Ты не виноват Нивен Дженнифер

Вайолет

147–146 дней до свободы

Я выхожу из дома и вижу, что Финч лежит на нашей лужайке с закрытыми глазами. Ноги скрещены и обуты все в те же гигантские черные сапоги. Его велосипед валяется рядом.

Я бью ногой по его здоровенной подошве.

– Ты пробыл здесь все ночь?

Он нехотя открывает глаза.

– Значит, ты все-таки знала, что я тут. Нелегко приходится, когда тебя игнорируют, а ты стоишь при этом на морозе и буквально замерзаешь, потому что здесь холод, как в Арктике. – Он встает, надевает на плечо рюкзак и поднимает свой велосипед. – Кошмаров больше не было?

– Нет.

Пока я вывожу из гаража Лероя, Финч успевает подъехать к калитке:

– И куда же мы направимся?

– В школу.

– Я имею в виду завтрашний день путешествий. Если, конечно, у тебя нет более грандиозных планов.

Он произносит это так, как будто заранее знает, что я ничего не планировала. Я вспоминаю Райана и его приглашение посмотреть кино вместе. Я ведь до сих пор так ничего ему и не ответила.

– Я не уверена, что буду свободна завтра. – Мы стартуем в направлении школы, Финч срывается с места, потом едет назад. Снова рывок вперед, и снова откатывается назад.

Поездка проходит достаточно спокойно, пока он не выдает:

– Я думаю, что как твой партнер по проекту и парень, который спас тебе жизнь, я имею право узнать, что же именно произошло у вас в день катастрофы.

Лерой начинает вихлять, Финч протягивает руку и выравнивает ход велосипеда. По моему телу в тот же миг начинает пробегать электрический ток, волна за волной. Точно так же, как это было раньше, и я снова с трудом держу равновесие. С минуту мы едем вместе, он не убирает руку с заднего сиденья, подстраховывая меня от падения. Я высматриваю по дороге Аманду или Сьюз, потому что прекрасно представляю, как происходящее смотрится со стороны.

– Так что же случилось?

Мне не нравится, как спокойно он спрашивает о катастрофе, как будто я могу свободно разговаривать на эту тему, когда захочу.

– А я тогда расскажу тебе о том, как я заработал тот самый шрам. Но мне нужно узнать все про тот вечер.

– Почему тебе это так важно?

– Потому что ты мне нравишься. Никакой романтики тут нет. Это не для встреч и свиданий, я говорю, как ученик, изучающий географию США. И, наверное, еще потому, что тебе потом самой будет легче разговаривать об этом.

– Нет, тогда ты первый.

– Хорошо. Я выступал на очередном шоу в Чикаго с ребятами, с которыми случайно познакомился в баре. Они сказали мне что-то вроде: «Привет, старина, наш гитарист что-то слегка бузит, а ты, похоже, свое дело хорошо сечешь». Ну я и согласился, хотя слабо представлял себе, что именно им нужно. Все прошло просто блестяще. Я играл даже лучше, чем сам Хендрикс – они, разумеется, знали это. Об этом знал и их гитарист. Он подстерег меня после выступления и порезал пополам заточенным медиатором.

– Неужели? – Вдали показалось здание школы. Ребята выходят из автомобилей и собираются на лужайке.

– Возможно, в этой истории также была замешана девушка. – По его лицу я никак не могу разобрать, подшучивает он надо мной или говорит серьезно. Кажется мне, что первое. – А теперь ты.

– Только после того, как ты расскажешь мне, что произошло на самом деле. – Я набираю скорость, чтобы быстрее очутиться на площадке, где школьники оставляют свои велосипеды. Финч следует за мной, при этом он хохочет от всей души и, похоже, никак не может успокоиться. В кармане у меня раз за разом жужжит, сообщая об очередном текстовом послании, телефон. Я достаю его и вижу, что мне пришло уже пять одинаковых сообщений от Сьюз: «Теодор Фрик? Почему он?!»

Я оглядываюсь по сторонам, но не вижу ее.

– Увидимся завтра, – говорит он.

– У меня на завтра другие планы, ты был прав.

Он смотрит на мой телефон, потом на меня, причем по его виду я никак не могу понять, о чем он думает.

– Хорошо. Увидимся в любом случае, Вайолет-Ультрафиолет.

– Что ты сказал?

– Ты слышала.

– Школа вон там. – Я указываю ему в сторону знакомого здания.

– Я знаю, – небрежно бросает он и уходит в противоположном направлении.

Суббота. Я дома. Разговариваю по телефону с Линн Эткайнд, корреспондентом местной газеты. Она планирует прислать ко мне фоторепортера, чтобы он сделал несколько снимков. Линн интересуется:

– Как себя чувствует тот, кто спас жизнь другому человеку? Я знаю, разумеется, о той ужасной трагедии, что произошла с вами в прошлом году. Скажите, стало ли для вас это недавнее событие успокоением или даже, может быть, исцелением?

– Как это может стать исцелением?

– Может быть, вы поняли, что хотя и не сумели спасти жизнь своей сестре, зато спасли жизнь парню, Теодору Финчу…

Я просто вешаю трубку. Она говорила так, будто они – одно и то же. Это не я спасла ему жизнь. Это Финч герой, не я. Я самая обыкновенная девушка, которая претендует на роль героини, не имея на это никаких оснований.

Я все еще негодую, когда Райан приходит на место встречи на пять минут раньше. Мы пешком направляемся смотреть кино под открытым небом, потому что это всего через квартал от моего дома. Я держу руки в карманах пальто, но мы идем рядом, и наши локти и плечи иногда касаются друг о друга. Я снова будто на первом свидании.

В кино под открытым небом мы встречаем Аманду и Роумера, которые ждут нас в машине Роумера. У него старый здоровенный «Шевроле-Импала», размером с дом. Он называет его автомобилем для вечеринок, потому что там может разместиться целая компания в полсотни человек, не меньше.

Райан открывает для меня заднюю дверцу, и я забираюсь внутрь салона. Так как «Импала» припаркована и никуда ехать не собирается, я чувствую себя достаточно сносно, несмотря на то, что тут все пропахло сигаретным дымом, заплесневелой дешевой едой и даже немного травкой.

Меня, наверное, можно считать пассивным курильщиком, сколько всего вредного в данный момент я вдыхаю.

Мы будем смотреть сразу две части японского фильма про какое-то чудовище, а перед этим Райан, Роумер и Аманда оживленно обсуждают свою восхитительную учебу в будущем – они собираются поступать в Университет Индианы. Я рассуждаю о Линн Эткайнд, о весенних каникулах и поездке в Нью-Йорк. И еще я думаю о том, как плохо поступила с Финчем, как грубо себя повела, а ведь это именно он спас мне жизнь. Путешествовать с ним было бы куда интереснее, чем то, что я выбрала на сегодняшний день. Да любое другое занятие было бы куда интереснее!

В машине душно, пахнет дымом, даже несмотря на то, что все стекла опущены. Когда начинается вторая часть фильма, Аманда и Роумер ложатся, устраиваясь на широченном переднем сиденье и затихают. Но ненадолго. Потом время от времени до меня доносятся разные звуки, похожие то на чавканье, то на хлюпанье, как будто две голодные собаки поедают корм, отпихивая одна другую от миски.

Я стараюсь сосредоточиться на фильме, и когда у меня из этого ничего не получается, я предпринимаю попытку сочинить сценку в голове.

Голова Аманды появляется над сиденьем, ее рубашка расстегнута так, что мне становится виден ее бюстгальтер, нежно-голубой в желтый цветочек. Я понимаю, что этот образ навсегда останется запечатленным на моей сетчатке, и отныне будет пребывать со мной навеки…

Многое отвлекает меня от кино, и я пытаюсь заговорить с Райаном, но ему куда интереснее просунуть руку мне под рубашку. Мне каким-то образом удалось прожить семнадцать лет, восемь месяцев, две недели и один день, не занимаясь сексом на заднем сиденье «Импалы» (да и ни в каком другом месте), поэтому я сообщаю ему, что мне хочется осмотреть окрестности. С этими словами я открываю дверцу автомобиля и выхожу. Мы окружены машинами, а дальше начинаются кукурузные поля. Вот, собственно, и все, что можно тут рассматривать. И еще небо. Я задираю голову, и звезды мгновенно завораживают меня. Райан выбирается из автомобиля вслед за мной. Я делаю вид, будто неплохо разбираюсь в созвездиях, указываю на некоторые из них и тут же сочиняю истории про каждое.

Интересно, а чем сейчас занимается Финч? Может быть, выступает где-нибудь со своей гитарой. А может быть, проводит время с девушкой. За мной остается путешествие. Впрочем, я обязана ему гораздо большим. Я не хочу, чтобы он думал, будто я отвергла его предложение из-за своих так называемых друзей. Я даю себе задание просмотреть дома все необходимые материалы и решить, куда мы отправимся с ним в следующий раз. Искать по словосочетаниям: необычная Индиана, достопримечательности, уникальная Индиана, эксцентричная Индиана. Еще надо скопировать его карту, чтобы всегда быть уверенной в том, что я не повторяюсь.

Райан обнимает меня за плечи и целует, и в течение минуты я отвечаю на его поцелуй. Я будто переношусь во времени. Вместо «Импалы» стоит джип брата Райана, а вместо Роумера и Аманды в ней сейчас находятся Элай Кросс и Элеонора, и мы заехали в кино под открытым небом, чтобы посмотреть две части «Крепкого орешка».

Райан опять начинает забираться ко мне под рубашку, и я резко отстраняюсь. В тот же миг возвращается «Импала» вместе с Роумером и Амандой. Мы снова смотрим кино про японское чудовище.

– Мне, конечно, неприятно это говорить, но у меня что-то наподобие комендантского часа.

– И как давно? – Потом, видимо, он что-то вспоминает и извиняется: – Прости, Ви. – Я понимаю, он считает, будто это из-за катастрофы.

Райан предлагает проводить меня до дома, и, хотя я отказываюсь, убеждая его в том, что прекрасно доберусь сама, он настаивает на своем.

– Я отлично провел время, – говорит он, когда мы подходим к моему дому.

– И я тоже.

– Я тебе позвоню.

– Отлично.

Он тянется ко мне, чтобы поцеловать на прощание, и я ловко поворачиваюсь так, что он только чмокает меня в щеку. Я уже зашла в дом, а он все еще стоит на пороге.

Финч

15-й день (и я по-прежнему бодрствую)

Я отправляюсь к Вайолет рано утром и застаю ее родителей за завтраком. Ее отец носит бороду, очень серьезный, с морщинками возле губ и глаз, что говорит о его постоянной озабоченности. А мать выглядит так, как, наверное, будет выглядеть сама Вайолет лет через двадцать пять. У нее светло-русые волнистые волосы, лицо в форме сердечка. А черты похожи, только более заостренные, что ли. Взгляд у нее теплый, но уголки рта немного опущены.

Они приглашают меня присоединиться к завтраку, а я прошу их рассказать мне о Вайолет, какой она была еще до катастрофы, потому что я раньше ее не знал. Когда она спускается к нам из своей комнаты, они вспоминают, как два года назад Вайолет вместе с сестрой должны были отправиться в Нью-Йорк на весенние каникулы, но вместо этого они решили следовать за парадом из Цинциннати в Индианаполис, а оттуда в Чикаго в надежде взять у кого-нибудь из участников интервью.

Увидев меня, Вайолет удивленно произносит, как будто видит меня во сне:

– Финч?

Я так же неожиданно реагирую:

– Неужели парад?

– Боже мой! Зачем вы ему рассказываете об этом?

Я не могу удержаться и начинаю хохотать, мгновенно заражая смехом ее родителей, и мы все втроем смеемся, не в силах остановиться, как старые добрые друзья, а Вайолет смотрит на нас, как на сумасшедших.

Чуть позже мы стоим перед ее домом, потому что пришла ее очередь выбирать место. Вайолет приблизительно определяет маршрут и уверяет меня, что я просто должен довериться ей. Потом она идет по лужайке в направлении выезда на дорогу.

– А я сегодня не захватил велосипед, – говорю я и, прежде чем она успевает мне что-то сказать, поднимаю руку вверх, как будто приношу присягу, и продолжаю: – Я, Теодор Финч, находясь в нездравом уме, обязуюсь не разгоняться больше сорока километров в час в городе и пятидесяти на скоростной трассе. В любой момент, как только тебе захочется остановиться, мы будем останавливаться. Я просто прошу тебя попробовать.

– Снег идет.

Она преувеличивает. Снега почти не видно, такой он редкий.

– Он обязательно растает. Послушай, мы исходили уже все, что только можно в радиусе, доступном для велосипедистов. Если мы поедем на машине, то сможем увидеть значительно больше. Наши возможности станут безграничными. Хотя бы посиди немного в салоне. Сделай мне приятное. Ты садись, а я постою рядом, даже не рядом, где-нибудь в сторонке. А то ты подумаешь, что я подготовил очередную засаду – ты сядешь в машину, а я как выпрыгну – и сразу за руль.

Она не двигается с места.

– Нельзя давить на людей и заставлять их делать то, что они не хотят. Ты просто вторгаешься в чужую жизнь и начинаешь ею распоряжаться: мы будем делать то-то и то-то, но при этом ты ничего не хочешь слышать. Ты не думаешь ни о ком, кроме самого себя.

– Кстати, я думаю только о тебе и о том, что ты приковала себя к своей комнате, да еще к этому дурацкому оранжевому велосипеду. Мы поедем туда. Мы поедем сюда. Туда-сюда, но только не дальше, чем за пять километров отсюда.

– Может быть, это мои самые любимые места.

– Не думаю. Сегодня утром твои родители описали мне очень симпатичную девушку, какой ты была раньше. Та, другая Вайолет, забавная и добрая, и еще она большая выдумщица, даже несмотря на то, что у нее отвратительный музыкальный вкус. Я вижу перед собой забитое существо, которое боится выбраться из своей норы. Окружающие очень осторожно подталкивают тебя вперед, предельно осторожно, только чтобы не расстраивать бедную Вайолет. Да тебя нужно не подталкивать, а активно пихать, иначе ты так навсегда и останешься на колокольне, которую выстроила для себя.

Внезапно она срывается с места и в одно мгновение оказывается в салоне автомобиля. Она сидит и осматривается, и хотя я честно пытался немного убраться в салоне, все же на приборной панели каким-то образом скопились и огрызки карандашей, и какие-то бумажки, окурки, зажигалка и несколько медиаторов. На заднем сиденье у меня лежит одеяло и подушка. Их она тоже заметила, это я определил по ее взгляду.

– Расслабься. Соблазнить тебя не входит в мои планы. Если бы было иначе, ты бы сразу узнала. Ремень пристегни. – Она послушно выполняет мое указание. – Теперь закрывай дверь. – Я стою на лужайке, скрестив руки на груди, пока она захлопывает дверцу.

Я не спеша подхожу к машине со стороны водителя, открываю дверцу и заглядываю внутрь. Она изучает надписи на салфетке, которую я позаимствовал из местечка под названием «Гарлем-авеню-лаунж».

– Что теперь скажешь, Ультрафиолет?

Набрав в легкие воздуха, она выдыхает:

– О’кей.

Я осторожно трогаюсь с места и еду со скоростью черепахи по ее району. Мы медленно минуем дом за домом. При каждой остановке и на светофорах я подбадриваю ее:

– Отлично. Просто превосходно.

Затем я выезжаю на более широкую дорогу и постепенно набираю скорость до пятидесяти километров:

– А так ничего?

– Здорово.

– А теперь?

– Прекрати без конца спрашивать меня.

Мы еле-еле плетемся, поэтому все легковушки и грузовики с легкостью обгоняют нас и сигналят, не понимая, что происходит. Один водитель даже прокричал нам в окошко что-то обидное и нахально умчался вперед. Меня так и подмывает нажать на педаль газа, но я тут же беру себя в руки и вспоминаю о том, как часто мне приходилось тормозить, чтобы все остальные могли нагнать меня.

Чтобы не думать об этом и заодно отвлечь Вайолет, я начинаю разговаривать с ней. Примерно так же, как на колокольне:

– Всю свою жизнь я бегаю либо в три раза быстрее, чем все остальные, либо, наоборот, в три раза медленнее. Когда был маленьким, я бегал в гостиной кругами по ковру, снова и снова, без конца. В итоге я со временем протоптал в ковре круглую дорожку. Пол у нас был бетонный, поэтому ковер был надежно приклеен к нему. Так вот, отец, рассердившись на меня, голыми руками оторвал от пола этот ковер, представляешь? Более того, он не стал стелить новый, и у нас в комнате так и оставался бетонный пол с обрывками ковра, намертво приклеенными к нему на века.

– Так поезжай быстрее, чего ты ждешь?

– Нет, ни за что, как договаривались.

Но я постепенно ускоряюсь. Сейчас я чувствую себя просто великолепно, потому что я не только уговорил Вайолет ехать на машине. К тому же отцу пришлось уехать из города по делам, а это означает, что сегодня не будет обязательного семейного ужина.

– Кстати, у тебя обалденные родители. Насчет предков тебе здорово повезло, Ультрафиолет.

– Спасибо.

– Значит… парад. Вам удалось взять интервью?

Она выразительно смотрит на меня.

– Ладно. Тогда расскажи мне про катастрофу. – Я даже не рассчитываю на ее рассказ, но она смотрит куда-то вдаль и вдруг начинает говорить:

– Я мало что помню. Помню, как садились в машину после окончания вечеринки. Она поругалась с Элаем.

– С Элаем Кроссом?

– Они встречались почти год. Она была расстроена, но меня за руль почему-то не пустила. Между прочим, это я ей сказала, что надо поехать через мост. – Ее голос становится тише. – Помню, мы увидели предупреждающую надпись о том, что у моста и на нем самом дорога обледенела. Потом помню, как машина скользнула вбок, и Элеонора выкрикнула: «Я ее не удержу». Затем мы словно очутились в воздухе, и Элеонора очень громко закричала, а потом была сплошная темнота. Я очнулась только через три часа уже в больнице.

– Расскажи мне о ней.

Она продолжает смотреть в окно.

– Она была умницей, упрямой, часто грустила, но и посмеяться тоже любила. Когда сердилась, становилась просто невыносимой, а в другое время – милая, старалась защитить всех, кого любила. Ее любимый цвет – желтый. Я тоже ее всегда поддерживала, даже когда мы ссорились. Я делилась с Элеонорой буквально всем, потому что она обладала удивительной чертой – никогда никого не осуждала. В общем, она была моей лучшей подругой.

– А у меня никогда не было лучшего друга. Как ты при этом себя чувствуешь? На что это похоже?

– Не знаю. Наверное, с ним ты можешь всегда оставаться самим собой. Это означает, что ты проявляешь и положительные, и отрицательные качества. И тебя при этом все равно продолжают любить. Ты можешь поругаться с другом, подраться, но даже когда злишься, ты понимаешь, что твой друг все равно останется твоим другом.

– Мне, наверное, очень нужно завести такого.

– Кстати, я еще хотела извиниться перед тобой за Роумера и остальных. За то, что все так получилось.

Я могу увеличить скорость, но не делаю этого.

– Ты тут не виновата. А извиняться лишний раз – только время тратить. Надо жить так, чтобы ни о чем не сожалеть и не просить за это прощения. Надо просто с самого начала все делать правильно, так, чтобы потом и извиняться не приходилось.

Кто бы говорил…

Парк книгомобилей расположился километрах в семи от Бартлетта на сельской дороге, с обеих сторон окруженной кукурузными полями. Так как местность здесь ровная и нет деревьев, трейлеры видны издалека, они возвышаются, как небоскребы. Я подаюсь вперед, грудью упираясь в руль.

– Какого черта?..

Вайолет тоже наклоняется к приборной панели. Я сворачиваю с шоссе на гравиевую дорожку, и она поясняет:

– Мы делали нечто подобное еще в Калифорнии. Просто забирались в машину – я, родители и Элеонора, и отправлялись на охоту за книгами. Каждый выбирал название книги, которую надеялся разыскать, и не имел права возвращаться домой, пока не найдет ее. Мы за день могли объехать до десяти книжных магазинов.

Она выпрыгивает из машины еще раньше, чем я выбираю путь, чтобы поближе подъехать к старенькому трейлеру пятидесятых годов прошлого столетия, стоящему за гравиевой дорожкой посреди поля. Всего здесь примостилось семь трейлеров, разных моделей и годов выпуска. Они выстроились в ряд у кукурузных стеблей, окружающих их чуть ли не со всех сторон, и каждый рекламирует разные категории книг, повторов тут нет.

– Черт возьми, ничего подобного никогда в жизни не видел! – восклицаю я, но Вайолет скорее всего уже не слышит меня, потому что спешит к первому трейлеру.

– Поосторожнее с выражениями. – Ко мне тянется рука, которую я тут же машинально пожимаю. Принадлежит она невысокой пухлой женщине с осветленными волосами соломенного цвета. У нее морщинистое лицо и теплый взгляд. – Меня зовут Фэй Карнс.

– А я Теодор Финч. Вы, наверное, главная здесь? – Я указываю в сторону книгомобилей.

– Так оно и есть. – Она идет вперед, я послушно следую за ней.

– В нашем округе прекратили спонсирование передвижных библиотек еще в восьмидесятых. Тогда я сказала мужу – какой это позор для нации! Именно так – стыд и позор! Кто-то ведь должен выкупить эти трейлеры и продолжить такое важное дело. И мы решили заняться этим. Сначала мы разъезжали по городам, но у моего мужа Франклина больная спина, ему стало трудно постоянно находиться в дороге, и тогда мы осели на одном месте. Как эта кукуруза. И люди теперь приходят к нам сами.

Миссис Карнс водит меня от трейлера к трейлеру, и каждый раз я захожу внутрь и внимательно изучаю книги. Я листаю самые разные издания – толстые и тонкие, в обложках и переплетах. Их объединяет одно – все они уже кем-то прочитаны, и многие – далеко не один раз. Мне хочется найти что-то особенное, но пока такая книга мне почему-то не попадается.

Миссис Карнс старается мне помочь, наводит порядок среди книг, вытирает пыль с полок, рассказывая мне по ходу дела о своем муже Франклине, дочери Саре и сыне, тоже Франклине, но только младшем. Ему не повезло, он женился на девушке из Кентукки, и теперь видится с родителями разве что на Рождество. Она очень много говорит, но все равно успела мне понравиться.

Вайолет удается отыскать нас в шестом трейлере (детская литература), у нее в руках целая стопка классики. Она здоровается с миссис Карнс и спрашивает:

– А как вы работаете? Вам нужно предъявлять мой библиотечный абонемент?

– Вы можете купить у нас книги или взять на время, чтобы прочитать и вернуть, но ваш абонемент нам не нужен. Если вы хотите почитать, мы вам доверяем, и вы сами принесете книги назад, а если хотите приобрести, то мы принимаем только наличные.

– Я бы хотела их купить, – кивает Вайолет. – Ты можешь достать деньги в моей сумке?

Я вынимаю свой бумажник и передаю миссис Карнс двадцатидолларовую купюру, мельче у меня просто нет, и она пересчитывает книги.

– По доллару за книгу, итого десять. Мне придется идти в дом за сдачей. – И она исчезает прежде, чем я успеваю объяснить ей, что сдача не требуется. Вайолет оставляет книги на прилавке, и мы вместе идем исследовать трейлер за трейлером. Потом мы добавляем к ее стопке еще несколько томов. Я время от времени посматриваю на нее, и мне удается поймать ее взгляд и улыбку. Такая улыбка появляется, когда ты думаешь о человеке и делаешь выводы о том, как именно ты к нему относишься. Я улыбаюсь ей в ответ, и тогда она отворачивается.

Потом возвращается миссис Карнс, и мы начинаем спорить, как нам поступить со сдачей. Она хочет вручить ее мне, я хочу оставить ей, но все же мне приходится забрать деньги, потому что отказа она не принимает. Я бегом отношу книги в машину, пока она продолжает беседовать с Вайолет. В бумажнике я нахожу еще одну двадцатку и, вернувшись к трейлерам, захожу в первый попавшийся и оставляю и сдачу, и купюру в старом журнале для записей, который лежит тут же, на импровизированном прилавке.

На место торговли прибывает группа детей, и мы начинаем прощаться с милой миссис Карнс. Мы уходим, и Вайолет замечает:

– Это что-то уникальное.

– Я полностью с тобой согласен, но на путешествие по штату все же не тянет.

– Формально это все же определенное место, где мы побывали, а нам только это и нужно.

– Прости, но так не пойдет. Уникальное – да, но это местечко практически находится на задворках нашего городка. То есть все в той же зоне безопасности в радиусе пяти километров от окраины. К тому же ни одного пункта из нашего списка мы вычеркнуть не сможем.

Она идет впереди на несколько метров и делает вид, что меня не существует, но я не возражаю. Я к этому привык, и она даже представить не может, что меня это ни капельки не волнует. Люди либо видят меня, либо нет. Мне даже интересно, как это может быть – вот ты идешь по улице и вдруг буквально сливаешься с другими людьми, и тебя не видно. Никто на тебя не пялится, не оборачивается, никто не ожидает от тебя сюрпризов и не гадает, что ты способен выкинуть в следующее мгновение.

Наконец, мне надоедает плестись позади, и я бегу вперед. Мне нравится это ощущение свободы. Наконец-то я могу двигаться быстрее, чем все остальные. Я как будто освобождаюсь и от своего мозга, а это, в свою очередь, приводит меня к мыслям о том, что я действительно умер. Точно так же, как и авторы тех книг, которые выбрала Вайолет. Я давно уже сплю, похороненный под слоями земли среди этих кукурузных полей. Я почти чувствую, как смыкается земля над моей головой, воздух становится спертым и затхлым, темнота начинает давить на меня сверху, и чтобы нормально дышать, мне приходится раскрыть рот.

Вайолет смутным пятном проносится мимо, волосы развеваются за ней, как воздушный змей. Они попадают в солнечные лучи, и их кончики начинают сверкать подобно золоту. Я так глубоко залез в собственную голову, принимая все текущие мимо мысли, что поначалу не полностью осознаю, что это именно она. Потом я спохватываюсь и бросаюсь ей вдогонку. И вот я уже пристраиваюсь рядом с Вайолет, стараясь удерживать темп ее шага. Но вот она снова обгоняет меня, и мне приходится потрудиться, чтобы оказаться рядом, я собираюсь с силами и почти отрываюсь от земли. Но так я могу и улететь далеко-далеко. Это и есть мой секрет – что в любой момент я могу улететь. Все люди на земле, кроме меня – а теперь еще и Вайолет, – перемещаются с места на место очень медленно, как будто они нагружены чем-то. И мы, конечно, быстрее них, даже вместе взятых.

Но вот мы добираемся до машины, и Вайолет победно смотрит на меня, как будто хочет сказать: «Ну что, получил?» Что ж, я решаю уступить ей на этот раз, тем более ее выигрыш оказался вполне честно заработанным.

Мы забираемся в машину, я включаю двигатель и протягиваю тетрадь. Ту самую, куда мы вносим записи обо всех наших путешествиях и достижениях.

– Запиши все в подробностях, пока мы не успели ничего позабыть.

– Мне показалось, что этот эпизод не в счет. – Тем не менее, она листает страницы, добираясь до нужного места.

– Ну уступи мне. Да, кстати, по дороге домой заедем еще в одно местечко.

Мы выезжаем с гравия на шоссе, и она, наконец, отрывает взгляд от тетради, в которой до сих пор что-то аккуратно записывала.

– Я так увлеклась этими книгами, что даже забыла о том, чтобы что-то оставить там.

– Ничего страшного. Я не забыл.

Вайолет

145 дней до освобождения

Он проезжает мимо поворота, поэтому нам приходится сворачивать прямо по траве, потом мы перебираемся на другую сторону гравиевой дороги и, наконец, выезжаем снова на шоссе, и продолжаем путь уже в противоположном направлении. Через какое-то время мы оказываемся на тихой деревенской дороге.

Пару километров мы движемся по ней, Финч включил музыку и тихо подпевает исполнителям. Одновременно он выбивает ритм ладонью по рулю. Очень скоро мы подъезжаем к маленькому, всего в два квартала, городку. Финч склоняется над приборной панелью, и машина замедляется.

– Ты видишь какие-нибудь указатели?

– Да. Вон там написано «Церковь».

– Хорошо. Просто замечательно. – Мы минуем несколько домов, потом он сворачивает, тормозит у обочины и паркуется. – Приехали.

Он выходит из автомобиля, подходит к дверце с моей стороны, открывает ее и галантно предлагает мне руку. Мы идем к какой-то старой заброшенной фабрике. Вдоль стены я замечаю нечто необычное. Финч продолжает идти и останавливается только у конца стены.

«Перед смертью я хочу…» написано здесь. Это напоминает мне огромную школьную доску. Далее под этими гигантскими буквами следует разлинованное в колонки, как в газете, пространство. Многие строчки уже заняты, они исписаны разноцветными мелками самыми разными почерками. Многие буквы размазаны, другие смыты дождем.

Мы идем вдоль стены и читаем:

Перед смертью я хочу…

… завести детей.

… пожить в Лондоне.

… приобрести ручного жирафа.

… совершить затяжной прыжок с парашютом.

… доказать, что деление на ноль возможно.

… научиться играть на рояле.

… научиться говорить по-французски.

… написать книгу.

… совершить путешествие на другую планету.

… стать лучшим отцом, чем был мой.

… полюбить себя.

… поехать в Нью-Йорк.

… познать равенство.

… жить.

Финч протягивает мне кусочек голубого мела.

– Тут свободного места не осталось, – возражаю я.

– А мы заново напишем.

И он аккуратно вырисовывает: «Перед смертью я хочу», после чего проводит достаточно длинную линию. Потом снова пишет те же слова и чертит еще одну линию. Эта процедура повторяется раз десять.

– Когда заполнится, можно будет продолжить на другой стороне. Это отличный способ узнать, наконец, зачем мы все оказались здесь.

И я хорошо понимаю, что под словом «здесь» он имеет в виду совсем не этот городок и не эту старую фабрику.

И он начинает заполнять свободные места, записывая свои мысли на прочерченных линеечках:

…научиться играть на гитаре, как Джимми Пейдж.

…сочинить песню, которая перевернет весь мир.

…отыскать великий манифест.