Ты не виноват Нивен Дженнифер

Вайолет

151 день до окончания школы

Утро понедельника. Первый урок

Все только и говорят о последней заметке в «Бартлетт дерт», нашей школьной газете, которая не только занимает целый сайт в сети, но, кажется, превзошла весь Интернет по размаху своих сплетен. «Старшеклассница героически спасает своего сумасшедшего одноклассника, не дав ему спрыгнуть с колокольни». Наши фамилии не упоминаются, зато есть моя фотография с кривой челкой и перепуганными глазами за стеклами очков Элеоноры. Я выгляжу, как на фото «до» в проекте по изменению внешности. Здесь же присутствует и фотография Теодора Финча.

Джордан Грипенвальдт, редактор нашей школьной газеты, тихо, с нотками отвращения читает статью своим подружкам Алекс и Присцилле. Время от времени они поглядывают в мою сторону и качают головами. Но это относится не ко мне, а к этому примеру неудачной подачи материала.

Это неплохие девчонки, они все хорошо понимают. Вот с кем мне надо было дружить, а не с Амандой. Еще год назад я бы уже обсуждала с ними все важные темы и поместила бы в Интернете написанный мной материал о школьных сплетнях и пересудах. Но вместо этого я забираю свою сумку и, сказавшись больной (якобы меня замучили колики), отпрашиваюсь у учителя. Потом я спокойно миную кабинет медсестры и решительно поднимаюсь на последний этаж. Здесь я мгновенно открываю замок двери, ведущей на колокольню. Но дохожу только до лестницы, присаживаюсь на ступеньки и в свете мобильника читаю сразу две главы подряд из «Грозового Перевала». Я разочаровалась в Энн Бронте и решила, что для меня теперь существует только непокорная Эмили, сердитая на весь свет.

«Если все прочее сгинет, а он останется – я еще не исчезну из бытия; если же все прочее останется, но не станет его, вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое, и я уже не буду больше ее частью»[2].

– Я уже не буду больше ее частью, – вслух произношу я, ни к кому конкретно не обращаясь. – Это ты точно подметила.

Финч

9-й день

К утру понедельника мне становится ясно, что Финча восьмидесятых придется забыть. Во-первых, его фото в «Бартлетт дерт» не самое удачное. Он выглядит слишком расслабленным и здоровым, подозреваю, потому что не курит и не ест мясо животных. Во-вторых, мне он не кажется подходящим парнем. Он из тех, кто отлично ладит с учителями и прекрасно выступает на поп-викторинах. Он, может быть, ловко справляется с маминым автомобилем, но вот что касается девчонок, тут у него одни проколы. Самое главное, что с Вайолет Марки у него вообще никогда ничего не получится.

Вместо третьего урока я отправляюсь в «Гудуилл», где меня уже поджидает Чарли. Магазин расположен возле железнодорожного вокзала, где раньше были пустыри да старые заброшенные и сожженные фабрики с исписанными граффити остатками стен. Но теперь эту зону облагородили и полностью изменили прежний облик, покрасив заново.

Чарли прихватил с собой Бренду как консультанта по моде, хотя предметы ее гардероба никогда не сочетаются. Она, конечно, клянется, что одевается так специально. Пока Чарли щебечет о чем-то с одной из продавщиц, Брен вместе со мной переходит от полки к полке и зевает от скуки. Потом без особого энтузиазма просматривает кожаные куртки.

– А что именно мы пытаемся тут отыскать?

– Мне надо поменять имидж. – Она снова зевает и даже не прикрывает рот рукой, так что мне становятся видны все пломбы в ее зубах.

– Поздно легла?

Она широко улыбается, растягивая ярко-розовые губы.

– Аманда Монк устраивала вечеринку в субботу. Я была с Гейбом Ромеро.

Ромеро известен не только тем, что он бойфренд Аманды, но еще и тем, что он самый известный ловелас в нашей школе. По каким-то непонятным причинам Брен вот уже второй год бегает за ним.

– А он об этом вспомнит?

Улыбка сползает с ее лица.

– Он, конечно, здорово нализался, но я оставила один вот такой у него в кармане. – Она поднимает руку, растопыривает пальцы и красноречиво шевелит ими. Я сразу замечаю, что на одном из них не хватает длинного голубого накладного ногтя. – И еще колечко для носа. Так, на всякий случай.

– Ты сегодня как-то по-другому выглядишь.

– Это остатки настроения. Ну-с… – Она, похоже, окончательно пробуждается, хлопает в ладоши и начинает хищно потирать руки, как безумный ученый, готовящийся к своим экспериментам. – Так что же мы все-таки ищем?

– Сам не знаю. Что-нибудь не очень помпезное, но все же немного сексуальное. Со стилем восьмидесятых покончено.

Она хмурится:

– Неужели тут замешана девчонка? Как ее зовут? Небось тощая как скелет?

– Вайолет Марки. Только она совсем не тощая, у нее имеются бедра.

– И еще очень сладкая попка. – К нам присоединяется Чарли.

– Не может быть. – Брен так отчаянно мотает головой, что со стороны может показаться, будто у нее начался приступ. – Неужели ты выбираешь прикид, чтобы угодить девчонке? Ты должен одеваться так, как нравится тебе. Если ты не понравишься ей таким, какой ты есть, значит, она тебе вообще не нужна. – Все это было бы замечательно, если бы я точно знал сам, какой я есть. Она тем временем продолжает: – Это та девчонка, у которой свой блог, та самая, которая нравится Джемме Стерлинг? Та самая, которая спасла от смерти своего «сумасшедшего одноклассника»? Ну так трахни ее вместе с ее тощей задницей. – Брен ненавидит всех девушек, которые носят одежду меньше сорок восьмого размера.

Она продолжает что-то тараторить насчет Вайолет, потом насчет Джеммы Стерлинг, затем плавно переходит на «Бартлетт дерт». Я упрямо молчу. Мне почему-то не хочется, чтобы Брен или Чарли обсуждали Вайолет. Она нужна мне самому. Это как в то Рождество, когда мне было восемь. Тогда праздники казались волшебными. Мне подарили первую гитару. И я назвал ее «Проход запрещен», чтобы дать понять – трогать ее позволено только мне.

Наконец, мне становится понятно, что выбора не остается, и я должен как-то прервать Брен:

– Она попала в жуткую катастрофу в прошлом году в апреле вместе со своей сестрой. Помнишь, когда машина сорвалась с моста?

– Боже мой! Так это была она?

– И ее старшая сестра.

– Вот черт! – Брен ощупывает свой подбородок и стучит по нему пальцем. – Послушай, может быть, тебе стоит подстраховаться? – Голос у нее становится более мягким. – Вспомни Райана Кросса. Как он одевается? Надо было пойти в «Олд нэви» или «Американ игл», а еще лучше – точно! – «Аберкромби» в Дейтоне.

– Но я уже пробовал восьмидесятые.

– А современный стиль еще нет.

– Она на него не клюнет, – уверенно произносит Чарли, обращаясь к Бренде. – И не важно, во что он оденется. Только без обид, старик.

– А я и не думал обижаться. И пошел этот Райан Кросс на… – Я впервые в жизни громко и отчетливо произношу то слово, куда именно посылаю Кросса. Внутри у меня рождается чувство свободы, и мне хочется начать бегать по магазину. – Пошел он на…. – Я тут же прихожу к выводу, что новый Финч будет ругаться, как хочет и когда хочет. Это такой Финч, который может встать на крышу высокого здания и думать о том, чтобы спрыгнуть с него только потому, что его ничто не пугает. Он самый настоящий раздолбай.

– В таком случае – вот. – Чарли срывает с вешалки куртку и поднимает ее над головой. Она тоже выглядит по-раздолбайски. Кожаная, потертая. Такое впечатление, что ее мог носить Кит Ричардс в молодости.

Похоже, это самая крутая куртка из тех, что я видел в своей жизни. Я надеваю ее, и Брен вздыхает, потом уходит куда-то и неспешно возвращается, неся в руке пару огромных черных сапог в стиле «Битлз».

– Самый большой размер, который только бывает, но, наверное, к пятнице они уже станут тебе маловаты.

К обеду я стараюсь вжиться в образ Финча-раздолбая. Главное, что он, похоже, нравится девчонкам. В школьном коридоре меня встречает какая-то малявка и вежливо спрашивает, не может ли она мне чем-то помочь. Наверное, она только что переехала сюда и в нашей школе – новенькая, потому что и понятия не имеет, кто я такой. Она интересуется, не из Лондона ли я, я приветствую ее, соглашаюсь с ее предположением и тут же выдаю с настоящим (как мне кажется) лондонским акцентом «сосиски и пюре». Девчонка хихикает, поправляет прическу и провожает в столовую.

Так как в нашей школе учится около трех тысяч ребят, для того, чтобы в столовой никто не толкался, нас поделили на три смены. Поэтому Бренда решила прогулять урок, чтобы поесть вместе со мной и Чарли. Я приветствую их новыми словечками, которыми, как мне кажется, обмениваются между собой лондонские подростки. Сюда входят грубые ругательства и прочая фигня. Брен удивленно моргает, переводя взгляд с меня на Чарли и обратно. Потом она обращается к Чарли:

– Скажи хоть ты ему, что на британца он никак не катит.

Но мой верный друг упрямо молчит и лишь неопределенно пожимает плечами.

Остальную часть обеда я рассказываю им о своих любимых местах в родном городе, то есть, другими словами, я просто перечисляю магазины, где продают пластинки, которые я постоянно посещаю и где просаживаю час за часом. Потом я перехожу к описанию своей ирландской подружки Фионы, настоящей стервы, но при этом очень сексуальной, не забываю поведать им и о своих лучших друзьях – Тэму и Нэтцу. К концу обеда получается, что я успел во всех деталях создать новую вселенную. Я даже вижу ее. Перед моим мысленным взором возникает комната, которую мы снимаем пополам с Фионой. На стене плакаты «Секс пистолс» и «Джой дивижн», я покуриваю косяки, а дым выдыхаю в открытое окошко. По вечерам я играю в нескольких барах, а иногда записываю новую песню на студии «Эбби-роуд», где рождаются все мои диски. Когда звенит звонок на урок и Чарли опускает меня на землю фразой «Пошли, ушлепок», я уже начинаю тосковать по Лондону – по своему вымышленному Лондону.

Конечно, сэр, я уже иду.

Двигаясь по школьному коридору, я понимаю, что сам не могу заранее сказать, на что способен этот британец Финч. Он может захватить школу, город, да весь мир, в конце концов. Это будет мир сострадания и сочувствия, где сосед полюбит соседа, а ученик ученика. Ну, или, по крайней мере, ученики начнут относиться друг к другу с чувством уважения. Там не будет ни осуждений, ни жестокости. Никаких обидных прозвищ. Их больше попросту не будет. Никогда.

К тому времени как я добрался до кабинета географии, я и сам почти поверил в то, что такой мир уже существует, поэтому постарался как можно глубже проникнуться выбранным мною образом. Пока не замечаю Райана Кросса, всего такого в золоте, плавно текущего. Он положил руку на спинку стула Вайолет, как будто он здесь бесспорный хозяин и властелин. Он улыбается ей и что-то говорит, и она улыбается в ответ. При этом рот ее закрыт, серо-зеленые глаза очень серьезны, и это хорошо заметно сквозь стекла очков. Я становлюсь прежним Теодором Финчем, рожденным в Индиане, обутым в поношенные сапоги. Такие парни, как Райан Кросс, сразу напоминают тебе, кто ты такой есть на самом деле, причем даже тогда, когда ты совершенно не нуждаешься в подобных напоминаниях.

Я пытаюсь перехватить взгляд Вайолет, но она поглощена разговором с Кроссом, часто кивает ему и все так же внимательно слушает. Здесь же неподалеку устроились и Роумер, и Аманда Монк. Она пристально смотрит на меня, потом небрежно бросает:

– Ну и на кого мы так пялимся?

Эта парочка полностью загораживает мне Вайолет, и я вынужден просто смотреть на то место, где она только что находилась.

Звенит звонок, вместе с ним в кабинет входит, сопя и посвистывая, мистер Блэк. Он сразу же интересуется тем, не возникли ли у нас какие-либо вопросы относительно предстоящего проекта. Вверх поднимается море рук, и он, вызывая учеников одного за другим, разбирается в появившихся проблемах.

– Выбирайтесь из дома… и просто знакомьтесь со своим штатом. Отправляйтесь в музеи… в парки… в исторические места. Приобщайтесь… к культуре… и когда вы покинете свой штат… вы можете забрать кое-что с собой.

– Только кое-что? – осведомляюсь я, стараясь изобразить английский акцент.

Вайолет смеется. Но она смеется в полном одиночестве. Потом резко замолкает и поворачивается к стене.

Звенит звонок. Я прохожу мимо Райана Кросса и Аманды Монк и приближаюсь к Вайолет настолько, что начинаю ощущать аромат ее цветочного шампуня. Беда с этим Финчем-раздолбаем состоит еще и в том, что он ни чуточки не боится таких парней, как Райан Кросс.

– Тебе помочь? – пищит Аманда, имитируя голос первоклашки.

Я обращаюсь к Вайолет, оставив на время британский акцент:

– Пора начинать путешествия.

– Куда? – В ее глазах скользит холодок и настороженность. Она будто боится, что я утащу ее в далекие края прямо сейчас, не выжидая больше ни минуты.

– Ты была на горе Хузир?

– Нет.

– Это самое высокое место в штате.

– Я слышала об этом.

– Мне кажется, что тебе там может понравиться. Только если ты не боишься высоты. – Я задираю подбородок вверх.

Взгляд ее стекленеет, но очень скоро она снова приходит в себя, уголки губ приподнимаются, и вот уже на ее лице возникает идеальная, хотя и поддельная, улыбка.

– Нет, с этим порядок.

– Она ведь спасла тебя, и ты не стал прыгать с колокольни, верно? – спрашивает Аманда. Она машет мне телефоном, и мне удается разглядеть даже заголовок переснятой статьи из «Бартлетт дерт».

– Может быть, тебе стоит все же вернуться туда и попробовать еще разок? – бормочет Роумер.

– И пропустить такую шикарную возможность получше узнать Индиану? Нет, спасибо. – Они впиваются в меня глазами, а я смотрю только на Вайолет. – Пошли.

– Прямо сейчас?

– Лучшего момента и не найти. Уж кому, как не тебе, не знать, что нам могут гарантировать только настоящее, и не более того.

– Послушай, недоумок, а почему ты не спрашиваешь разрешения у ее бойфренда?

– Потому что Райан меня совершенно не интересует. Меня интересует только Вайолет. – Я поворачиваюсь к Райану. – Это не свидание, старик. Это проект.

– Он не мой бойфренд, – тут же говорит Вайолет, и Райан в этот момент выглядит таким обиженным, что мне почти жаль его. Просто к таким людям, как он, жалость испытывать невозможно. – Но я не могу пропустить урок.

– Почему бы и нет?

– Потому что я не нарушаю правил.

Ее тон мне понятен. «Не то, что ты», – это она имела в виду. Но я успокаиваю себя тем, что она скорее всего сказала это для окружающей нас толпы.

– Хорошо, тогда я буду ждать тебя после уроков на парковке. – Выходя из класса, я добавляю: – Приходи. Обязательно приходи.

Она прячет улыбку. Или со мной сыграло шутку воображение.

– Фрик, – чуть слышно бормочет себе под нос Аманда. В тот же миг я случайно ударяюсь локтем о дверной косяк. Чтобы мне повезло, я ударяюсь о него другим локтем тоже.

Вайолет

151 день до окончания школы

Половина четвертого, школьная парковка

Я стою на солнышке и закрываюсь ладонью от его ярких лучей. Сначала я его не увидела. Может быть, он меня не дождался и уехал один. Или я вышла не туда. Городок у нас маленький, зато школа огромная. Тут учится около трех тысяч детей, потому что средняя школа одна и нет другой на много миль вокруг. Поэтому он может быть где угодно.

Я держу рукой руль своего велика, довольно старенького, оранжевого цвета, который достался мне после Элеоноры. Она назвала его Лерой, потому что ей нравилось докладывать родителям: «Я каталась на Лерое», или: «Я немного поезжу на Лерое, ладно?»

Мимо проходит Бренда Шенк-Кравиц, грозовая туча ярко-розового цвета. За ней неторопливо шествует Чарли Донахью.

– Он вон там, – кивком указывает Бренда, после чего предостерегающе тычет в меня своим пальцем с длинным голубым накладным ногтем и добавляет: – Если ты разобьешь ему сердце, я тебя с твоей тощей задницей допинаю до Кентукки. Я серьезно говорю. Меньше всего ему сейчас надо, чтобы ты над ним посмеялась. Надеюсь, тебе все понятно?

– Понятно.

– Да, вот еще что. Мне очень жаль, что у вас случилось. Ну, с твоей сестрой.

Я смотрю туда, куда указала Бренда. Да, он там. Теодор Финч прислонился к мини-вэну, руки в карманах, как будто ему вообще некуда торопиться, и он будет меня ждать тут до скончания века. Мне вспоминаются строчки из «Волн» Вирджинии Вулф: «Бледный, темноволосый, он идет ко мне, меланхоличный романтик. А я игривая и плавная, и еще капризная, потому что он меланхоличный, и еще он романтик. Он уже здесь…»

Я подкатываю велик поближе к нему. Его темные волосы спутались, на голове полный беспорядок, как будто он только что с пляжа – вот только в Бартлетте пляжей нет. Его шевелюра отливает в солнечных лучах черно-синим. А кожа у него просто белоснежная, настолько, что проглядывают голубые вены на руках.

Он открывает для меня дверцу машины со словами:

– Только после вас.

– Я же говорила тебе, что никаких автомобилей не будет.

– А я забыл про велосипед, придется отправиться за ним ко мне домой.

– В таком случае я поеду за тобой следом.

Он едет медленнее, чем нужно, но через десять минут мы уже оказываемся возле его дома. Это двухэтажное кирпичное здание, выстроенное в колониальном стиле, под окнами которого высажены кустарники. Ставни в доме черные, а входная дверь выкрашена в красный цвет. Такой же красный почтовый ящик с надписью «Финч» висит неподалеку. Я жду у ворот, пока он в гараже ищет свой велосипед. Наконец, он победно демонстрирует его, подняв высоко над головой, и я не могу не восхититься красотой и силой его мускулатуры.

– Можешь свою сумку оставить у меня в комнате, – заявляет он, одновременно вытирая пыль с седла рукавом рубашки.

– Но у меня тут важные вещи… – Я захватила книгу по истории Индианы, которую разыскала в библиотеке после уроков, а еще разные пластиковые стаканчики – это подарок одной из наших буфетчиц. Их я прихватила для сбора наших будущих сувениров, если такие отыщутся в путешествии.

– Проходи, все продумано. – Он отпирает дверь и держит ее открытой, пока я не прохожу в дом. Внутри как будто самое обыкновенное жилье, во всяком случае, я ожидала чего-то другого от того места, где обитает Теодор Финч. Я послушно следую за ним наверх. На стенах развешаны фотографии в рамках, в основном школьные. И на всех изображен Финч. Вот Финч еще в детском саду. Причем каждый год он выглядит по-разному, и причина не только в том, что он взрослеет годами. Он взрослеет духовно, развивается как личность. Вот на этом снимке Финч-клоун для всего класса. Здесь – Финч стеснительный, ему все время неловко за себя. А здесь дерзкий Финч. А вот и Финч-качок. В конце коридора я вижу дверь, которую он небрежно открывает ударом ноги.

Стены в его комнате темно-красные, все остальное – черное… письменный стол, стул, книжный шкаф, покрывало на кровати, гитары. Одна стена целиком покрыта фотографиями, записками, салфетками и обрывками бумаги. Другую стену украшают концертные плакаты и большая черно-белая фотография самого Финча с гитарой, выступающего на сцене.

Я подхожу к стене с записками и спрашиваю:

– Что это?

– Задумки, – поясняет он. – Песни, мысли. Видения. – Он кидает мою сумку на свою кровать и начинает что-то искать в ящике стола.

Большинство записей напоминает обрывки каких-то высказываний, тут есть и отдельные слова, и словосочетания. По отдельности они ничего не означают. Например: «ночные цветы». «Я делаю это так, как будто все реально». «Давай упадем». «Это чисто мое решение». «Обелиск». «А сегодня для этого хороший день?»

«Для чего должен быть хороший день?» – так и хочется узнать мне, но вместо этого я почему-то спрашиваю:

– Обелиск?

– Это мое любимое слово.

– Правда?

– По крайней мере, одно из них. Ты только посмотри на него. – Я смотрю, а он продолжает: – Он стоит прямой, вертикально взмывая ввысь. Какое мощное, могучее слово! Оно уникальное, оригинальное. В нем есть и некая уловка, потому что оно звучит вовсе не так, как, может показаться, оно должно было бы при этом выглядеть. Это слово удивляет и заставляет подумать: «Ах, вот оно как получается! Что ж, хорошо, пусть так». Оно требует уважения, но само по себе неброское. Не такое, как, например, монумент или башня. – Он трясет головой. – Это наглецы с претензиями…

Я ничего ему не говорю, потому что всегда любила слова. И не только любила, но и умела управлять ими, располагая в нужном порядке. Наверное, поэтому я готова защищать их все, особенно хорошие. Однако теперь все они, и хорошие и не очень, только сердят и раздражают меня.

– А ты раньше слышала фразу про баранов, к которым надо возвращаться?

– Нет, только когда мистер Блэк произнес ее.

Он наклоняется над столом, отрывает от листа половинку и что-то записывает на бумаге, после чего прикрепляет листок к стене.

Мы выходим на улицу, я сразу же забираюсь на Лероя, одной ногой стоя на земле. Теодор Финч надевает на спину рюкзак. При этом рубашка у него немного задирается наверх, живот оголяется, и я вижу жуткий красный шрам, идущий через все туловище.

Я сдвигаю очки Элеоноры на лоб.

– Откуда у тебя такой шрам?

– Сам нарисовал. По своему опыту знаю, что шрамы девчонкам нравятся больше, чем татуировки. – Он вскакивает на свой велик, но, сидя на седле, ноги держит на земле, причем обе. – А ты после катастрофы вообще в автомобиль садилась?

– Нет.

– Это был бы своеобразный рекорд. С тех пор прошло – сколько? Восемь месяцев или уже девять? И как же ты теперь добираешься до школы?

– На велосипеде или пешком. Да мы не очень далеко живем.

– А если идет дождь или снег?

– Все равно или на велосипеде, или пешком.

– Значит, тебе страшно водить машину, но при этом ты не побоялась забраться на колокольню?

– Я поеду домой.

Он смеется и держит мой велик, чтобы я не смогла сдвинуться с места.

– Больше я эту тему поднимать не буду.

– Я тебе не верю.

– Послушай, ты уже здесь, мы подписались на этот проект. И вот что я думаю: чем быстрее мы доберемся до горы Хузир, тем быстрее ты решишь все свои проблемы.

Мы едем мимо одного кукурузного поля за другим. Гора Хузир расположена в одиннадцати километрах от города, поэтому путь нам предстоит не очень долгий. Сегодня день выдался довольно холодный, но ясный, в общем, погода отличная для путешествия на свежем воздухе. Я закрываю глаза и обращаю лицо к небу. Это от прежней Вайолет, той самой, которая была раньше. Нормальной девочки-подростка. Может быть, даже ничем и не примечательной.

Финч едет рядом со мной.

– А знаешь, почему мне нравится езда? Я обожаю ощущать движение вперед, некий импульс и осознание собственной силы. Будто ты можешь отправиться куда угодно, в любую точку планеты.

Я открываю глаза и начинаю хмуриться.

– Но мы сейчас не на машине.

– Ты это мне рассказываешь? – Он начинает выписывать на дороге восьмерки, потом объезжается вокруг меня несколько раз и снова пристраивается рядом. – Я удивлен тем, что на тебе нет шлема и ты не носишь доспехи наподобие рыцарских для большей безопасности. А вдруг начнется апокалипсис, и все, кроме тебя, превратятся в зомби, и единственным способом спастись была бы необходимость убраться подальше из этого города? При этом ни самолеты не летают, ни поезда не ходят. Метро тоже, сама понимаешь, не работает. Вообще весь общественный транспорт не функционирует. На велосипеде очень опасно, ты открыта и уязвима. Тогда что?

– Откуда мне известно, что за пределами города безопасно?

– Апокалипсис настиг только Бартлетт.

– Это точная информация?

– Проверенная. Правительство подтвердило.

Я не отвечаю.

Он выписывает вокруг меня очередную восьмерку.

– Куда бы ты отправилась, если бы можно было выбрать любое место?

– Апокалипсис распространяется в другие города?

– Нет.

«Наверное, в Нью-Йорк», – думаю я, но говорю совсем другое:

– Назад в Калифорнию. – При этом я имею в виду ту Калифорнию, какой она была четыре года назад, до того, как мы переехали сюда и когда я ходила в девятый класс.

– Но ты там уже была. Неужели тебе не хочется посетить такие места, где ты никогда не бывала? – Теперь он едет, управляя только ногами, ладони засунуты под мышки.

– Там тепло и нет снега. – Я ненавижу снег и буду всегда его ненавидеть. И тут я словно слышу голоса и миссис Кресни, и родителей – будто они просят меня попробовать, сделать еще одну попытку. Тогда я говорю: – Я могу поехать учиться в Аргентину или Сингапур. Я буду пробовать поступить куда-нибудь подальше, чтобы расстояние составляло не меньше двух тысяч километров. – Мысленно я добавляю: «И чтобы снега там за год выпадало, самое большее, на пару сантиметров, вот почему Нью-Йорк мне не подходит». – Впрочем, я могу остаться и тут. Я еще не решила.

– А тебе не хочется узнать, куда бы отправился я, если бы у меня была возможность выбора?

В общем-то не очень, если честно.

– Ну и куда бы ты отправился, будь у тебя такой выбор? – спрашиваю я, и это звучит более ядовито, чем я хотела.

Он наклоняется над рулем своего велика и, заглядывая мне в глаза, произносит:

– Я бы поехал на гору Хузир с красивой девушкой.

Мы проезжаем небольшую рощицу, оставляя ее в стороне. По другую сторону дороги открываются обширные фермерские угодья, чуть припорошенные снегом.

– Мне кажется, теперь нам надо вон туда, вниз, – говорит Финч.

Мы пересекаем дорогу и сворачиваем на короткую, всего в несколько метров, тропинку. У меня уже начинают болеть ноги от долгой езды. И как ни странно, я запыхалась.

В поле резвятся дети, качаясь на старом заборе взад-вперед. Завидев нас, они замирают.

– Вам надо проехать еще немного вперед, – говорит нам мальчишка. – Сюда люди со всего мира приезжают, чтобы увидеть это. Вы у нас тут не первые.

– Там раньше был бумажный указатель, – добавляет одна из девочек. Голос у нее звучит устало, словно ей уже надоело рассказывать туристам о местных достопримечательностях.

Финч включает австралийский акцент и произносит:

– Мы из города Перт, и проделали такой путь только для того, чтобы полюбоваться самой высокой точкой в Индиане. Ничего, если мы все же взберемся на эту вершину?

Они не спрашивают нас, где же находится этот Перт, а лишь неопределенно пожимают плечами.

Мы сворачиваем в рощицу бурых зимних деревьев, отводя ветви от лица. Очень скоро мы оказываемся на тропинке и продолжаем путь, все так же пешком, но уже не рядом, а друг за другом. Финч впереди, и я теперь больше обращаю внимание не на дорогу и не пейзажи вокруг, а на то, как блестят его волосы, какая у него легкая походка, как плавно он передвигается.

И вдруг перед нами предстает туристическая площадка для пикника. Под раскидистым деревом стоит уютная скамеечка, рядом с ней такой же круглый деревянный столик. Справа виден указатель – «Наивысшая точка Индианы, гора Хузир, высота 383 метра над уровнем моря».

Рядом отметка – деревянный колышек, торчащий из земли среди груды камней.

– И это все? – не выдерживаю я.

Некая высокая точка. Но она восхищения не вызывает. Впрочем, а я сама что ожидала тут увидеть?

Он берет меня за руку и привлекает к себе, так что теперь мы вместе стоим на камнях, стараясь удержать равновесие на крошечной горке, маленьком холмике, сложенном из гальки.

В этот момент я касаюсь его кожи, и вот теперь испытываю самое настоящее потрясение.

Я пытаюсь убедить себя в том, что это логичная реакция организма на физический контакт с лицом, к которому ты не успела привыкнуть. Но так же неожиданно этот электрический ток распространяется по всей руке, а Финч в это время трет мою ладонь большим пальцем руки, отчего ток начинает поступать во все остальные части тела. Ой!

– И что мы по этому поводу думаем? – интересуется он, не забывая про свой австралийский акцент. Ладонь у него твердая и теплая и, несмотря на ее огромный размер, идеально подходит к моей ладони.