупцом. Мало того, что я пошел против воли вождей племени, и еще неизвестно, чем это для меня обернется, мало того, что мои лучшие воины сложили головы в первом бою, когда пришлось идти тебе на выручку, так ты еще хочешь, чтобы мы, как безгласная скотина, шли на убой без надежды на успех. Ты надеялся на осадные машины? Считал, когда они прибыли, дело решенным? Опаснейшее заблуждение! И сколоты доказали нам это. Каюсь, я тогда тоже думал, как ты. Но теперь уверен, что нужно изменить ход событий таким образом, чтобы наконец мы стали хозяе-вами положения, а не Марсагет, сидящий за каменными стенами да посмеивающийся над нами… И чем скорее мы это сделаем, тем лучше!

– Что ты от меня хочешь? – Дамас дышал часто и тяжело, злость душила его, не находя выхода, – Карзоазоса он уважал и побаивался.

– Немедленно собрать военный совет, где должны присутствовать все военачальники.

– И я тоже? – съязвил Дамас.

– Не сочти мое предложение за обиду. Никто из нас не оспаривает твоего главенства. Никто! Но с нашим мнением ты обязан считаться. Атейополис мы должны взять! И мы его возьмем! И для этого нужно хорошо подумать. Подумать сообща, обстоятельно, без взаимных упреков и претензий. Пусть каждый из нас выскажется и предложит свой план ведения боевых действий. Уверен, что верное решение мы найдем. И тогда, уж поверь, никто не станет прятаться за спины других. Ибо еще никогда нас не считали трусами. Никогда!

Дамас какое-то время молчал, склонив голову. Военачальники застыли, не решаясь шевельнуться, – от ответа вождя языгов зависело многое.

Своенравный и упрямый, он до сих пор не признавал ничьих советов, действовал, сообразуясь только со своими желаниями, не всегда устраивавшими военачальников. Конечно, Дамас имел право на главенство и власть, как предводитель самого многочисленного отряда, как военачальник, не раз побеждавший сколотов, и, наконец, как вождь, облеченный доверием царя Гатала. Но неудачи, преследующие сарматское воинство, отнюдь не способствовали укреплению авторитета Дамаса.

Он это видел, ярился, шел на приступ в первых рядах, рубился с неистовством обреченного. Но исправить положение не мог: военачальники примкнувших к языгам отрядов вовсе не обязаны были ему подчиняться. Среди сарматских племен издавна велось: только тот имеет безраздельную власть, кто получит жезл из рук главной жрицы Священного Огня в Успе. Но царь сираков Сорсинес отказался принимать участие в походе против сколотов, поэтому Дамасу был закрыт доступ в главное святилище сармат.

Натянутыми были отношения и между военачальниками аорсов и сираков, чьи племена уже не одно десятилетие с переменным успехом вели борьбу за богатые пастбища в устье Аракса. Особенно обострились их распри в последние годы, когда послы царя Сорсинеса добились заключения союза с многочисленными племенами меотов, и аорсам пришлось увести свои стойбища в безводные степи. Все это вместе взятое затрудняло управление сарматским воинством, осадившим Старий Город.

Но, тем не менее, военачальники сарматских отрядов понимали, что просто увести своих воинов от стен Атейополиса – значит признать себя побежденными, а уж такого позора их воинственный дух снести не мог! Поэтому с таким напряжением они ждали, что ответит Дамас на предложение Карзоазоса.

– Ладно… – Дамас тяжело вздохнул и хмуро посмотрел на собравшихся. – Согласен… А что же Афеней? Где этот непримиримый враг сколотов? Чем в это время занят его изощренный ум?

В глубине просторной пещеры посверкивали угли затухающего костра. Дневной свет, вливавшийся через входное отверстие, не мог рассеять сумрак, обволакиваю-щий высокий свод и стены. Пещера в урочище киммерийских богов была творением человеческих рук – полосы и оспины от землеройных инструментов, испещрившие сухую и плотную, как камень, глину, в которой и было отрыто древнее святилище, ясно указывали на это.

В дальнем конце пещеры, у стены, сложенной из дикого камня, мрачно торчали безобразные лики идо-лов – уменьшенные копии стороживших вход в урочище. Здесь же, словно гнилой зуб в пасти великана, стоял и плоский жертвенный камень; возле него в беспорядке были навалены выделанные бараньи шкуры, бурдюки с вином, несколько пустых амфор и какое-то тряпье.

Стены пещеры быи увешаны оружием: луки, щиты, две кольчуги, железный панцирь, боевые пояса; под одной из стен лежали дротики, боевая секира на длинной рукоятке и лошадиная сбруя. Возле костра, закутавшись в меха, полулежал Афеней. Рана, полученная ольвийским купцом во время ночной вылазки Меченого, когда сколоты сожгли больше по-ловины осадных машин, вопреки его ожиданиям заживала плохо, гноилась и нестерпимым зудом превращала ночной сон в пытку. Целебные мази эллинов, прихваченные с собой запасливым купцом, не помогали, так же как и снадобья, приготовленные Одиноким Волком. Афеней стал раздражительным, гневливым, и нередко.

Одинокий Волк, сторожившего своего покровителя как верный пес, убегал из пещеры, когда в очередной раз Афенеем овладевал приступ беспричинного бешенства. С пеной у рта ольвийский купец метался по пещере, круша все, что попадалось под руку; и долго потом оседала пыль от израненных секирой или мечом стен – на них Афеней вымещал свою ярость за неудачи, не покидавшие его с той поры, как Дамас осадил Атейополис.

Надежда на сборщика податей, который должен был отправить Марсагета в заоблачные жилища предков, растаяла, как первый осенний ледок, – голова предателя до сих пор торчала на шесте у главных ворот Старого Города. Что он успел выболтать, пока его шеи не коснулся меч палача? – вот вопрос, не дававший покоя Афенею.

Если Марсагету стали известны замыслы ольвийского купца, то можно не сомневаться, что теперь вождь позаботится о собственной безопасности самым тщательным образом. И кто знает, когда еще подвернется удобный случай выполнить наказ царя Гатала…

И теперь Афеней с тоской и внутренней дрожью думал, как явиться на глаза повелителя роксолан и стоит ли вообще это делать – Гатал не миловал ослушников. Но что же делать? Куда податься? В Элладу? Афеней только вздохнул – кто его там ждет? Быть изгоем среди подлинных эллинов – а они, конечно, потребуют, чтобы он предъявил документы, подтверждающие его гражданские права и родословную, – ему вовсе не хотелось. Просить поручительства у Герогейтона? Тот ни за какие деньги не согласится солгать перед коллегией жрецов и безоговорочно выложит все сведения об Афенее, что еще хуже; впрочем, главного жреца храма Аполлона Дельфиния все равно об этом спросят. Затеряться среди разношерстных племен, подданных царя Понта? Кто может быть уверен, что тайные осведомители царя Гатала не отыщут его и там – чересчур уж заметной фигурой был ольвийский купец в припонтийских апойкийах эллинов…

Невеселые размышления Афенея прервал шорох у входа. В мгновение ока дальнобойный сарматский лук очутился в его руках, и оперение стрелы оседлало туго натянутую тетиву.

– Агей, господин! – Одинокий Волк опасливо просунул голову внутрь, на всякий случай прикрывая ее небольшим круглым щитом из двухслойной бычьей кожи.

И не напрасно: стрела, пущенная с близкого расстояния таким искусным стрелком, каким был Афеней, воткнулась точно в деревянный ободок щита и едва не вырвала его из рук Одинокого Волка. Тот, словно ужаленный, отшвырнул щит, с перепугу всхлипнул, упал на землю и по-рачьи, задом, уполз в кусты у входа в пещеру.

– Я тебя предупреждал, недоумок: посвисти перед тем, как сюда соваться! – гневно крикнул Афеней.

В ответ прозвучало жалобное бормотание и скулеж.

– Входи… – смилостивился Афеней и подбросил в жаркие угли мелко изрубленный сушняк.

Огонь жадно накинулся на дрова, высветив угрюмое лицо ольвийского купца и поникшую фигуру Одинокого Волка – согнувшись, он едва не на цыпочках приблизился к Афенею.

– Садись, – коротко кинул тот, и Одинокий Волк осторожно, словно на раскаленные угли, опустился напротив.

– Господин, я… – начал было он, но Афеней прервал его извинения:

– Где твои люди?

– Со мной только двое.

– А остальные?

– Как ты приказал, следят за переправами через Борисфен.

– Хорошо… – Афеней задумался.

Он так и не сообщил Дамасу, что сколотам удалось выскользнуть незамечеными из Атейополиса, и что им вот-вот может подойти подмога от других единокровных племен – в его расчеты не входило преждевременно пугать сармат. Неизвестно, как отнесется к этому Дамас и что предпримет Афеней, которого до сих пор не покидала надежда на удачный исход осады, больше всего боялся, что, узнав о помощи, ожидаемой Марсагетом, осторожные сверх всякой меры военачальники, в особенности Карзоазос, покинут со своими отрядами владения сколотов, и Дамас не рискнет сражаться в одиночку. А если предположить, что могут подойти на выручку осажденному Атейополису, древней сколотской столице, войска царя Скилура, то положение Дамаса может оказаться и вовсе незавидным. И вождь языгов при всей своей ограниченности не мог себе не отдавать отчет в том, что ожидает его отряды, случись так.

Поэтому Афеней помалкивал. Но свои меры, не надеясь на дозоры сармат, принял: люди Одинокого Волка не спускали глаз с мест, удобных для переправы через Борисфен – подмога сколотам могла прийти только оттуда. Нельзя сказать, что все это он делал ради сармат – вполне обоснованные опасения за свою шкуру не оставляли его никогда. Судьба же варваров – будь то сколоты, или сарматы, или еще кто-то – его мало волновала…

– …Господин! – Одинокий Волк пытался ужимками привлечь внимание отрешеного Афенея.

– Что там еще?

– Господин, вечером возвратился Медведь…

– Ну! – рявкнул на него Афеней, теряя терпение.

– В лесах скрывается небольшой отряд сколотов…

– Кто? – встревожился Афеней.

– Похоже, что воины Марсагета.

– Почему Медведь не выяснил точно?

– Он едва не угодил в западню. Ушел с трудом. Дозорные отряда – опытные следопыты…

– Клянусь Зевсом и всеми богами олимпийскими, эта трусливая скотина и не пыталась подойти поближе! – вскипел Афеней и вскочил на ноги. – Где он?

– Отдыхает…

– Давай его сюда!

Одинокий Волк замялся, избегая тяжелого взгляда ольвийского купца; Афеней понял:

– Перепились, свиньи!.. – выругался длинно, виртуозно; сплюнул в костер, заметался по пещере. – Будь проклят тот день, когда я связался с вами! Ублюдки…

– Прости, господин… – смиренно бормотал Одинокий Волк. – С дороги устали, ну и… того…

– Ладно, – устало отмахнулся рукой Афеней. – Пусть… Отдыхает…

– Но он возвратился не с пустыми руками… – жестокая ухмылка проглянула сквозь буйную неухоженную поросль на лице Одинокого Волка.

– Говори.

– Сколоты оставили раненых в хижине Авезельмиса…

– Охрана?.. – оживился Афеней.

– А никого нет, – снова оскалился Одинокий Волк.

– Собирай людей! – приказал ольвийский купец. – Всех!

– Господин!.. – Одинокий Волк и впрямь как его лесной собрат защелкал зубами – на лице бандита появилось выражение ужаса. – Я… я д-думал…

– Что ты думал?

– Пусть… сарматы… А?

– Боишься? – покривился Афеней. – Боишься…

Афеней знал о схватке бандитов Одинокого Волка с Авезельмисом и чем она закончилась: больше десятка лесных разбойников сложили головы у хижины ведуна-отшельника. Поэтому страх Одинокого Волка, не желающего больше связываться с ним, был понятен Афенею – змеи, стражи жилища Авезельмиса, до сих пор виделись купцу в кошмарных снах.

Но он был упрям, бесстрашен и в чудеса, тем более в чудеса чужих богов, не верил: несколько раз Афеней водил купеческие караваны в Айгюптос, где жрецы святилища Осириса, что в городе Аканфе, и жрецы бога Птаха в Мемфисе приоткрыли ему завесы тайн, хранящихся в пыли каменных стен, мимо которых прошли тысячелетия. Это обошлось ему недешево; но одни знания составов ядов, убивающих врага бесследно и в нужное для отравителя время, уже того стоили. Не говоря об основах магии, открытых любопытному сверх всякой меры чужеземцу невозмутимыми жрецами. И неизвестно, что больше повлияло на их решимость посвятить Афенея в сокровенные тайны касты жрецов древнего Айгюптоса: настойчивость купца, подкрепленная богатыми дарами (а они были очень кстати для оскудевших сокровищниц храмов), или его персидско-ассирийское происхождение…

– Я сам поведу твоих людей, – решительно отрезал Афеней и жестом выпроводил Одинокого Волка из пещеры. – Поторопись!

Дозорный сколотов, расположившись на крохотной полянке, блаженствовал, подставив бородатое лицо жарким солнечным лучам, – после сытного обеда его разморило и клонило в сон. Шлем и кожаный кафтан он снял, но боевой топор и лук держал под руками; беззвучно шевеля губами, воин что-то напевал про себя. Иногда выражение беззаботности на его лице уступало место настороженности – не меняя позы он умолкал и сторожко ловил малейшие шорохи лесного разлива.

Афеней лежал шагах в десяти от сколота. Чтобы поднять боевой дух бандитов Одинокого Волка, они после изрядной трепки, устроенной им «безобидным» отшельником Авезельмисом, обходили хижину десятой дорогой – купец сам вызвался снять дозорных, чтобы без помех расправиться с ранеными воинами.

Афеней внимательно следил за расслабленной фигурой дозорного. Это был старый, опытный воин, и кажущаяся вялость и сонливость в один миг могли смениться неожиданным действием. Несколько раз ольвийский купец поднимал лук, пытаясь прицелиться поточнее, но тут же снова припадал к земле – уж больно удобную позицию выбрал дозорный: сзади его прикрывал толстенный ствол дерева, с боков – невысокие, но густые кусты, способные изменить полет стрелы. Да и трудно было поручиться в случае удачного попадения, что воин не закричит, не поднимет тревоги. Значит нужно было действовать наверняка, и Афеней, тая дыхание, ящерицей скользил среди пожухлой травы, стараясь подобраться поближе.

Он подкрался к дозорному сзади; теперь их разделял только древесный ствол. Дрожа от возбуждения, Афеней медленно встал на колени, сжимая в руках длинный узкий нож, затем поднялся на ноги и, уже не таясь, стремительно ринулся вперед.

Дозорный все-таки услышал его – рванулся в сторону, схватил топор, но на большее не хватило времени; он не успел даже подать голос – Афеней, захватив его шею на изгиб руки, вогнал нож в спину по рукоятку…

Второго дозорного, затаившегося в поредевшей осенней кроне клена неподалеку от поляны, где стояла хижина, Афеней разыскал без особого труда и снял с первого выстрела – стрела ударила воина точно в сердце. Он беззвучно рухнул вниз, где его на лету подхватили подручные купца.

Теперь уже никто не мог помешать бандитам выполнить задуманное…

Раненых сколотов они застали врасплох – те почти все спали, не чуя близкой беды. Кровавая бойня беззащитных воинов пришлась по душе озверелым бандитам, и они, уже не таясь, с гоготом добивали тех, кто пытался уползти в чащобу. Афеней, мрачный, но довольный, злобно ухмы-ляясь, стоял в стороне, сторожко оглядывая окрестности – осторожность хищного зверя никогда не оставляла его.

Но даже он, не говоря уже об опьяненных кровью бандитах, вымещающих на сколотах злобу за поражение от Авезельмиса, не заметил, как на тропинке, сбегающей к Борисфену, внезапно выросла человеческая фигура, закутанная в рваный плащ. Высокий человек с лицом, прикрытым беличьим малахаем, долго стоял неподвижно, пристально наблюдая за событиями возле хижины. Затем решительно шагнул вперед, но тут же, что-то пробормотав под нос, резко остановился, повернул обратно, быстро сошел к берегу, сел в легкий челнок и резким, сильным движением весла выгнал утлое суденышко на стремнину. Вскоре челнок исчез за изгибом русла; речная волна несколько раз плеснула о берег и утихла.

Собрав оружие убитых сколотов, бандиты поспешили обратно, не позаботившись о телах, разбросанных возле хижины, – Афеней торопил подручных Одинокого Волка занять наблюдательные посты на переправах через Борисфен. Смутное чувство тревоги, не покидавшее купца со дня встречи со сборщиком податей, заполнило все его естество.

ГЛАВА 27

Марсагет и Радамасевс обсуждали сведения, полученные от захваченного в плен аорса. Новости были неутешительны – на подмогу Дамасу прибыл отряд сираков. А это означало, что положение осажденных еще больше ухудшилось. Радамасевс, бледный и осунувшийся, пил настой из трав, противный до тошноты. В чаше еще оставалось больше половины целебного напитка, когда он в раздражении отшвырнул ее в сторону.

– Фу, мерзость… – согнул левую руку, туго перевязанную чистой холстиной, и, поморщившись, снова опустил ее на колени.

Побратим Марсагета был ранен во время ночной вылазки сармат: сильно и метко брошенный дротик зацепил левую руку выше локтя и воткнулся в бок. Спасла его от смерти кольчуга – ее он поленился снять, от усталости уснув мертвецким сном прямо возле вала; когда прозвучал сигнал тревоги, панцирь надевать не было времени, потому что сарматы уже приставили осадные лестницы.

– Нужно что-то делать… – покосившись на Радамасевса хмуро сказал Марсагет.

– Ждать, – коротко ответил Радамасевс, устраиваясь поудобнее на куске кошмы.

– Сколько можно!

– Сколько потребуется. Дамас много воинов потерял, но и у нас сил на ответный удар не хватает. Ждать нужно, ждать…

– Ты думаешь, подмога придет?

– Не знаю… Теперь уже не уверен. Все сроки истекли.

– На что ты надеешься?

– На милость богов. И на наше мужество. Съестные припасы у нас пока есть; скоро пойдут осенние дожди, и сарматом придется туго. Ты сам слышал, что говорил аорс – воины живут впроголодь. У них одна надежда – взять Старый Город до наступления зимних холодов. Если мы выстоим до этого времени, они уйдут в степи.

– Дамас не уйдет…

– Куда он денется? Голод – плохое подспорье воинскому духу. Нам нужно держаться до последнего вздоха.

– Людей не хватает…

– Нужно вооружить женщин, подростков, стариков – всех, кто в состоянии носить оружие.

– Я тоже об этом думал. Сегодня же прикажу…

После обеда воцарилось непонятное затишье: сарматы отдыхали, слоняясь по берегам озера и возле осадных машин, внезапно прекративших обстрел Атейополиса, чему немало подивились сколоты.

Марсагет, пообедав, поспешил на валы – ему тоже показалось странным поведение сарматского воинства. Он долго наблюдал за лагерем Дамаса, но причин для беспокойства не обнаружил – похоже, что языг решил дать небольшой отдых уставшим в боях воинам. И вождь, оставив вместо себя одного из военачальников, направился в акрополь, чтобы повидать Опию.

Отыскал он ее в комнате Абариса. Опия сидела на ложе сына и, прижав к груди его рубаху, беззвучно плакала. Она не слышала, что вошел Марсагет, и только когда он, присев рядом, осторожно обнял ее за плечи, Опия резким движение стряхнула его руку, вскочила, и, отвернувшись к стене, принялась торопливо вытирать слезы. Одетая в хорошо подогнанную кольчугу, узкие кожаные шаровары тонкой выделки, с акинаком на бедре, сзади она была похожа на подростка.

Марсагет вздохнул и потупился, не решаясь начать разговор первым – после ее выздоровления в их отношениях что-то изменилось, и к худшему. Опия стала почему-то избегать его, а когда они все- таки оставались наедине, она подолгу молчала, устремив отсутствующий взгляд в сторону.

«Проклятый старик! – гневно думал Марсагет, сжимая рукоять меча. – Это его козни…» И в какой раз давал клятву отыскать таинственного отшельника-врачевателя, чтобы испытать клинком крепость его шеи.

На то были веские основания – жена никогда не расставалась с алабастром, хотя в нем уже давно не осталось ни капли лекарства. Она повесила его на шею, словно драгоценный амулет, и часто вождь видел, как Опия нежно гладила округлые бока сосудика и что-то нашептывала; при этом ее глаза полнились слезой. Когда однажды Марсагет попытался расспросить у нее причину непонятной привязанности к алабастру, Опия, гневно сверкнув глазами, безмолвно удалилась в свою опочивальню. И долго после этого вождю не удавалось перекинуться с женой даже словом – она просто не замечала его и отказывалась вместе трапезничать. Пришлось Марсагету оставить ее в покое – пусть балуется этим куском обожженной глины; кто поймет женщину?

Как только сарматы осадили Старый Город, Опия организовала из жен и дочерей сколотской знати военный отряд. Марсагет на это своеволие смотрел косо, но возражать не стал: непреклонный характер жены он знал достаточно хорошо. Дрались женщины отчаянно, наравне с испытанными воинами Санэвна. Тон задавала Опия – она рубилась неистово, без страха и оглядки бросаясь в самую гущу схватки.

Судьба и милость хранительницы очага Великой Табити до сих пор оберегали воительницу, чего нельзя было сказать об остальных женщинах – уже многие сложили головы на стенах акрополя.

Особенно досталось им, когда подошли сираки – те начали обстреливать защитников Атейополиса отравленными стрелами. Тяжелые железные панцири были редкостью у сколотов, и носила их в основном знать, а кольчужные рубахи длинные стрелы сармат, выпущенные из мощных дальнобойных луков, прошивали, словно игла полотно. Только щиты и выручали, да уж больно метких стрелков привел под стены Старого Города кривоногий вождь сираков: почти всегда они разили без промаха, стоило только чуть приоткрыться, – маловато было у женщин воинского опыта и сноровки.

Зато мужества и бесстрашия оказалось в избытке, из-за чего Марсагет потерял покой и сон: Опия для него была дороже всего на свете. Поэтому вождь тайком от жены приставил к ней своих верных телохранителей с наказом: любой ценой не допустить, чтобы она погибла. Такой же приказ дал он и Санэвну, отвечавшему за оборону акрополя, чем немало досадил старому военачальнику: приказать уйти со стен жене вождя он не мог, а уследить за нею во время боя не хватало ни сил, ни времени. И

Санэвн только мысленно творил молитву всем богам сколотов, чтобы они не допустили непоправимого – в гневе Марсагет был страшен, и случись что, он не посмотрит на былые заслуги…

– Зачем, зачем ты послал Абариса? – голос Опии дрожал.

– Он сын вождя и прятаться за спины других не имеет права, – в голосе Марсагета прозвучал металл.

– Да, он сын вождя, но он и мой сын! Единственный сын! – Опия обернулась к Марсагету. –

Ты, ты будешь виновен, если… – прижав к лицу рубаху Абариса, она застонала.

– Успокойся, Опия, – вождь поднялся. – Абарис вернется. Я в этом уверен. С подмогой.

Лучше его с этим делом никому не справиться. И ты это знаешь…

– Знаю, знаю! – Опия заплакала навзрыд. – Я… не переживу… Зачем, зачем я согласилась… тогда… с тобой… в эти проклятые степи…

Марсагет вздрогнул, он понял недоговоренное. Хотел было сказать что-то резкое, но сдержался; круто повернулся, в бешенстве поддел ногой ни в чем не повинного кота, любимца Опии – тот, как всегда, важно слонялся по комнатам – и выбежал во двор.

Прыжком вскочил на коня – жеребец от неожиданности присел на задние ноги под грузным телом хозяи-на – и, зло огрев его нагайкой, сразу припустил в галоп. Мчал вдоль валов, не замечая дороги, – ярость бурлила в груди, туманя глаза. Телохранители поотстали; только Лик, у кого был один из лучших скакунов из табуна вождя, держался, как и положено – сзади на расстоянии пяти локтей.

Лик, обласканный вождями, заважничал. Сверкая воинским снаряжением, которое он драил с усердием в свободное время, и небрежно горяча скакуна, Лик проезжал мимо сверстников с гордо поднятой головой, не обращая на них ни малейшего внимания.

Телохранитель вождя племени! Он удостоился чести, какой мечтали добиться даже сыновья самых знатных сколотов! Восхищенные подростки, его дружки, завидовали ему безмерно. Натянув собственноручно сшитые из обрезков кожи панцири, вооружившись самодельными луками и деревянными акинаками, они целыми днями играли «в Лика».

Многие пытались последовать его примеру и пробирались на валы, чтобы участвовать в боях с сарматами, но воины гнали их оттуда, невзирая ни на какие доводы и просьбы. Единственное, что им доверяли, так это собирать сарматские стрелы и камни для пращей, подносить дрова и воду для котлов, а также вылавливать змей, расплодившихся в Старом Городе в неимоверном количестве, – часто вместо горючей начинки сарматы наполняли горшки ядовитыми гадами и забрасывали за валы, когда становилось темно. Змеи прятались по щелям, среди камней, заползали в жилища, и уже не один сколотский воин погиб от укусов коварных и злобных тварей.

Жрецы пытались помочь молитвами, приносили жертвы Апи и Папаю, Аргимпасе, но тщетно – змей от этого не убавлялось. И тогда за дело принялись мальчишки. Вскоре они стали напоминать древних вещунов, столько было понавешано на них шкурок убитых змей; мальчишки приравнивали их к скальпам врагов и гордились этим неимоверно, похваляясь друг перед другом своими победами. Теперь, чтобы выловить змею, им приходилось немало порыскать по Атейополису, но тем весомее становилась каждая из них, так как количество трофеев влияло на распределение мест в мальчишеской иерархии.

Только с Ававос Лик оставался прежним. Встречались они редко: ее мать вместе с соседками, вооружившись, кто чем смог, помогали мужчинам отражать наскоки сармат со стороны речных обрывов – те пытались и там прорваться в Старый Город, хотя это было довольно трудно из-за недостатка лодок и быстрого течения.

Майосара приболела, тревожась за отца и Абариса (о чем, конечно, мать и не подозревала), и Ававос выполняла все работы по хозяйству – стряпала, занималась рукодельем, носила горячую пищу матери и ее подругам, ухаживала за Майосарой. Ее сестра ходила, как тень,– бледная, исхудавшая и безмолвная.

Ававос тоже похудела, потемнела лицом, пообносилась, но осталась такой же неугомонной и смешливой. Лик при встречах смущался, краснел почему-то, но, разговорившись, по старой привычке иногда награждал ее легким подзатыльником, когда Ававос подшучивала над ним.

Прощаясь, он с виноватой улыбкой совал ей в руки узелок с едой и ячменную лепешку или мясо, а то и кусок иппаки – их он экономил с воинского пайка и делил поровну между Ававос и своей матерью. Теперь уже смущалась до слез Ававос: бормотала слова благодарности и стремительно убегала в землянку к Майосаре, которая тут же начинала расспрашивать ее о последних новостях.

Ававос, конечно, понимала, что больше всего волнует сестру, но прикидывалась глупышкой и сразу же принималась ее кормить лакомыми кусочками, принесенными Ликом. Пока она тянула время, рассказывая о пустяках, Майосара, потерявшая аппетит, кое-что успевала съесть незаметно для себя, а этого-то Ававос и надо было…

Марсагет опомнился только возле главных ворот. Кинув Лику поводья, он поднялся на валы, где его нетерпеливо поджидали военачальники. Гонец встретил вождя на полдороге, но не успел вымолвить ни слова – Марсагет вихрем пронесся мимо, не заметив его жестов.

– Великий вождь! Смотри! – один из военачальников, седой, длиннобородый, внушительного роста сколот, указал на лагерь сармат.

Лагерь бурлил. Солнце уже давно пересекло полуденную черту, воздух был по-осеннему чист и прозрачен, и Марсагет отчетливо видел, как мечутся сарматы, собираясь в военные порядки. Он даже разглядел Дамаса – тот что-то кричал, указывая рукой на степь. Возле него сверкали панцирями и дорогим оружием военачальники. Сбившись в кучу, они что-то доказывали друг другу, горяча коней.

Но вот Дамас, видимо, принял какое-то решение, и военачальники, как стая вспугнутых птиц, разлетелись к своим отрядам.