Многорукий бог далайна Логинов Святослав
— Подожди, — сказала Яавдай. — Я должна… В общем, подожди минуту.
Она подхватила корзину с высушенным харвахом и пошла к поребрику, где подальше от аваров теснились палатки. Шооран покорно двинулся следом. Яавдай нырнула под навес, принялась развязывать какой-то узел. Шооран не смотрел, что она делает, он глядел туда, где неподалеку на горячей сухой земле возилось несколько детей. Девочка лет полутора поднялась с земли, преувеличенно твердо ступая, как ходят недавно научившиеся дети, подбежала к Яавдай, ухватила за край жанча, спрятала лицо, потом повернулась, и снова на Шоорана глянули любопытные серые глаза. Это лицо Шооран много раз видел, когда после смерти старика, оставшись один, часами сидел над ручьем, разглядывая свое отражение.
— Яавдай, — перехваченным голосом произнес Шооран. — А как же она? Это же наш ребенок.
Яавдай вскинула голову. Глаза ее зло блеснули.
— Ну уж нет! Я согласна была спать с тобой, но ребенок не твой. Он от того человека, которого я люблю.
— Неправда! — выкрикнул Шооран. — Я же вижу. Она похожа на меня.
— А вы с тем человеком вообще похожи, — Яавдай невесело усмехнулась, — только ты красавчик… был, а он — мужчина.
— Дядя! — сказала девочка, указывая на Шоорана.
— Да, дядя, — быстро согласилась Яавдай. — Чужой дядя. Иди, Бутай, к девочкам, поиграй с ними. Я сейчас. — И ты не найдешь этого человека, — повернулась она к Шоорану. — Я знаю о нем все, даже его настоящее имя, но тебе не скажу ничего.
— Я его тоже знаю, — проговорил Шооран. — Я же слышал, как ты назвала девочку. Но я не буду его искать.
— Вот, — сказала Яавдай, выпрямляясь. — Это твое.
На протянутой ладони свернулось лазоревое ожерелье.
— Я ни разу не надевала его. И не продала. Я знала, что мы встретимся, и его надо будет отдать. Когда ты рассказывал о своей матери, я долго не могла поверить, что тебя, оказывается, тоже можно любить. Это ее вещь. Возьми и уходи.
Ожерелье перетекло из узкой ладони Яавдай в его горсть. Под ноги покорно легла плывущая дорога. Здесь, на сухой полосе, она была широкой, иначе он не смог бы пройти по ней непослушными ногами. Шооран не смотрел по сторонам, не видел куда идет. Смотрел лишь на ладонь, и пальцы одну за другой перебирали голубые жемчужины. Каждая из них казалась живой. Жемчужина — отец, погибший слишком рано. Вторая жемчужина, пронзительно голубая и с черной крапиной ожога — это мама. Третья, словно тронутая сединой, но с негаснущим огнем, пробивающимся наружу — старый илбэч и его подарок. «Ты еще устанешь проклинать меня». Да, ничего не знать, быть никем куда проще. Новая жемчужина, чистая, почти прозрачная — Чаарлах. Наивный слепец! Кого ты считал прозорливым? Не так трудно увидеть второе дно в сказке, куда сложнее понять самого простого человека. Жемчужина Ээтгон. Блестящая, в нее смотришь словно в зеркало. «Мы уже сделали себе все зло, какое могли. Оно еще долго будет всплывать». Еще жемчужина, сияющая холодным отрешенным блеском — это Яавдай, а следом крохотная, но горящая ярче других — чужая, не его дочь. Сколько еще в ожерелье жемчужин-бед, жемчужин-слез, жемчужин-вопросов? Долго тянется нить жизни и жестоко проклятие Ёроол-Гуя.
Вновь свое спасение Шооран нашел в работе. К утру он вышел к побережью, в то самое место, откуда уходил. Даже копье, оставленное в хохиуре, оказалось цело. И заграждение, окружающее пустые оройхоны, все еще стояло. Народу на мокром не было. Все, имеющие или не имеющие право, сейчас делили землю. Что же, тем больше чавги достанется голодному илбэчу.
Шооран за спинами дежурящих цэрэгов вышел к далайну и поставил оройхон. Это был знак Моэрталу, что илбэч ушел из окружения. На первом же суурь-тэсэге новой земли Шооран водрузил моэрталово копье, наколов на острие большую чавгу.
— Ты меня угостил туйваном, — бормотал он под нос, — а я тебя, извини, чем могу. Ты меня запер, а я — убежал.
На следующий день оцепление исчезло, но и облав тоже не было — Моэртал понял, что илбэча лучше оставить в покое.
Нагрузившись чавгой и сменяв-таки раковину на хлеб, Шооран вернулся на мыс, с которого так стремился бежать два дня назад. Первым же ударом он создал там сухой оройхон, отделенный от остальной страны лентой в два мокрых оройхона. Поскольку эта местность была опустошена Ёроол-Гуем, а илбэч отсюда ушел, можно было надеяться, что недели три его никто не потревожит. Устраиваясь на житье, Шооран громко разговаривал сам с собой о чавге, тэсэгах, Ёроол-Гуе — обо всем на свете кроме Яавдай, маленьких детей, счастье и других несущественных предметах.
В тот же день Шооран поставил еще два оройхона, повторив давний подвиг Энжина. С рассветом круг начал повторяться. Шооран выстроил один оройхон, потом увидел Ёроол-Гуя и, перейдя на другую сторону мыса, следующий остров соорудил там, высушив еще один ненужный ему участок. Лишь после этого странная истерика погасла.
Шооран сидел на умывающемся оройхоне среди потоков слез Бовэра и думал, как жить дальше. В мире оставались лишь человека, которые относились к нему по-людски: сказитель Киирмон и сушильщик Койцог. Но Киирмон благополучен, его чаша не бывает пустой. Значит, остается Койцог, если, конечно, он еще жив.
Шооран собрался и без сожаления покинул мыс и сухие оройхоны, где скоро начнется столпотворение: дележ земли и власти. Он шел на запад по стыку сухих и мокрых оройхонов, по самому опасному месту, потому что здесь обычно больше всего стражи. Но сегодня цэрэги отдыхали, обрадованные уходом ночных пархов, а земледельцы не трогали бродяг, поскольку вся страна жила ожиданием чудес.
Он пересек владения Ууртака и крошечную провинцию, где некогда властвовал Хооргон. Оставил позади Свободный оройхон, где когда-то родился, и где не осталось ничего: ни прежних людей, ни прежней свободы. Ступил на остров изгоев, не ставший уютнее с тех пор, как безобиднейшая Нарвай смертельно напугала здесь малолетнего Шоорана. Также как и десять лет назад уходила вдаль мертвая полоса, слался дым и жил своей жизнью далайн. Правда теперь возле огненного болота стояла застава, караулящая ушедшего на угловые земли недруга. Впрочем, нападения оттуда никто не ждал, так что пройти в огненный смрад было несложно.
Шооран оглядел открывшееся пространство. Почему, собственно говоря, он должен задыхаться здесь? Всего один оройхон — и сухая полоса соединит угловые земли со страной вана. Погибнет крошечное государство, рожденное тщеславием Хооргона. Стоит ли о нем жалеть? Зато люди смогут ходить безопасно. Довольно и он мучился здесь в завалах и горячем нойте. Сегодня это болото исчезнет.
В полчаса оройхон был создан, и Шооран в третий раз за свою жизнь очутился на угловых оройхонах, поставленных когда-то старым илбэчем и, отчасти, им самим.
Даже на первый взгляд за два года оройхоны изрядно переменились. На мокром никого не было, пустынной оказалась и сухая полоса. Очевидно, немало народу ушло вместе с войском изгоев. Шооран сумел незамеченным добраться к последнему оройхону, который целиком принадлежал аварам и сушильщику.
Койцог был на месте. На нем была та же старая одежда, лишь на груди висела ладанка с давно погибшим и высушенным пальцем Ёроол-Гуя. Кусочек иссушенной земли тоже казался заповедником старых времен. Изменился лишь сам Койцог. Исчез отрешенный, безразличный ко всему взгляд, и Шооран подумал, что пришел вовремя: сушильщики с беспокойным взглядом долго не живут.
— Я не смог тогда вернуться, сказал Шооран, — но зато сейчас я пришел забрать тебя. Ты, должно быть, и сам знаешь куда — в новые земли на севере.
— Туда не пройти, — сказал Койцог. — Тройгал не пустит. Туда слишком много людей ушло, так теперь Тройгал там границу держит крепче чем от вана. Там и жирх не проползет.
— А мы проползем, — уверенно сказал Шооран.
— Мы-то проползем, — голос Койцога звучал словно виновато, — но я теперь не один. Тамгай… ее выдали мне в жены, по договору, даже не спросив. Да и как спрашивать, она же бездомной осталась. Мы тогда потребовали женщин, так просто, оттого, что не знали, что еще требовать. Всего год назад она была мне никем, а теперь… я не пойду без нее, а она не сможет ползти ночью по мертвой полосе.
— Если… — Шооран запнулся, не зная, какое слово подобрать, — если она в самом деле захочет пойти с тобой, то ей не придется ползти. Мы пойдем по мертвой полосе днем и не скрываясь. Там нас пропустят и дадут землю, среди изгоев у меня много знакомых. А с этой стороны, думаю, заслон уже снят, все брошены на границу с ваном. Ты же слышал, как трубили тревогу? Сегодня последний день этого царства.
Койцог пренебрежительно усмехнулся и на мгновение в нем проглянул прежний сушильщик.
— Сходи, посоветуйся с Тамгай, — сказал Шооран, а я сбегаю по делам. На час, не больше. Кстати, как поживает палач Боройгал?
— Что ему сделается? Живет. Говорят, клад нашел.
— Нашел, значит? — переспросил Шооран. — Что же, пусть пользуется. Я скоро вернусь.
Шооран выбрался на заселенный оройхон, открыто пошел по тропе. Раз Боройгал сумел выжить и отыскать его тайник, то «дороги тукки» больше нет и остается надеяться, что совершить задуманное ему поможет паника, вспыхнувшая из-за гибели огненного болота.
При входе в алдан-шавар суетилось с дюжину женщин, но не было ни одного цэрэга. Если на Шоорана и обратили внимание, то не посмели остановить. А в нижнем ярусе и вовсе никого не было. Пружинила под ногами земля, ползали слизни, сытно пахло наысом.
«Беглый камень» оказался цел и пропустил Шоорана в сокровищницу. За последнее время здесь ничего не изменилось. Шооран подошел к стене, снял талх. Материя казалась невесомой, и ничего не весили тонкие как высохший лист диски. Шооран сложил наряд, поколебавшись секунду, снял и доспех, оказавшийся неожиданно гибким и легким. Среди украшений на стене внимание привлекли заколки для волос, диадемой охватывающие голову воображаемой красавицы. Неужели — те? Шооран протянул руку, осторожно взял два светлых полумесяца.
Все. Пора уходить. Он собирался подарить это платье Яавдай, а теперь отдаст незнакомой ему Тамгай, если, конечно, та согласится пойти за своим сушильщиком.
Шооран вышел из сокровищницы, аккуратно закрепив камень, хотя и понимал, что вряд ли ему придется вернуться сюда еще раз.
Койцог ждал неподалеку от своего авара. Рядом с сушильщиком сидела маленькая некрасивая женщина. На коленях она держала собранный узел. Второй узел держал Койцог.
— Здравствуйте, — сказала Тамгай. — Койцог мне все рассказал. Конечно, мы пойдем. Вы не беспокойтесь — я дойду. Понимаете, я очень хочу, чтобы он бросил эту работу. Я так боюсь за него…
— Понимаю, — сказал Шооран.
У Тамгай было блеклое невыразительное лицо, но оно так менялось, когда женщина смотрела на длинную физиономию Койцога, что Шоорана невольно обдала горячая волна зависти.
Шооран забрал у Тамгай тяжелый узел, а вместо него вручил пакет с царскими нарядами.
— Это подарок, — сказал он. — Скоро мягмар, тогда наденьте это. А сейчас — пора идти.
Несчастья преследовали бывшего дюженника, а ныне одонта Тройгала все последние годы. Падение старого Хооргона грозило ему нечаянной смертью, поскольку назначенный одонтом Пуиртал знал о двойной сути дюженника и не стал бы терпеть при себе доносчика. Поэтому Тройгалу ничего не оставалось делать, как поддержать авантюру юнца Хооргона, а потом вместе с ним бежать на угловые земли. Там поначалу все шло хорошо, хотя слова прямодушного глупца Мунага сбылись, и цэрэги были недовольны дежурствами на границе. Но даже недовольство Тройгал обратил в свою пользу. Он мягко оттеснил мальчишку от власти, получив из его же рук титул одонта, и потихоньку вступил в переговоры с настоящим ваном. Вечносухой государь благосклонно принял вести от бывшего соглядатая, и дела вроде пошли на лад. Ван соглашался утвердить Тройгала одонтом угловых земель и принять под свое покровительство, но требовал выдачи Хооргона и казны. Тройгал соглашался выдать только Хооргона, который, ни о чем не подозревая, почивал в своих покоях. К сожалению, так лишь казалось Тройгалу, потому что в тот самый момент, когда ван согласился удовольствоваться одним Хооргоном (но обязательно целым и невредимым!), мятежный юнец исчез. Он пропал прямо из опочивальни, у входа в которую стояли верные Тройгалу люди, и найти его не удалось. Ван был разгневан, переговоры надолго прервались.
Два года прошли в мучительной неопределенности. Объявить ваном самого себя Тройгал не решился — это значило отрезать возможные пути к отступлению, и оставался одонтом неясно при ком. Между тем, цэрэги роптали, и даже земледельцы начинали повышать голоса. Применять к солдатам жесткие меры Тройгал опасался, хотя и понимал, что недовольство может вылиться в открытый бунт.
Так обстояли дела в тот момент, когда среди ночи Тройгала подняло известие, что граница прорвана. А ведь Тройгал был уверен, что ван не пойдет на подобное безумство, которое не могло принести ему ничего кроме потерь и лишних волнений. Но потом оказалось, что границу преодолели не войска, а толпы изгоев. Как они сумели пройти, было известно лишь им и погибшим цэрэгам заграждения. Во всяком случае, ухэры не успели выстрелить ни разу.
Два дня в крошечной стране шла война, цэрэги, понимая, что с такими гостями не договоришься, дрались бешено, и Тройгал уже загадывал, как после победы станет казнить предводителей противника, но неожиданно противник исчез. И лишь через сутки выяснилось, что изгои ушли на север по мертвой полосе, которая, как было отлично известно, обрывалась в далайн.
Но теперь оказалось, что огненное болото идет не на два, а на три оройхона, а за ним начинается настоящая земля, куда и ушли изгои. Причем, они не просто сбежали, а заняли проход, поставив там захваченные у Тройгала ухэры. Крошечное царство было зажато с двух сторон.
Взбешенный Тройгал вызвал дюженника Цармуга, который три года назад ходил по мертвой полосе, проверяя, куда она идет, и страшно избил его.
— Вонючка! Гнилоед! — орал он. — Поленился лишний оройхон пройти! В нойте утоплю!
— Я ходил! — брызгая кровавой слюной, кричал Цармуг. — Не было там ничего!
— Вре-ешь!.. — и Тройгал снова бил, хотя и понимал, что Цармуг прав. Прозевали илбэча и землю тоже прозевали.
Самое страшное, что теперь нечем было обороняться. Четыре последних татаца, прежде грозно украшавших вход в алдан-шавар, были перенесены к границе. Больше орудий у Тройгала не было, не было и мастеров-макальщиков — каторжные заводы стояли на восточных окраинах государства вана.
Вновь Тройгал вступил в переговоры, но теперь ван требовал не только казну и ежегодную дань, но и заложников. Утешало самозваного одонта лишь то, что ван все же ответил ему, и, значит, можно еще поторговаться. Отвечал Тройгал уклончиво, так что было невозможно понять, какое именно сокровище не может он отдать — сыновей или оружие и жемчуг. Ван требовал и то, и другое. В ответ Тройгал смиренно отослал списки, утаив двух сыновей из шести и самое ценное среди сокровищ. Ван напомнил, что ему нужны не клочки кожи, а сами драгоценности и, в первую очередь, пропущенные в списках, доспех из черного уулгуя и талх, расшитый дисками уулгуя бледного.
Тройгал еще не решил, как будет отвечать, когда новый удар обрушился на него: на востоке возник оройхон, граница исчезла.
Испуганный и растерянный он стоял, глядя на огромное пространство, которое было невозможно оборонять. Мунаг, быть может, и умудрился бы держаться здесь, но Мунага нет в живых.
— Надо бежать, — сказал один из дюженников. — Иначе раздавят, как только ван подтянет войска.
— Погодите… — простонал Тройгал. — Еще есть выход. Я вел переговоры с ваном. Отдадим казну: доспех, дорогое оружие, царское платье, и все останутся на местах. Ван обещал…
— Ну, давай, — сказал кто-то, и Тройгал с холодным ужасом заметил, как изменились взгляды и голоса окружающих.
Тройгал спешно вернулся в свои — бывшие свои! — покои. Двое командиров и десяток солдат из недовольных боевых дюжин шли за ним, не то охраняя, не то конвоируя. Тройгал отомкнул хитроумный замок, с натугой отворил тяжелую дверь. Спустился вниз.
Гладкая стена была пуста. Такое представлялось ему иногда в ночных кошмарах: он заходит в сокровищницу, а там ничего нет.
Тройгал подошел ближе, потрогал стену, посмотрел внизу, по сторонам.
— Где они?.. Где?.. — бормотал он, бегая кругами по сокровищнице.
— Ну?! — крикнул от дверей Цармуг. — Скоро ты там, корм шаварный?
Тройгал подошел к столу, сжал тонкий нефритовый нож.
Собирался ли он пробиваться на волю или зарезать себя? Копье, пущенное Цармугом, пробило руку. Нож выпал. Солдаты посыпались по лестнице, разом навалились на одонта.
— Живьем взять мерзавца! — закричал Цармуг.
Три оройхона мертвых земель показались Шоорану неожиданно легкой и простой дорогой. Возможно, оттого, что он шел не один, а может быть, из-за того, что недавно прошедшее войско расчистило путь. Гораздо больше чем за себя Шооран опасался за попутчиков. Но привычный к жаре и смраду Койцог ломил прямо, словно рвущийся к добыче гвааранз, да и худенькая Тамгай стойко переносила трудности, хотя было видно, каких мучений стоило ей сдержать кашель.
В беспокойном клубящемся тумане проступили очертания земли, той самой, где Шооран потерял юношескую красоту, получив взамен рубцы и бурые пятна ожогов. Здесь он умудрился добыть палец Ёроол-Гуя. Ничто вокруг не напоминало о тех событиях, нойт и время стерли следы. Зато сразу было видно, что эта земля теперь обитаема. Отбросы далайна не громоздились вдоль берега, а были уложены поперек дороги, образуя высокий защитный вал. Далее, занимая весь поребрик, зевали в лицо идущим четыре ухэра. Они стояли один за другим, на специальных станках, позволявших, ежели появится Ёроол-Гуй, опрокинуть ухэр на безопасную сторону. Сразу ясно, что тот, кто устанавливал орудия, понимал толк в обороне.
— Ого! — воскликнул Койцог. — Я недаром унес с собой весь сухой харвах, что у меня был. Здесь это зелье тоже требуется.
— Откуда столько ухэров? — удивился Шооран. — У Хооргона их было всего два…
— Штой! — раздался окрик из-за завала. — Кто такие?
И тут же знакомый голос караульного изменился, грозные ноты сменились радостным кличем:
— Шооран?! Ты?.. Какой Ёроол-Гуй тебя жанеш?!
Через засеку перебросили лестницу, на вершине вала, над частоколом изломанных костей появилась изуродованная, но сияющая радостью, знакомая образина Маканого.
Койцог быстро перелез через завал, помог перебраться Тамгай. Последним спрыгнул Шооран.
— Вот наша земля, — сказал он. — Тут и будем жить.
Велик труд Тэнгэра и непостижим для ума! Чем можно вырыть далайн без дна, каким бурдюком наносить в него воду? Человек успеет умереть, прежде чем поймет это. А Тэнгэр создал такое и отряхнув с ладоней землю, сказал:
— Таков должен быть далайн, иначе он не вместит вечного Ёроол-Гуя.
Сверху Тэнгэр настелил небесный туман и сказал так:
— Здесь будет положен предел взгляду и разумению, чтобы никакая смертная тварь не проникла в сокровенные тайны алдан-тэсэга и не сравнялась со мной.
Все сущее — и бездна, и небо, и крепкая стена послушествовали слову старца. Лишь когда пять оройхонов были заселены зверями ползающими, бегающими и прыгающими, и пришла очередь человека, Тэнгэр встретил непослушание.
— Ты должен думать о вечном, — молвил Тэнгэр, — ибо таков мой уговор с Ёроол-Гуем.
Но человек сказал на это:
— Нельзя думать о вечном, когда дети плачут от голода, и не знаешь, чем накормить их.
— Ты можешь есть все, что растет на оройхонах, — объяснил Тэнгэр, — а из зверей тебе годны для пропитания прыгающий парх, быстрая тукка и вонючий жирх, от которого выворачивает нутро. Но не вздумай брать в пищу ничего из того, что плавает в далайне. Это корм Ёроол-Гуя, и ты умрешь от него.
— Спасибо, добрый Тэнгэр, — сказал человек и ушел собирать чавгу и ловить зверей шавара.
Тэнгэр ждал человека целую неделю и, не дождавшись, пошел по его следам. Он отыскал пропавшего и грозно спросил, как тот посмел бежать от своего создателя.
— Я не бежал, — ответил человек, — я заблудился, потому что этот мир мне незнаком.
— Что же, — молвил Тэнгэр, — видно прежде мне придется обучить тебя простым вещам, чтобы они не мешали мудрому. Знай: то, что над твоей головой — зовется небом, а то, что под ногами — твердью. У всякого оройхона четыре стороны, и, значит, в мире есть четыре пути. Там, где стена мира всего ближе — находится восток, а там, где она дальше всего — запад.
— Мудрый Тэнгэр, — возразил человек, — даже там, где стена далайна ближе всего, она слишком далеко. Я не вижу ее.
— Как ты глуп! — воскликнул господь. — Вон там — запад, а там — восток. Это ты запомнить можешь?
— Да, мудрый Тэнгэр. Я запомню это.
— А если ты станешь так, чтобы по правую руку у тебя был восток, а по левую — запад, то перед твоим лицом окажется север, а сзади — юг. Зная это, ты никогда не заблудишься на оройхонах. Это все, что тебе надлежит знать о мире.
— Но ведь в мире есть не только твердь, — удивился человек. — Еще есть далайн, и он больше земли.
— Далайн я создал для Ёроол-Гуя, — ответил Тэнгэр, — но многорукий Ёроол-Гуй должен быть ненавистен тебе, поскольку он зло, а я — добро.
— Почему?
— Да потому, — загремел Тэнгэр, — что я создал тебя, а Ёроол-Гуй тебя съест!
— Не сердись, я понял, — сказал человек. — Ты добр, ибо создал меня на съедение Ёроол-Гую. Но мне неясно иное. Если по правую руку у меня будет добро, а по левую — зло, то что окажется перед моими глазами, и что за спиной?
— Ты еще глупее, чем кажешься! — вскричал Тэнгэр. — Ты никогда не сможешь думать о вечном!
И раздосадованный Тэнгэр ушел прочь и лишь много веков спустя заметил, что неторопливые мудрые мысли отравлены глупой загадкой: что находится перед лицом стоящего между добром и злом. И как ни гнал старик Тэнгэр этот вопрос, он не мог ни избавиться от него, ни дать ответ.
А человек, оставшись один, просветлел лицом и воскликнул:
— Я понял! Впереди будет жизнь, а за спиной — мертвая вечность. Но у меня нет глаз на затылке, поэтому я буду смотреть вперед.
8
Полгода назад, избавившись от «сладкой каторги» и освободив товарищей, Маканый повернул в родные места. Он понимал, как мало у него надежды остаться непойманным. Наверняка приметы бежавших разосланы по всем оройхонам, и за поимку каторжников обещана награда. И, если остальные двенадцать могут остаться неузнанными, то уж его приметная морда запомнится всем.
Действительно, бои в земле старейшин еще не остыли, а облавы шли одна за другой. Через неделю восемь изловленных беглецов составляли компанию смирному Уйгаку. Умница Уйгак кушал вкусное мясо, не уставая хвалить себя за предусмотрительность.
Затем, старшие братья, поняв, что остальных так просто выловить не удастся, решили рискнуть, и девять пленников были распяты на берегу далайна. Они провисели там два дня, так что жалобные причитания Уйгака отчаянно наскучили караульным. На третий день черный уулгуй высунул из далайна руки и по одному перетаскал к себе связанных людей. Уйгака он уволок в пучину вместе с крестом.
История пленения илбэча закончилась.
Маканого не было среди пленников. Все это время он прятался на сухом, днем отлеживаясь в зреющей хлебной траве, а ночью переползая с одного оройхона на другой. Появиться на мокром не решался, догадываясь, что ждет его там. Лишь узнав из обрывка подслушанного разговора о судьбе своих неудачливых товарищей, он вышел к побережью и отправился на запад. Облав он с этой минуты не опасался — до тех пор пока страна дьяволопоклонников-старейшин не усмирена окончательно, в западных провинциях некому проводить облавы. Спешить Маканому было незачем, он отлично понимал, что рано или поздно его изловят, и, значит, надо всего-лишь удачно прожить украденные дни. Поэтому он обогнул единственный в стране мыс, где могли бы скрываться изгои, и где наверняка ждали беглецов, и, преодолевая от силы по оройхону в день, начал смещаться в сторону родной каторги. Теперь он преступно питался чавгой, и на сухое вылезал лишь ночами.
Судьба благоволила каторжнику, даря одну неделю свободы за другой. Маканый вышел на западный берег, длинный и прямой, и подумывал, а не повернуть ли ему обратно в сторону старейшин, где все, должно быть, закончилось. Но вышло по-иному.
На очередную дневку Маканый устроился недалеко от поребрика, чтобы можно было дать деру, если вдруг вынырнет Ёроол-Гуй. И в то же время, надо было держаться подальше от сухого, где его могли заметить и донести цэрэгам. Такую задачу Маканому приходилось решать ежедневно, и сегодня его решение совпало с поступком другого беглеца.
Маканый сразу узнал вышедшего ему навстречу человека, и даже припомнил имя: Коайхан. Это был один из четырех уцелевших чудотворцев, который также как и Маканый метался по побережью, безуспешно ища пристанища.
— Привет! — воскликнул Маканый, кривя в улыбке беззубый рот.
Вместо ответа Коайхан ударил. Костяная дубинка косо скользнула по голове, обратив в кровавую кашу изорванный остаток уха.
— Ты што!? — закричал Маканый, прижимаясь к скале и судорожно нащупывая спрятанный в рукаве нож.
— Попался, илбэч!.. — прошипел Коайхан, поднимая двумя руками дубинку. — Ты у меня получишь за все: за каторгу, за макальник, за кресты… За то, что я теперь как тварь шаварная прячусь…
— Дурак! — каркнул Маканый. — Притшем тут илбэтш? Ешли бы не он, тебя бы давно ыльки ражъели…
— Не-ет!.. Я знаю — ты илбэч, и я убью тебя!
Коайхан обрушил свою дубину, но мгновением раньше Маканый прыгнул вперед, ткнув клинком в живот противнику. Коайхан забулькал, словно густой нойт, хлюпая, хлынул из открытой раны, и повалился на бок. Горящие сумасшедшиной глаза остановились.
— Перештаралша… — огорченно произнес Маканый.
Он быстро обыскал труп, взяв себе кое-что из скопившегося в сумке и поясе хлама, подхватил Коайхана под мышки и потащил к шавару.
— Глупый ты, — бормотал он дорогой, — жатшем ты это шделал? Теперь наш вшего трое, а это и мне опашней, и илбэтшу. А вдруг ты и ешть илбэтш и меня хотел убить, штобы я не жнал?.. — Маканый остановился, заглянул в мертвое лицо. — Ты илбэтш? — спросил он, хотя и понимал, что убил не чудесного строителя, а просто дурака. — Ну и ладно, пушть ты илбэтш, а ешли появятша ишшо оройхоны, жначит уже новый илбэтш родилша. Но што ты умер — никто не ужнает. До швиданья, глупый илбэтш.
Маканый столкнул тело в черноту, постоял, прислушиваясь к закипевшей возне, чавканью и хрусту, а потом понуро побрел к далайну. Он сам не мог сказать, что привело его туда, Маканый не любил далайн, и причины для нелюбви были вескими, но сегодня ноги сами привели его на побережье. И здесь, поднявшись на крайний тэсэг, Маканый различил своим единственным глазом дразнящую тень далекой земли.
Неделю Маканый ходил по побережью, то теряя землю из виду, то вновь замечая ее. Наконец, пройдя в опасной близости от лагеря каторжников, он ступил на мертвую тропу и через четыре часа уже стоял на другом берегу.
Некоторое время он прожил в одиночестве, объедаясь мясом, к которому так и не успел привыкнуть, затем с юга пришло войско изгоев.
Сначала Маканый страшно перепугался, что его примут за илбэча, но ничего такого не случилось, изгои, среди которых каждый второй был увечным, легко признали бродягу своим. Вожди изгоев — заросший черной бородой Суварг и молодой с жестким прищуром серых глаз Ээтгон допросили гостя с севера и позволили жить вместе со всеми. А узнав, что новый край имеет выход на страну добрых братьев, причем как раз к тому месту, где стоят каторжные мастерские, изгои устроили мгновенный набег и, не потеряв ни одного человека, вдевятеро увеличили мощь своей артиллерии, унеся не только новенькие ухэры и татацы, но и хранившийся в арсеналах запас харваха. Потом, правда, пришлось налаживать оборону и держать границу против опомнившихся братских войск.
За всеми этими делами Маканый отвлекся от тревожных мыслей об илбэче. Появление Шоорана вновь пробудило их. Ситуация очень напоминала известную сказку о братьях илбэча. Только братьев было пятеро, а их оставалось всего трое: сам Маканый, Шооран и угрюмый бунтовщик Куюг. Можно было бы, кроме того, думать и на Коайхана, если бы Маканый не узнал, что в тот самый день, когда он сбросил тело Коайхана в шавар, илбэч был жив и строил землю на другом конце мира.
Шооран и двое пришедших с ним получили участки земли совсем рядом с полем Маканого. Это радовало и вместе печалило калеку. Если завтра родится земля, он будет знать, кто ее создал, и тогда проклятие Ёроол-Гуя обретет силу, а этого Маканый не хотел. Единственное, что сохранилось в его душе от внушаемой с детства веры, были слова молитвы: «яви славу твою в делах светлых илбэчей твоих, их же любим благодарным сердцем…»
Прошло несколько дней, и случилось событие, заставившее Маканого обрадоваться и встревожиться еще больше. В новый край явился Куюг. Как и Шооран он обогнул мир и пришел через земли вана. Куюгу досталась земля на южной оконечности страны, и это втайне радовало Маканого. Убедившись, что Шооран и Куюг не горят желанием увидеться, он сообщил им, каждому в отдельности, будто и Коайхан тоже живет где-то поблизости. Теперь илбэч мог чувствовать себя относительно спокойно, и результат не замедлил сказаться: оройхоны начали появляться.
По настоянию Ээтгона было объявлено, что на мокрое разрешается выходить лишь на третий день недели — остальные дни принадлежат илбэчу. Маканый молча вздыхал, слушая указы свежеиспеченных властей. Сейчас, когда земли в достатке, все это имеет смысл, но через два-три поколения добрые начинания выродятся во что-то страшное, и как бы новорожденное государство не затмило бессмысленностью и жестокостью все прочие страны далайна. Но пока люди радовались хорошему и ждали лучшего, и один Маканый знал, как непрочно их благополучие.
Между тем, слухи о новой земле разлетелись по миру, достигнув даже креста Тэнгэра, и хотя с обеих сторон край был обложен войсками, все же бездомные, в одиночку и толпами, шли и шли через огненные болота в поисках земли и счастья. Особенно много было общинников из страны добрых братьев, которых сама мысль о владении землей приводила в исступленный восторг. Вскоре свободных участков уже не оставалось, несмотря на то, что в один месяц родилось пять новых оройхонов, и каждый приносил сухие земли.
Потихоньку на заселенных оройхонах общинники начали устанавливать свои порядки. Каждый из них хранил личное поле, а кормиться предпочитал на участке соседа. Тут-то Маканый доказал, что не только болтал в свое время, но слышал каждое слово, оброненное Шоораном во время их совместного пленения. Прежде, чем болезнь приняла повальный характер, он явился к Суваргу, уже почти недоступному для простых людей, заставил его выслушать и понять свое шипение. План Маканого был принят, и с этого дня пойманных на воровстве наказывали единственным способом: клеймили и гнали в страну добрых братьев. Маканый собственноручно выжег горячим нойтом знаки на лбу первой дюжины преступников. Эту операцию они перенесли безропотно, но когда их выставили за пределы защитного вала и предложили убираться, начались крики. К утру половина наказанных еще была на мертвой полосе. Некоторые так и предпочли смерть от удушья возвращению на счастливые оройхоны любимой родины.
Наказание подействовало, ночные набеги сократились. А когда начался мягмар, именно бывшие общинники с особым рвением потащили с берега колючую кость и принялись сооружать бесчисленные ограды и заборчики, снабжать их бренчащими ловушками, отравленными шипами и иными радостями свободного мира.
Маканый в этой суете не участвовал. Его поле было ограждено от воров памятью о жестокой расправе. Но и хозяйством Маканый почти не занимался. Он нес службу на границе, а в остальное время предпочитал нянчиться с новорожденным сынишкой Койцога и вести с Тамгай долгие разговоры ни о чем. С Шоораном Маканый встречался редко, стараясь не знать, где тот бывает. «Их же любим благодарным сердцем», но лучше было бы не подозревать друг друга в величии, а просто жить, как добрые соседи.
Вот и еще год прошел. Завтра мягмар. Уже второй мягмар в стране, словно созданной для него. Впрочем, она и создана им для самого себя, а успокоившийся народ всего лишь не мешает доброму чудотворцу строить все новые и новые земли. К началу прошлого мягмара он поставил здесь всего полдюжины оройхонов, зато за этот год их выросло еще три дюжины восемь штук. Лишь когда он пробивал дорогу к братьям он сумел за год сделать больше. Новый оройхон уже не считают чудом, и об илбэче говорят безо всякого уважения, словно земли растут сами по себе, как наыс после мягмара. И это хорошо, так спокойней жить, когда ты никому не нужен. Совсем никому.
Конечно, он легко мог бы завести себе новую семью — двух или даже трех жен, но из памяти не шли слова Яавдай о том, как трудно поверить, что его тоже можно любить, и Шооран боялся даже просто смотреть на женщин. Страшно было вновь купить человека, предложив в обмен на одиночество кусок хлеба и нелюбовь. Да и труд илбэча ревниво забирал все силы, убивая даже мысль о женщинах. Шооран ухаживал за своим полем и нес службу на границе, говорил в совете и делил вместе с другими воинами землю, но вечером он уходил не к семье, а к далайну, и ночами ему снились не женщины, а огонь. Но порой случались пустые вечера и бессонные ночи, когда в памяти слышалась песня об ушедшем милом, песня, которую он так самонадеянно примерял к себе. И детский палец указывал ему в грудь, прожигая сердце, словно разогретое в нойте тавро:
— Дядя!
Тогда Шооран как за последнюю надежду хватался за суваг и спешил на вершину холма. Разбуженные звоном волосяных струн собирались к суурь-тэсэгу люди, обступали плотным кольцом, и Шоорану казалось, что он не один. Медленно перебирая струны, Шооран рассказывал о бессмертной любви красавицы Туйгай, о бродяге Мозолистая Пятка, который умел ходить по аварам, повествовал о Великой улитке — отце всех плавающих раковин, на которой покинутый мальчик Коох уплыл в далайн и унес веселье недобрых людей, оставив им одну сытость. И лишь сказку о пяти братьях Шооран никогда не рассказывал, хотя уже знал пропущенный когда-то конец этой истории.
Послушать Шоорана собиралось много народу, заглазно Шоорана называли «молодым Чаарлахом», и только Ээтгон ни разу не приходил на звон сувага. Не бывало в толпе и Маканого, но если первого гнала прочь ненависть, то второго — приязнь. Хотя, не все ли равно, по какой причине ты одинок?
Зато всегда в первом ряду виднелась махонькая фигурка Ай. Кто она такая и откуда взялась — никто не интересовался. Ай — не имя, так можно кликнуть любую маленькую девочку, когда не знаешь, как к ней обратиться, можно позвать и взрослую женщину, если ты богат, знатен и привык наступать на чужую гордость. К Ай так обращались все. Даже ничего не зная о ней, можно было понять, что она родилась на мокром, но почему-то не умерла, а продолжала тихонько тлеть. Ростом Ай вышла с шестилетнего ребенка да и разумом недалеко ушла от этого возраста, хотя нойт успел обозначить на крошечном личике совершенно старческие морщины.
У Ай не было земли и никаких прав, да она и не смогла бы работать на земле. Даже здесь, в сытой стране Ай перебивалась чавгой. Таких как Ай вообще было решено не пускать в страну, но Шооран однажды нарушил закон и теперь был наказан привязанностью уродца, похожего на странного двуногого зверька. Если бы не Ай, всюду ковылявшая по его следам, Шооран за этот год мог бы сделать гораздо больше. Он слишком поздно обнаружил, что если сказать уродинке, что идет по делам и скоро вернется, то Ай остановится и тихонько пошлепает в обратную сторону.
Что Ай может выдать его, Шооран не опасался. Даже если бы она увидела создание оройхона, вряд ли она смогла связать чудо с его творцом. А другие, более догадливые люди ничего не узнали бы от нее, хотя бы просто потому, что один лишь Шооран знал, что Ай умеет говорить. При посторонних она не произносила ни слова.
Прокормить Ай не составило бы труда, если бы она согласилась на это. Но когда Шооран предлагал ей нормальную еду, Ай подцепляла грязным пальцем немного каши, причмокивая, жевала тонкими бесцветными губами, потом трясла головой и убегала собирать чавгу. Зато порой она сама подходила к Шоорану, произносила скрипучим голоском:
— Я ва-зьму хле-еба… — и, сорвав несколько гроздьев хлебной травы, исчезала. А на следующий день потчевала Шоорана горькой, замешанной на чавге кашей.
Так шла жизнь. Целый год.
На третий день мягмара — всеобщий день рождения — Шооран охранял границу. В этот день семьи стараются не отпускать из дому именинников-мужчин, и службу в основном несут неженатые. Так Шооран попал в отряд, которым командовал Маканый.
Обычно такие случайные встречи проходили радостно. Приятели болтали, делились незначащими воспоминаниями, рецептами холостяцкой жизни и молчали о главном. Но сегодня Маканый был не в духе. Он отмалчивался и часто вздыхал, отчего пластырь на щеке вздувался пузырем.
Шооран, не выдержав, спросил, что случилось.
— Жубы болят, — ответил Маканый.
— Так они у тебя давно в далайне, — попытался поддержать разговор Шооран.
— Вот в далайне и болят.
В конце концов Шооран отступился от Маканого и, устроившись возле костяной баррикады, стал смотреть в дымное марево мертвой полосы. Теперь в мире оставалось совсем мало мертвых болот, Шооран позаботился об этом в первую очередь, так что и от царства вана, и от добрых братьев государство изгоев отделяло лишь по одному непроходимому оройхону. А вся западная часть далайна, еще недавно самая большая, превратилась в два узких, шириной в один оройхон, залива, отделяющих страну изгоев от старых земель. Ёроол-Гуй не заплывал в эти шхеры, но тем страшнее он свирепствовал на открытом побережье.
Заливы и крошечные кусочки огненных болот Шооран сохранял специально, чтобы не разжечь еще одну войну и не погубить не успевшее окрепнуть государство изгоев.
Мягмар — время, когда особенно тяжело пересекать огненные болота, но даже в это время к засекам прорывались люди, бегущие в счастливую страну. Они шли, хотя знали, что здесь больше нет свободных земель, и скорее всего их просто не пропустят через границу. Гнать прочь неудачников — именно это и должен был делать Шооран.
В дыму замаячила тень, вскоре Шооран различил фигуру с трудом бредущую узкой тропой между огнем и горой еще не вполне издохших тварей. Лица идущего было не видно под слоем намотанных тряпок, фигура скособочилась от завернутой в жанч ноши, но все же что-то заставило Шоорана, задохнувшись от предчувствия, спрыгнуть с баррикады навстречу пришельцу. Секунду они стояли друг напротив друга с укутанными лицами и глазами, спрятанными в чешуе, в надвинутых капюшонах, позволяющих не узнать друг друга. Потом Яавдай глухо произнесла:
— Пропустите нас. Если надо — я согласна быть сушильщиком. Я знаю это ремесло.
Это была ложь, а вернее — полуправда. Шооран успел заметить, что на правой руке Яавдай не осталось ни одного пальца, и, значит, она соглашалась, если потребуется, всего-лишь умереть возле авара.
Шооран молча помог Яавдай перелезть через заграждения, махнул рукой, чтобы она уходила дальше от дыма. Ему казалось, что он слышит, как хрипит, задыхаясь, укутанная в материнский жанч девочка.
Сам Шооран остался у заграждения, чтобы не видеть, как Яавдай станет разворачивать дочь. Маканый подошел к Шоорану.
— Жачем ты их пропуштил? — спросил он. — Их вше равно будет негде пошелить.
— Это она, — сказал Шооран. — Та женщина, которую я искал, когда мы с тобой встретились в первый раз.
— Жначит, нашел.
— Нет.
Шооран помолчал, собираясь с мыслями, и сказал, словно отдавая приказание, словно не он Маканому, а Маканый подчинялся ему:
— Посели их на моей земле, только пусть они не знают этого. И пусть они не гонят Ай, она не объест их. А мне придется уходить. Подержи их здесь с полчаса, девочку покорми, а я сбегаю домой, заберу кое-что и уйду. Видишь, как вышло. Но это хорошо. Я не пропаду, а они бы пропали. Спасибо тебе. И прощай.
— Подожди, — прошамкал Маканый. — Тебе не обяжательно уходить. Я ведь понимаю, почему это. Подожди, утряшетша…
— Нет, — сказал Шооран.
— Ну, как жнаеш, — согласился Маканый. — Я шделаю по-твоему. И ты тоже прошшай.
Шооран бегом вернулся к дому, в несколько минут собрался, взяв одежду, оружие, на день еды. Потрепал по голове Ай (бледная кожа просвечивала сквозь жидкие волосенки), подавив стыд, выдавил условную фразу:
— Я ухожу по делам, но скоро вернусь, — и быстро ушел.
Пробираясь краем мокрого оройхона он увидел, как по поребрику с важным видом шагает Маканый с Бутай на руках, а следом идет Яавдай. Покалеченную руку она прятала в пройме жанча, и Шооран увидел лишь лицо, густо испещренное точками от сгоревшего харваха.
Шооран проводил их взглядом и, когда они скрылись, пошел дальше уже не прячась и не останавливаясь.
Ну, вот и все. Переделаны дела, розданы долги. Хотя, у него никогда не было долгов — сначала никто не давал, потом он сам не брал. И все же, долги отданы. Даже на границе он отстоял свой срок до последней минуты, не убежал как Шооран на час раньше. А потом пошел и выполнил просьбу Шоорана — поселил женщину с ребенком на освободившейся земле. Сначала хотел на выбор предложить им два участка, но потом решил, что Шоорану будет приятнее, если сушильщицу поселят на его земле. Любит Шооран сушильщиков… хотя это как раз понятно — память матери. А может быть, это и в самом деле та женщина, девчонка-то словно слита с Шоорана, родство не скроешь. Но тогда получается, что женщина появилась в тот самый день и чуть ли не в тот час, когда Шооран решил бежать. Хотя, не все ли равно, отчего бежит Шооран? Даже если он не знает о вчерашних событиях, все равно ничего не меняется.
Вчера к Маканому пришел гонец с северной границы. То есть, конечно, не гонец, кто такой Маканый, чтобы посылать к нему гонцов? Прибежал просто «свой человек», сидящий на северной границе на случай всяческих неожиданностей. На этот раз неожиданность была страшной, хотя посланник думал, что сообщает рядовое, хотя и неприятное известие. Цэрэги добрых братьев попытались проникнуть в страну. Затея была лишена всякого смысла: первая настоящая земля лежала в четырех оройхонах от границы, а до этого тянулась лишь сухая полоса, легкопроходимая, но почти незаселенная, не имеющая для грабителей никакой ценности. Зато остановить здесь врагов, даже если бы они прорвались через границу, можно было дюжину дюжин раз. Но в эту попытку цэрэги не дошли даже к сухой полосе. Напоролись на ухэры, когда-то для них и делавшиеся, и удрали, потеряв пять человек. А у защитников погиб всего один. Этого одного звали Куюг.
Угрюмый каторжник и на новом месте продолжал жить наособицу. Он не обзавелся семьей, не стал получать землю и, вообще, если бы не палатка, стоящая на сухой полосе в опасной близости от аваров, можно было бы сказать, что и в стране изгоев есть свой изгой. Время от времени Куюг переселялся на один из цветущих оройхонов в палатку какой-нибудь одинокой женщины, жил там неделю, а то и месяц, работал на поле, поправлял хозяйство, сам округлялся от ласковой жизни и сытных харчей, а потом, не сказав ни слова, беспричинно уходил в тот самый день, когда случайная жена начинала думать, что одиночество кончилось.
Единственное, к чему Куюг относился ответственно, были дежурства на границе. Стоя на самой кромке огненного болота, Куюг вглядывался в задымленное пространство, и, если там появлялись фигуры с копьями, лицо Куюга озарялось радостью, и два тяжелых, из подлинного камня, кистеня начинали с гудением вращаться на длинных ремнях. Цэрэги отходили, не приняв боя, и даже пальнуть им вдогонку Куюг не имел права, потому что в счастливой стране никто не хотел быть сушильщиком, и харваха не хватало. В конце концов добрые братья решили, что ухэры вовсе не заряжены, и поперли прямиком. Троих убило выстрелом, двоим расколол головы Куюг, нетерпеливо выскочивший навстречу врагу.
Но даже имея два кистеня, нельзя сражаться в одиночку, особенно, если в руках противника точно такое же оружие.
Товарищи вынесли на сухое убитого Куюга, потом молодой воин побежал докладывать Суваргу о нападении, а вернее о том, что пришлось стрелять. Посланный не поленился пробежать пару лишних оройхонов, чтобы рассказать обо всем Маканому. Так Маканый узнал, что из бывших чудотворцев в живых осталось двое.
Любой человек, вздумавший искать илбэча, должен был бы выбирать одного из четверых: Маканого, Шоорана, Куюга или исчезнувшего Коайхана. Каждый из них был странным человеком и вполне мог оказаться илбэчем. Шоорану и Куюгу приходилось выбирать из трех: они верили, что Коайхан жив и где-то прячется. У Маканого оставалось два варианта. И если завтра на побережье родится новая земля, то выбирать будет уже не из кого — Маканый будет знать, а это смерть для илбэча. А если илбэч погиб вчера в сражении, то стоит ли тогда жить?
…их же любим благодарным сердцем…
Полный день Маканый провел рядом с Шоораном. Разговаривать, шутить было невмоготу, и Маканый подавлено молчал, но далеко не отходил, присматривался, думал и старался понять. Хотя, что здесь особенно понимать? Сначала Шооран был спокоен, он явно ничего не знал — и вдруг вскинулся бежать. Вряд ли это из-за женщины. Если она ему опасна, он легко мог прогнать ее на верную смерть. А если нет, то зачем бежать?
Маканый вздохнул потер пальцем лоб. Не о том он сейчас думает. Сейчас вообще не надо думать, чтобы ненароком не раскрыть тайну. Сейчас, пока тайна еще прикрыта, надо действовать. Надо успеть уничтожить человека, который стал слишком опасен для возможного илбэча.
Когда-то, за дерзкие грабежи его макали три раза, да и то старший брат ласково объяснял, что наказывают его не за воровство, а за то, что переоделся духом шавара. Тогда он потерял имя, даже для себя самого стал Маканым. Второй раз преступление было более серьезное. Тайничок с кое-какими вещичками и жратвой был квалифицирован как подрыв основ государства. Так, во всяком случае, объявили собравшимся поглазеть на макание. Макали шесть раз. От дюжины, полагавшейся за попытку спорить с начальством, он счастливо уклонился. А теперь четвертое преступление, самое страшное — знать. Он еще не совершил его, но одна лишь возможность подобного требует возмездия. Илбэч, если конечно он жив, должен жить спокойно.
Торопиться некуда, вряд ли сегодня в далайне что-то изменится, но и задерживаться — зачем? Чтобы сжамкать еще одну миску каши? Дела переделаны, женщину он отвел к палатке, представил соседям, показал поле, познакомил с Ай. Дурочка взглянула исподлобья и убежала куда-то, должно быть, в нарушение приказа, шастать по мокрому. Сушильщица вне себя от счастья бормотала какие-то слова. Потом села кормить ребенка. Трудно ей будет управляться с одной рукой, ну да как-нибудь… Кому есть для чего жить — тот справится.
Маканый зашел к себе, собрался. Надел башмаки (у него теперь прекрасные башмаки!), хитиновые поножи и панцирь, глухой шлем. Взял связку соломенных факелов, два гарпуна, нож. Есть не стал, отбитое нутро плохо принимало пищу, так зачем мучить его напоследок? Натянул толстые рукавицы и пошел. Шел не торопясь и к шавару добрался под вечер. Хотя, не все ли равно? Внутри всегда ночь.
Он зажег просмоленный соломенный жгут и пригнувшись шагнул в пасть шавара. Вокруг ног сомкнулась жижа, кто-то заскреб зубами по поножам. Маканый ткнул гарпуном, выдернул из плеснувшего нойта жирха. Вот и первая добыча — стряхнул с острия многоногую тварь и пошел дальше. Паутинки зоггов налипали на прозрачный щиток, мешая смотреть, и потому факел он нес перед собой, чтобы паутина сгорала.
Сначала пол поднимался, и он почти вышел на твердое. Вспугнул семейство тукк, чавкавших над грудой слизи — видно и в шаваре что-то растет — не останавливаясь пошел дальше. Светлое пятно входа давно исчезло из виду, факел догорел и пришлось зажечь новый. Пол пошел под уклон, нойт колыхался уже выше колен, но охотничья одежда берегла тело.
Коридор еще раз свернул, впереди открылся обширный зал. Он был высок, даже вытянувшись во весь рост не удавалось достать потолка, в котором светлели бойницы окон. Как тут будет хорошо, когда этот оройхон станет сухим! Но для этого надо, чтобы илбэч жил.
По смоляной поверхности нойта пробежало волнение, в воздухе появились осязательные усы, верхняя пара клешней, потом дрожащие на тонких стеблях глаза. С минуту гвааранз рассматривал человека, и человек стоял неподвижно, подняв руку с гарпуном и с ужасом думая, что он будет делать, если вдруг ему угораздит убить зверя. Потом сказал:
— Ну иди же. Я жду.
Сухо клацнув всеми четырьмя клешнями, гвааранз двинулся вперед.
У сытого человека душа жиром заплывает.
Во времена великого Вана во всем мире оставался один изгой — сам Ван. Любой человек имел землю, каждый жил на сухом, но илбэч должен строить, ему некогда молотить хлеб и ждать, пока забродит каша. Так и получалось, что все ели сладкие лепешки, а Ван — чавгу. Недаром говорится: нельзя повидать далайн, не замочив ног. Ноги Вана не просыхали.
Счастливая жизнь, когда у каждого было все, длилась три дюжины лет, и люди считали, что она будет такой всегда. И никто не думал, что Ван стал стар, и ему трудно ходить. Но больше старости и болезней терзала Вана обида, что он, сделавший мир счастливым, остался несчастен.
Однажды Ван вышел на сухое и сел на поребрике. Люди собрались вокруг и стали смотреть на грязного старика.
— Это изгой, — сказал один.
Читать бесплатно другие книги:
