Ты не виноват Нивен Дженнифер
– Если учесть, что мы приехали из Перта? – Я пытаюсь избавиться от электрических разрядов, но у меня это плохо получается. Я стараюсь этого не показывать, иначе он никогда не отпустит мою руку.
– А если мы вообще из Москвы? – У него получается и отличный русский акцент.
– Мы рассердились не на шутку.
Потом он добавляет уже без акцента:
– Не настолько, насколько сердятся люди, приезжающие в Сэнд-Хилл, вторую по высоте точку в Индиане. Она всего-то триста двадцать пять метров над уровнем моря, и там нет такого замечательного столика со скамейкой, где можно было устроить пикник по поводу восхождения.
– Но если там только второе место, то и праздновать нечего.
– Точно подмечено. Я вообще считаю, что там нечего смотреть. Особенно после того, как ты успел побывать на горе Хузир. – Он улыбается мне, и впервые я замечаю, что у него ярко-ярко голубые глаза, как чистое небо. – По крайней мере, я чувствую себя именно так, когда стою рядом с тобой. – Он закрывает свои голубые глаза и втягивает воздух. Открывая их снова, он произносит: – Более того, стоя рядом с тобой, я чувствую себя настоящим Эверестом.
Я выдергиваю руку, но даже и после этого продолжаю чувствовать эти дурацкие электрические разряды.
– Кажется, теперь мы должны собирать какие-то памятные предметы? Или описывать все то, что увидели своими глазами? Или заснять все это на видео? Как нам документально оформить свое путешествие?
– Пока ничего не надо делать. Когда мы путешествуем, нам надо только присутствовать в данном месте, а не рассматривать его в лупу.
Вдвоем мы исследуем скамейку и стол, предназначенные для туристов, потом смотрим вниз и вдаль на плоские долины, белые от снега. Еще год назад я бы стояла тут и мысленно описывала это место. «Тут есть еще и специальный знак, а это уже неплохо, иначе вы никогда и не догадаетесь, что перед вашими глазами не что иное, как наивысшая точка штата Индиана…» – рассуждаю я. Для этих детей я бы придумала отдельную легенду. Она наверняка получилась бы эпической и восхитительной. Но пока это просто местные детишки, скучающие и раскачивающие старый забор.
– Я думаю, что это самое отвратительное место из всех, что мне только приходилось видеть, – говорю я. – Не конкретно вот это, а весь штат в целом. – Я вновь слышу голоса родителей, которые напоминают мне об отказе от негативных мыслей. Это забавно, потому что я всегда была счастливой и жизнерадостной. Вот Элеоноре точно не хватало позитива, она частенько пребывала в мрачном расположении духа.
– Я тоже раньше так думал. Но потом осознал – поверь! – что некоторым людям этот штат кажется красивейшим местом. Наверное, это потому, что они живут здесь, и для них все эти места просто не могут показаться отвратительными. – Он улыбается этим мерзким деревьям, мерзким фермерским полям и отвратительным детишкам так, словно очутился в волшебной стране Оз. Будто он и в самом деле сумел разглядеть тут некую красоту и очарование. Я жалею о том, что не могу увидеть эту картинку его глазами. А он, в свою очередь, не может передать мне эти чудесные, но несуществующие очки. – И еще я считаю, что пока нахожусь здесь, могу попытаться увидеть все то, на что стоит посмотреть.
– Значит, будем продолжать путешествовать по Индиане?
– Конечно.
– Ты выглядишь как-то по-другому, не так, как в тот раз.
Он смотрит на меня искоса, прикрыв глаза:
– Это высота так действует.
Я начинаю смеяться, но потом резко останавливаюсь.
– Все в порядке, смеяться не вредно. Земля под тобой не разверзнется. В ад ты не попадешь. Поверь мне. Если ад существует, я попаду туда раньше тебя, и они будут так усердно заниматься мной, что на тебя у них даже времени не останется.
Я хочу спросить его: а с ним-то что, собственно говоря, случилось? Это правда, что у него был нервный срыв? И что у него была передозировка наркоты? Где он пропадал в конце прошлого семестра?
– Я слышала много всего.
– Обо мне?
– Это правда?
– Не исключено.
Он встряхивает головой, чтобы волосы не лезли в глаза, и смотрит на меня долго и пристально. При этом его взгляд медленно перемещается вниз по моему лицу и задерживается на губах. Мгновение мне кажется, что он собирается поцеловать меня. В это же мгновение мне самой хочется этого.
– Значит, один пункт можно вычеркнуть, так? Минус один. Остается еще один. Куда дальше? – Мой голос напоминает мне тон папиной секретарши.
– У меня в рюкзаке есть карта. – При этом он не сдвинулся с места, чтобы достать ее. Он продолжает стоять, глубоко дыша и разглядывая местность. Я сама собираюсь достать карту, потому что это у меня в характере. Вернее, раньше было в характере. Задумав что-то, я готова двигаться дальше, не останавливаясь, пока не достигну намеченной цели. Но он, похоже, никуда не собирается, и его рука снова быстро находит мою ладонь. Вместо того, чтобы отдернуть ее, я продолжаю неподвижно стоять на своем месте, и мне это на самом деле очень приятно. Вновь пробегает электрический разряд. Тело вибрирует. Дует легкий ветерок, шелестя листвой. Я как будто слышу музыку природы. Мы стоим рядом и озираемся, рассматривая все то, что видим перед собой, по сторонам и наверху.
И вдруг он предлагает:
– Давай спрыгнем.
– Ты уверен? Это же самое высокое место в Индиане.
– Уверен. Или теперь, или никогда. Только мне надо знать: ты со мной?
– Хорошо.
– Готова?
– Готова.
– На счет «три».
Мы прыгаем, и вокруг нас тут же собираются детишки. Мы приземляемся, поднимая облако пыли, и смеемся. Финч важно сообщает им, не забывая про австралийский акцент:
– Мы профессионалы. Вы даже не пытайтесь это повторить.
Мы оставляем несколько британских монет, красный медиатор и брелок с символикой нашей школы. Мы прячем все это в тайник, сделанный в виде камня, который Финч отыскал в своем гараже. Он кладет его рядом с другими камнями на вершину холмика, отмечающего самую высокую точку штата. Потом стряхивает пыль с рук и выпрямляется.
– А теперь, хочешь ты того или нет, мы становимся частицей этого места. Если только, конечно, кто-нибудь из детей не проберется сюда, обнаружит наш тайник и ограбит нас самым бессовестным образом.
Без его рук у меня мерзнут ладони. Я достаю свой телефон и заявляю:
– Это надо задокументировать. – Прежде чем он одобрительно кивает, я успеваю сделать несколько кадров, а потом мы по очереди снимаем друг друга на самой высокой точке штата.
Потом Финч достает из рюкзака карту и школьную тетрадь, передает мне тетрадь вместе с ручкой, оправдываясь, что пишет как курица лапой, а потому все записи буду вести я. Мне так и хочется сказать ему, что лучше бы я поехала на машине до самого Индианаполиса, чем стала бы писать в этой тетради.
Но он смотрит на меня, и я быстро заношу в тетрадь кое-какие данные: местоположение объекта, дату, время, краткое описание самого места и даже детишек на заборе, затем мы разворачиваем карту на столе для пикника.
Финч проводит указательным пальцем по красным линиям, обозначающим шоссе.
– Я помню, что Блэк говорил о двух достопримечательностях, которые мы должны посмотреть сами и рассказать о них другим. Но мне кажется, что этого будет недостаточно. Думаю, мы должны посетить все.
– Все? Что именно?
– Все достопримечательности нашего штата. Или столько, сколько успеем до конца учебного года.
– Только два места. Мы договаривались именно так.
Он изучает карту, потом качает головой. Его рука движется по карте. Он отмечает множество мест – обвел кружочком практически каждый город, где есть хоть что-то достойное внимания. Это Дьюн-стейт-парк – самое большое яйцо в мире, родной край скаковой лошади по кличке Дэн Патч, катакомбы Марк-стрит и семь столпов, которые на самом деле представляют собой несколько громадных природных колонн из известняка возле реки Миссисинева. Некоторые кружочки находятся возле Бартлетта, другие относительно далеко.
– Слишком много мест, – замечаю я.
– Может быть. А может быть, и нет.
Вечереет. Мы возле дома Финча. Я стою рядом с Лероем, пока Финч завозит свой велик в гараж. Он открывает дверь, чтобы я зашла в дом, и, когда я не двигаюсь с места, поясняет:
– Мы должны забрать твою сумку.
– Я подожду здесь.
Он смеется и уходит. Пока его нет, я успеваю отправить маме сообщение о том, что скоро буду дома. Я представляю себе, как она ждет меня у окна, хотя сама сделает так, чтобы я этого не увидела.
Через пару минут Финч возвращается и встает так близко ко мне, в нескольких сантиметрах, смотря на меня своими ярко-голубыми глазами. Одной рукой он поправляет волосы, которые лезут ему в лицо. Долгое время я не находилась так близко от парня, не считая Райана. Внезапно я вспоминаю слова Сьюз о том, будто Финч знает, что нужно делать с девушками. Теодор фрик или не фрик, но то, что я вижу сама – он долговязый, симпатичный, и от него можно ждать чего угодно.
Поэтому я начинаю уходить в себя. Я надеваю очки Элеоноры, и теперь Финч кажется каким-то искаженным, незнакомым, как будто я смотрю на его отражение в комнате смеха с кривыми зеркалами.
– Потому что ты улыбнулась мне.
– Что?
– Ты спросила, почему я захотел выполнить этот проект вместе с тобой. Это не из-за того, что ты оказалась тогда на колокольне, хотя, да, конечно, это тоже сыграло какую-то роль. И не потому, что я понял, что несу необыкновенную ответственность за тебя, хотя здесь тоже что-то есть. Это все потому, что тогда в классе ты улыбнулась мне. Это была настоящая улыбка. Не та фальшивка, которую ты часто раздаешь всем встречным, когда глаза говорят одно, а губы показывают совсем другое.
– Но это просто улыбка.
– Для тебя – может быть.
– Ты же знаешь, что я встречаюсь с Райаном Кроссом.
– Мне кажется, ты говорила, что он больше не твой бойфренд. – Я не успеваю отреагировать, а он уже смеется. – Расслабься. Мне не нравится, когда ты так напрягаешься.
Время ужинать. Я уже дома. Папа сам готовит куриную пиккату, а это значит, что на кухне царит полная неразбериха. Я накрываю на стол, мама закалывает волосы и принимает у папы тарелки. В нашем доме еда всегда сопровождается правильной музыкой и иногда вином, которое тоже всегда правильное.
Мама пробует крохотный кусочек курицы и поднимает вверх большие пальцы, потом переводит взгляд на меня:
– Ну, расскажи нам побольше о своем проекте.
– Мы должны путешествовать по Индиане, как будто тут есть на что смотреть. И делать это надо парами, поэтому я работаю вместе с одноклассником.
Отец смотрит на мать поверх очков, потом на меня:
– Ты знаешь, а я ведь по географии был отличником. Если тебе понадобится помощь в выполнении этого проекта…
Мы с мамой одновременно прерываем его, начиная расхваливать его стряпню и требуя добавки. Он поднимается из-за стола довольный, забыв о школе и географии, а мама беззвучно, одними губами проговаривает: «Тема закрыта».
Папа постоянно пытается помочь мне справиться со школьными заданиями. Вся беда заключается в том, что он потом так увлекается моими проектами, что сам полностью их и заканчивает.
Отец возвращается с кухни со словами:
– Значит, этот проект…
А в это же время мама обращается ко мне:
– Значит, этот мальчик…
Если не считать того, что теперь родители стремятся контролировать каждый мой шаг, в остальном они остались прежними. А вот я изменилась полностью.
– Пап, я вот что хотела спросить, – начинаю я со ртом, полностью набитым курятиной, – где ты взял рецепт этого блюда? Кто его придумал и как это происходило?
Если папа и любит что-то больше, чем школьные проекты, так это разговаривать о происхождении всевозможных вещей, в том числе и блюд. Всю оставшуюся часть ужина он рассказывает нам о Древней Италии и о том, что итальянцы любят готовить простые блюда. Ну а это означает лишь то, что про мой проект и мальчика начисто забыто.
В комнате я захожу на страничку Финча в «Фейсбуке». Я все еще остаюсь в одиночестве в списке его друзей. Неожиданно я получаю новое послание.
«Я чувствую себя так, словно прошел через стенку шкафа и очутился в Нарнии».
Я тут же принимаюсь изучать цитаты из «Нарнии». Подходящей оказалась следующая: «Наконец я дома! Вот моя настоящая страна! Я живу здесь. Вот какая земля была целью моей жизни, хотя до нынешнего дня мне было все это неведомо… Двигайся дальше, еще дальше!»
Но вместо того, чтобы перепечатать ее и отослать, я встаю со своего места и зачеркиваю сегодняшний день на календаре. Я смотрю на фразу «Окончание школы» в июне, думая при этом о горе Хузир, о голубых глазах Финча и о том, что я сегодня почувствовала. Как и все остальное, что не длится вечно, сегодняшний день прошел, но он был очень хорошим. Пожалуй, лучшим за много месяцев.
Финч
Вечер того дня, который изменил всю мою жизнь
Мама смотрит на меня, сидя за столом во время ужина. Декка, как всегда, поглощает пищу как маленькая и очень проголодавшаяся лошадка. Я, в кои-то времена, тоже решил сразу приступить к еде.
– Декка, что нового ты узнала сегодня? – интересуется мама.
Прежде чем сестренка успевает ответить, слово беру я:
– Вообще-то я хотел бы начать первым.
Декка перестает есть и удивленно таращится на меня, рот ее по-прежнему набит едой. Мама нервно улыбается, крепче сжимает свой стакан и придвигает тарелку поближе к себе, как будто сейчас я встану и начну швыряться посудой.
– Конечно, Теодор. Расскажи и ты, чему научился.
– Я узнал, что в мире существует добро. Если, конечно, тщательно искать его. Я понял, что не каждый человек разочаровывает, включая и меня самого, и что холмик высотой триста восемьдесят три метра дает ощущения куда острее, чем колокольня, если только рядом с тобой стоит именно тот человек, который тебе нужен.
Мама скромно выжидает и, когда я замолкаю, начинает понимающе кивать:
– Это здорово. В самом деле, это очень хорошо, Теодор. Правда, он интересно рассказывает, Декка?
Мы убираем со стола, и мать при этом выглядит немного расстроенной и какой-то задумчивой, впрочем, как и всегда. Только задумываться ей приходится все чаще, потому что она никак не может понять, что ей делать с моими сестрами и мной.
Я очень доволен проведенным днем, но одновременно переживаю за маму. Отец, уходя, не только разбил ей сердце, но еще и уничтожил ее чувство женской гордости и собственного достоинства. Поэтому я говорю ей:
– Мамочка, давай я сегодня сам помою посуду? А ты просто побездельничай.
С тех пор как отец окончательно ушел из семьи, мама окончила курсы риелторов и приобрела соответствующую лицензию. А так как рынок недвижимости у нас не очень-то процветает, она подрабатывает в книжном магазине. Вот почему мама всегда выглядит уставшей.
Она морщится так, что мне становится страшно – а вдруг она сейчас разрыдается? Но она тут же собирается с духом, целует меня в щеку и говорит «спасибо» так жалобно, что я сам готов расплакаться. Однако мне сейчас слишком хорошо, чтобы думать о слезах.
И тут она добавляет:
– Как ты меня сейчас назвал? Мамочка?
Я надеваю кроссовки как раз в тот момент, когда небеса разверзаются и начинает хлестать дождь. Но так как сегодня достаточно холодно, то это не обычный дождь, к которому мы привыкли, а дождь со снегом. Я решаю заменить пробежку ванной. У меня это получается не очень хорошо, потому что я вдвое длиннее нашей ванны. Но так как она уже наполнена водой, отступать некуда, к тому же мне нужно кое-что проверить. Я раздеваюсь и залезаю в ванну, разбрызгивая немало воды. Она покрывает пол маленькими лужицами, трепещущими, как рыбки на пляже, выброшенные из моря. Ногами я упираюсь в стену, а сам погружаюсь в воду с открытыми глазами. Я вижу душ, свои ступни, черную занавеску и потолок. Потом я закрываю глаза и пытаюсь представить себе, что нахожусь в озере.
Вода успокаивает. Я отдыхаю. Я в безопасности. Отсюда я уже никуда не денусь. Все вокруг замедляет свой темп – и шум, и даже ход моих мыслей. Интересно, а смог бы я вот так заснуть, здесь, на дне ванны, если бы мне захотелось спать, правда, спать как раз совершенно не хочется. Я позволяю себе просто существовать. Я наблюдаю, как возникают слова, словно я сижу за компьютером.
В марте 1941 года, после трех серьезных нервных срывов, Вирджиния Вулф написала записку своему мужу и отправилась к ближайшей реке. Она запаслась крупным камнем, который сунула себе в карман, и погрузилась в воду. «Дражайший, – писала она, – я совершенно ясно чувствую, что снова схожу с ума. Я чувствую, что мы уже больше не переживем очередные тяжелые времена. Поэтому я поступаю так, и это, как мне кажется, будет самым лучшим выходом».
Сколько это длилось? Минуты четыре? Пять? Или дольше? Мои легкие начинают гореть. «Успокойся, – приказываю я себе. – Расслабься. Самое страшное – это паника».
«Ты всегда делал все, что мог бы сделать другой на твоем месте. Но если бы кто-то мог спасти меня, это был бы только ты».
Шесть минут? Семь? Мне удавалось задержать дыхание самое большее на шесть с половиной минут. Мировой рекорд составляет двадцать две минуты и двадцать две секунды и принадлежит немецкому спортсмену, который как раз и занимается тем, что тренируется задерживать дыхание. Он уверяет, что тут все дело в контроле над собой и выносливости, но мне кажется, что важное значение еще имеет и объем легких. У него, например, объем легких на двадцать процентов больше, чем у среднестатистического ныряльщика. Интересно, что такого ценного может быть в задержке дыхания, если на этом можно еще и зарабатывать?
Я открываю глаза и сажусь в ванне, заново набирая в легкие воздуха и стараясь поскорее отдышаться. Я рад, что меня сейчас никто не видит, потому что я отплевываюсь, задыхаюсь и откашливаюсь, успев все же наглотаться воды. Я не испытываю радости от того, что выжил. Внутри только пустота, мокрые волосы прилипают к лицу, а легкие продолжают требовать воздуха.
Вайолет
148 дней до окончания школы
Четверг, урок географии США
«Бартлетт дерт» назвала десять самых знаменитых самоубийц в нашей школе, и мой телефон теперь звонит не умолкая, потому что Теодор Финч в этом списке фигурирует под номером один. Джордан Грипенвальдт всю первую страницу школьной газеты посвятила информации о самоубийствах подростков, в том числе и советам, что надо делать, если ты подумываешь о том, не стоит ли убить себя, правда, как раз на это никто внимания и не обратил.
Я выключаю телефон и откладываю его в сторону. Чтобы отвлечься немного от себя и от него, я спрашиваю Райана, как у него продвигается проект «Путешествуй по Индиане». Он работает в паре с Джо Виаттом. Они выбрали в качестве темы бейсбол и собираются посетить музей бейсбола округа и такой же в Индианаполисе.
– Звучит просто здорово, – искренне радуюсь я.
Он теребит локон моих волос, и, чтобы прекратить это, я нагибаюсь, делая вид, будто мне нужно что-то достать из сумки, стоящей на полу рядом с партой.
Аманда и Роумер решили основным своим объектом сделать музей Джеймса У. Райли (о котором успел упомянуть мистер Блэк) и еще один музей в нашем округе, который находится прямо в Бартлетте. В его экспозиции имеется самая настоящая египетская мумия. Мне кажется, что нет ничего более удручающего, чем быть египетским жрецом в экспозиции музея в Индиане в компании старинных фургонов и двухголовой курицы.
Аманда рассматривает кончики своих волос. Она, пожалуй, единственный человек в классе, кроме меня, кто может абсолютно хладнокровно игнорировать свой телефон, разрывающийся от звонков.
– И как тебе? Ужасно, да? – Она перестает изучать свои волосы и переводит взгляд на меня.
– Что именно?
– Финч.
Я только пожимаю плечами:
– Вроде все в порядке.
– Боже мой, он тебе нравится!
– Ничего подобного. – Однако в эту минуту я чувствую, как порозовело мое лицо, потому что все взгляды в классе сейчас устремлены на меня. Слишком уж громко разговаривает Аманда.
К счастью, в этот момент звенит звонок на урок, и мистер Блэк требует немедленного внимания к своей особе. Очень скоро Райану удается передать мне записку, поскольку я отключила свой телефон. Я замечаю ее у него под мышкой и выдергиваю. Он пишет: «Как насчет просмотра кино под открытым небом в субботу вечером, сразу на две серии? Будем только ты и я».
Я отвечаю: «Могу я подумать и дать ответ потом?»
Я осторожно стучу пальцем по руке Райана и отдаю ему записку. Мистер Блэк подходит к доске и пишет: «Проверочная работа». Потом идет список из пяти вопросов. Класс дружно стонет, слышен звук вырываемых из тетрадей листов.
Через пять минут в аудиторию шумно врывается Финч в той же черной рубашке, черных джинсах, с рюкзаком через плечо, держа под мышкой учебники, тетради и свою кожаную куртку. У него все начинает падать из рук, и он начинает судорожно подбирать с пола то ключи, то сигареты, то ручки, одновременно успевая кивать мистеру Блэку. Я смотрю на него и думаю: «И вот этот человек знает твою самую страшную тайну».
Финч видит исписанную доску и застывает на месте, читая:
– «Проверочная работа». Правда? Ой, извините, я же не знал. Я сейчас, я быстро…
Все это он произносит с австралийским акцентом, но не сразу идет на свое место, а сначала направляется ко мне и что-то кладет на мою тетрадь. Потом хлопает Райана по спине, оставляет на учительском столе яблоко, снова извиняется перед мистером Блэком и только после этого устало падает на свой стул в противоположном от меня углу класса. Я вижу, что предмет, который он положил мне на парту – самый обыкновенный серый булыжник. Райан смотрит на него, потом на меня, потом его взгляд перебегает на Роумера, который, прищурившись, издалека изучает Финча.
– Фрик, – довольно громко произносит он, после чего, кривляясь, изображает, будто вешается.
Аманда грубо толкает меня в плечо со словами:
– Дай глянуть.
Мистер Блэк постукивает по доске пальцами.
– Осталось пять секунд… кто не успеет замолчать и успокоиться… получит у меня… неудовлетворительную оценку… по данной теме.
Тут он замечает яблоко, берет его в руки и смотрит на класс так, будто собирается швырнуть его в кого-нибудь.
Мы все притихаем. Он кладет яблоко на место. Райан поворачивается так, что мне становятся видны веснушки на его шее. Работа состоит в ответах на пять достаточно простых вопросов. Мистер Блэк собирает наши листочки и начинает новую тему. Я беру со стола камень и переворачиваю его.
На нем написано «твоя очередь».
После урока Финч исчезает так быстро, что я не успеваю поговорить с ним. Я кидаю камень в сумку. Райан провожает меня до кабинета испанского, при этом мы идем рядом, но за руки, разумеется, не держимся.
– Так что же происходит между вами? Почему он передает тебе всякие штучки? Это, что же, благодарность за свое спасение?
– Это всего лишь камень. Если он таким образом выразил свою благодарность, то мне хотелось бы получить нечто более ценное.
– Да мне все равно, что это такое.
– Не дури, Райан. Не будь ты, как в том анекдоте.
– В каком еще анекдоте? – Мы идем по школьному коридору. Райан то и дело кивает знакомым, и все, идущие навстречу, улыбаются ему и выкрикивают: «Привет, Райан!» или: «Все в порядке, Кросс?» Они из кожи вон лезут, только что не раскланиваются перед ним и не осыпают конфетти. Правда, теперь некоторые из них приветствуют и меня, ведь я теперь самая настоящая героиня!
– Да сама ситуация анекдотична. Парень ревнует свою бывшую девушку к другому парню, с которым она работает над общим школьным проектом! Разве не смешно?
– Я никого не ревную. – Мы останавливаемся у дверей нужного мне класса. – Я просто схожу от тебя с ума. Я думаю, мы должны опять встречаться.
– Не знаю, насколько я к этому готова.
– Я буду постоянно просить тебя об этом.
– Этого я тебе запретить не могу.
– Если он вдруг перейдет черту, просто дай мне знать.
Уголок его рта чуть приподнимается. Когда он улыбается именно так, ямочка образуется только на одной щеке. Именно это я и заметила в тот первый день, когда увидела его. Ни о чем не задумываясь, я приподнимаюсь на цыпочки и целую его в эту ямочку. Это было все, чего мне хотелось – поцеловать его в щеку. Даже не знаю, кого из нас двоих этот поступок удивил больше.
– Не надо ни о чем беспокоиться, – успокаиваю его я. – Это всего-навсего школьный проект.
В тот же вечер во время ужина происходит именно то, чего я больше всего боялась. Мама поворачивается ко мне и спрашивает:
– Ты была на прошлой неделе на школьной колокольне?
Они с отцом одновременно сверлят меня взглядами с противоположных концов стола. Я начинаю давиться едой и кашляю так, что перепуганная мать начинает активно хлопать меня по спине.
– Слишком много перца? – волнуется отец.
– Нет, пап, все очень даже вкусно. – Я с трудом выговариваю слова, потому что кашель не утихает. Я прикрываю рот салфеткой, продолжая покашливать, как старушка, страдающая туберкулезом.
Мама продолжает хлопать меня по спине, пока я не успокаиваюсь окончательно, и только после этого снова усаживается на свое место и объясняет:
– Мне позвонила журналистка из местной газеты и сказала, что хочет написать очерк о нашей героической дочери. Почему же ты нам ничего не рассказала?
– Сама не знаю. Они раздули это дело, а ничего героического, по сути, я и не совершала. Просто в тот момент я оказалась рядом. Мне кажется, что он и прыгать-то не собирался. – После этих слов я залпом выпиваю стакан воды, потому что у меня тут же пересохло горло.
– А кто этот мальчик, которого ты спасла? – интересуется отец.
– Мы с ним просто вместе учимся. Сейчас с ним все в порядке.
Мама с папой переглядываются, и я понимаю, о чем они думают: «Значит, наша дочка не так уж безнадежна, как мы считали». Теперь они будут ждать развития событий, ведь их Вайолет уже не боится собственной тени…
Мама снова берется за вилку.
– Эта корреспондентка оставила мне свои имя, фамилию и номер телефона. Она попросила тебя позвонить ей, как только у тебя появится свободная минутка.
– Отлично, – произношу я. – Спасибо. Я ей обязательно позвоню.
– Между прочим, – будто обыденно говорит мама, но в ее тоне слышатся такие нотки, что мне хочется поскорее расправиться с ужином и сбежать в свою комнату, – как насчет того, чтобы на весенние каникулы рвануть в Нью-Йорк? Мы уже столько времени не совершали семейных путешествий.
Да, последний раз мы отдыхали вместе еще до катастрофы. Это будет наше первое путешествие без Элеоноры. Впрочем, много чего уже было в первый раз. Первый День благодарения, первое Рождество, первое празднование Нового года. Это первый календарный год, который я провожу без нее.
– Можно сходить на какие-нибудь мероприятия, заняться шопингом. Вероятно, стоит зайти в университет и посмотреть, какие интересные лекции можно было бы посетить. – Она широко улыбается. Что еще хуже, отец тоже улыбается.
– Звучит заманчиво, – отзываюсь я, но мы все понимаем, что я хотела сказать совсем другое.
Ночью мне снится тот же кошмар, который мучает меня уже не первый месяц. Мне снится, как будто ко мне сзади кто-то подходит и начинает душить. Я ощущаю руки на горле, они сжимают его все сильнее и сильнее. Но при этом я не вижу, кто именно душит меня. Иногда душитель даже не успевает дойти до меня, и я не чувствую его прикосновения, но при этом все равно осознаю, что он уже где-то рядом. В другие ночи я начинаю понимать, что задыхаюсь от нехватки воздуха. В ушах звенит, голова начинает кружиться, я как будто лечу, затем понимаю, что теряю равновесие и падаю.
Я просыпаюсь и еще в течение пары секунд никак не могу сообразить, где нахожусь. Я сажусь в кровати, зажигаю свет и оглядываю комнату, как будто этот незнакомец может прятаться за столом или в шкафу. Раньше, еще до катастрофы, я начала бы что-нибудь писать – рассказ или статью для сайта, или просто переложила бы на бумагу свои мысли. Я писала бы до тех пор, пока все то, что мне хотелось сказать, не превратилось в слова. Но теперь я создаю новый документ и просто смотрю на пустой экран. Пишу пару слов, стираю их. Пишу снова и снова стираю. А ведь это я была писательницей, а не Элеонора, но все равно в самом процессе сочинительства текста есть что-то такое, что заставляет меня думать о том, что таким образом я предаю ее. Может быть, потому, что я осталась жить, а она нет. Да любой момент из моей жизни после катастрофы кажется мне предательством по отношению к ней.
Наконец, я захожу в «Фейсбук» и вижу новое послание от Финча, отправленное в час ночи: «А ты знала, что самый высокий мужчина в мире и самая высокая женщина родились в Индиане? Это как-нибудь характеризует наш штат?»
Я смотрю на часы. Без четверти два. Я пишу: «Может быть, у нас лучше продовольственные запасы, чем в других штатах?»
Смотрю на страницу, в доме тихо. Я пытаюсь убедить себя в том, что он уже спит, это только я бодрствую. Надо почитать немного или просто погасить свет и постараться хотя бы немного отдохнуть перед тем, как вставать и собираться в школу.
Финч отвечает: «И самый большой мужчина в мире тоже. Я начинаю волноваться за наши продовольственные запасы. Может быть, тут кроется причина и моего непомерного роста? А вдруг я вообще не перестану расти? Ты захочешь быть рядом с таким мужчиной, когда я дорасту метров до пяти в высоту?»
Я: «Как я могу захотеть этого тогда, если я не хочу этого и сейчас?»
Финч: «Тебе надо дать время. Меня больше всего волнует, как же я буду ездить на велосипеде. Наверное, таких больших великов нигде не делают».
Я: «А ты не смотри только на темную сторону, находи светлое, яркое пятно в любой ситуации. У тебя будут такие длинные ноги, что один твой шаг будет равняться тридцати или даже сорока шагам обычного человека».
Финч: «Значит, ты говоришь, что я могу носить тебя на руках во время наших путешествий?»
Я: «Конечно».
Финч: «В конце концов, ты же знаменитость».
Я: «Это ты герой, а не я».
Финч: «Поверь, я вовсе не герой. А чем ты, кстати, сейчас занимаешься?»
Я: «Мне приснился кошмар».
Финч: «И часто это с тобой случается?»
Я: «Чаще, чем хотелось бы».
Финч: «Началось все после катастрофы или еще до нее?»
Я: «После. А ты что делаешь?»
Финч: У меня много работы, надо писать и надо думать. Кроме того, кто еще составит тебе компанию?
Мне хочется сказать: «Мне так неприятно все то, что написали в газете, но ведь никто не верит в те сплетни, которые они распространяют. Все постепенно стихнет и само собой забудется». Но в это время он пишет: «Давай встретимся в «Карьере».
Я: «Я не могу».
Финч: «Не заставляй ждать тебя. Хотя, наверное, будет лучше, если я сам к тебе приеду».
Я: «Нет, не надо».
Тишина. Ответа не последовало.
Я: «Финч?»
Финч
12-й день
Читать бесплатно другие книги:
