Александра – наказание Господне Мельникова Ирина

10

Теплым июньским вечером Александра Волоцкая, опираясь на руку отца, вышла из открытой коляски, в которой они приехали на праздник, устраиваемый на Троицу женой помещика Чернятина, давнего знакомого отца. Фасад старого помещичьего дома был ярко освещен свечами, горевшими в каждом окне. У парадного крыльца скопилось несколько карет и колясок, с десяток лакеев бегали взад-вперед по широкой подъездной аллее, помогая прибывшим гостям выходить из экипажей. Перед крыльцом был расстелен огромный ковер, а из окон доносилась тихая печальная мелодия старинной народной песни. Раза три в год окрестная знать, вспомнив, в каком отечестве она родилась, собиралась на подобные празднества, чтобы напитаться русским духом.

Гости, нарядившись в боярынь, витязей, княжеских дружинников, в крестьянских, обильно украшенных самоцветами кокошниках и вышитых крепостными девками сарафанах и рубахах, были напыщенны и смешны, потому как об обычаях своего народа знали немного. Несмотря на запрет говорить по-французски, большинство гостей уже набрали штрафов за забывчивость. Саша, прожившая всю жизнь за границей, успела понять, что многие ее соседи, дальше губернского города не выезжавшие, на своем родном языке изъясняются с ошибками и французским прононсом.

Девушка огляделась по сторонам. По другую сторону пруда молодые девки и парни водили хороводы вокруг ярко полыхавших костров, их звонкие голоса разносились по воде, вызывая тихую грусть и неясное беспокойство, томили душу и тревожили сердце.

Болтовня и смех гостей наполняли парк праздничным оживлением. В вечернем воздухе аромат многочисленных цветников смешивался с изысканными духами, а игриво мигающие в вышине звезды пытались соперничать с россыпью драгоценностей, украшавших уши, шеи и запястья местных барышень и дам. Бриллианты, сапфиры, изумруды, которые месяцами не вынимались из шкатулок, сверкали и переливались, подчеркивая чрезмерную пышность форм, неуклюжую походку и некоторую грубость черт большинства приглашенных на этот праздник.

За короткое время знакомства с уездным обществом Саша поняла, что здесь так же, как и в столице, бушуют ураганы страстей, гуляют вереницей сплетни. Тут есть свои герои-любовники и дамы-«вампирши», кокетки, невостребованные невесты и опытные искатели хорошего приданого. Деревенская жизнь только неискушенному могла показаться тихой заводью. Смерчи, тайфуны и подземные толчки то и дело сотрясали здешнее общество.

Саша поздоровалась с хозяевами и до поры до времени распрощалась с отцом, который вознамерился большую часть бала провести в кабинете Чернятина за игрой в вист с бутылочкой вина в придачу.

По примеру многих приглашенных, девушка осталась на довольно большой площадке на берегу пруда. Легкий ветерок шевелил кроны старых лип и ракит, тревожил ближние кусты и отгонял надоедливых комаров. Хор лягушек исполнял извечное «Славься!», в недалекой деревне брехали собаки, от воды тянуло сыростью и резким запахом водорослей. Дым костров стлался над прудом, путался в прибрежных зарослях молодого ивняка, отчего казалось, что в них бродят странные, призрачные фигуры. Возможно, русалки тоже вздумали повеселиться, но извечная девичья скромность или боязнь не позволяли им присоединиться к людскому веселью.

По берегу пруда были расставлены удобные плетеные кресла и скамейки, которые успели заполнить дамы постарше. Чуть поодаль, у небольшого деревянного помоста, сооруженного для оркестра, весело хихикали юные барышни, делавшие вид, что их совершенно не интересует выводок сельских денди, устроившихся по другую сторону настила. Александра направилась в сторону барышень, и молодые люди, тотчас оставив пустую болтовню вроде: «О! Ваш розовый сюртук, mon cher, это чересчур, но я одобряю жилет. Листья каштана! Это так свежо и оригинально!..», проводили ее долгими взглядами.

Местные красавицы тоже не преминули окинуть графиню придирчивыми взорами, с облегчением отметив, что она на сей раз слишком буквально истолковала просьбу Чернятиной. Графиня Волоцкая явилась на праздник без украшений, в простеньком кокошнике, косы перевиты всего лишь атласной лентой, сарафан, хотя и украшен искусной вышивкой, но шит не по заказу, а чуть ли не взят взаймы у собственной горничной. Правда, на ногах у нее были изящные, украшенные тиснением и стеклярусом сафьяновые сапожки, но этой чудачке ничего не стоит пожаловать на званый вечер и в лаптях.

Не обращая внимания на осуждающий шепоток за спиной, она носится верхом в мужском седле и в мужском костюме по своим угодьям в компании этих жутких абреков-черкесов. Хорошо, не догадалась и на праздник явиться в их сопровождении!

Саше действительно было мало дела до пересудов окрестных кумушек. С утра до вечера она пропадала в полях, знакомилась с состоянием дел в имении, которые, несмотря на плодородные земли и множество дополнительных промыслов, в последние годы шли хуже некуда. Конечно, сказались тут и болезнь деда, и жульничество приказчиков; ей понадобился чуть ли не месяц упорных трудов, чтобы разобраться во всей системе воровства и обмана, которую отладил управляющий Степан Глушков. Записи в окладных, оброчных и доимочных книгах велись так безграмотно, вернее, намеренно запутано, что Саше пришлось отставить в сторону все дела и за неделю, к величайшему неудовольствию и удивлению Степана, эту китайскую грамоту разгадать. Потом в кабинете хозяйки состоялся долгий разговор с ловким управляющим, после которого он, как ошпаренный кот, пронесся по коридорам барского дома, долго не мог попасть в стремя и в конце концов повел своего жеребца с хозяйского двора в поводьях. На следующий день пришел черед проворных приказчиков, и что уж такого им наговорила молодая графиня, но только назавтра в господской конюшне появились две дюжины новых лошадей, в амбарах пополнились запасы ржи, овса и пшеницы и другого добра, начиная с конской сбруи и кончая свечами и глиняной посудой.

Сам же Глушков вынужден был покинуть крепкий, срубленный из добротного леса дом в центре села и переселиться с семьей в небольшой флигель на усадьбе, чтобы быть всегда под рукой у хозяйки. К всеобщему удивлению, она не выгнала и не наказала плетьми вороватого управляющего и даже пообещала дать ему вольную, если за три года он поможет ей привести хозяйство в порядок.

Уличая в обмане, графиня ни разу не повысила голос, не пообещала самолично забрить лбы провинившимся. Но доказательства вины мошенников привела столь очевидные, а урон, нанесенный ими, был таким ощутимым, что Степан со товарищи, чтобы хоть как-то замолить грехи, возвратили большую часть наворованного добра. Остальную часть, безвозвратно утраченную, хозяйка пообещала простить, если на протяжении трех лет они будут безупречно трудиться. В случае нарушения данного слова вместо долгожданной вольной их ожидали Сибирь или сдача в рекруты.

Ушлые ратники войска Глушкова, закаленные в схватках с обормотами-купцами, дошлыми перекупщиками хлеба, лошадей, меда, битой птицы, пеньки, леса – всего, чем славились обширные земли графа Волоцкого, быстро смекнули, что юная дочь хозяина – девица образованная, цепкая, с твердым характером и надежной охраной в лице неподкупных горцев разбойного вида, один взгляд которых из-под мохнатых овечьих папах повергал в ужас. А полное равнодушие графини к молодым соседям похоронило последние надежды на ее быстрое замужество и отъезд из имения.

До появления здесь отца и дочери все хозяйство было поставлено с ног на голову и преследовало одну цель – содрать с крестьянина последнюю шкуру. Непомерный оброк, который за десять лет вырос с шестнадцати до пятидесяти двух рублей, непосильная барщина – все это отнимало силы и время, а посему крестьянин не мог обработать даже свои жалкие крохи земли, которые ему выделялись управляющим.

Большая часть крестьянских полос пустовала или засевалась не полностью, да и созревшие хлеба снимались поздно, стравливались скотом, осыпались под корень. В прошлые времена мужики уходили в зиму на отхожие промыслы, но два года назад Глушков перестал выдавать паспорта, объясняя это недостатком рабочих рук в имении. Управляющий загружал работой всех от мала до велика даже в самые лютые холода, особенно если видел пользу для собственного кармана.

За короткий срок пребывания в имении девушка не успела выполнить и малой толики того, что намеревалась. Но по крайней мере обсчитала и утвердила двадцатирублевый оброк, снизила подушные сборы и прочие поборы.

С помощью укрощенного Глушкова переговорила с наиболее добросовестными и трудолюбивыми крестьянами, предложив им освобождение от барщины в обмен на трехлетнее использование части графских земель с последующим выкупом. Для остальных крестьян время барщины было ощутимо уменьшено. За дополнительные и сверхурочные работы полагалась оплата, да и часть недоимок была списана, что вызвало недовольство соседних помещиков. Они обратились к графу Волоцкому с требованием приостановить усердие его дочери, нарушавшей сложившийся уклад, и не позволить ей доказать миру, что русский мужик не столь глуп и ленив и если создать ему более-менее человеческие условия, то он и барина со всем его семейством и челядью прокормит и сам в убытке не останется!

Соседи привычно закладывали и перезакладывали имения, проживали и проматывали проценты по закладным. Хлеба их крестьянам хватало на месяц, в лучшем случае на два. Крепостных за малейшую провинность сдавали в рекруты, секли на конюшне, не отпускали в зимнее время на заработки. А если мужикам и удавалось заработать на отхожих промыслах, все это шло в карман помещику в счет оплаты недоимок, которые росли год от года, ставя крестьянина в вечную зависимость от воли и настроения барина – лентяя, картежника и пьяницы.

Строптивая графиня словно и не замечала недовольства соседей. В ответ на откровенное предупреждение предводителя уездного дворянства, отставного генерала Телятьева, Александра вежливо, но твердо заявила, что в своем имении и на своих землях будет распоряжаться по своему усмотрению. Ей глубоко безразлично, что о ней думают, а если кому-то нравится наблюдать, как его крестьяне копаются в дерьме, чтобы не сдохнуть с голоду, это его право. Она не собирается никому мешать и лезть в чужой монастырь со своим уставом.

Вот такие события предшествовали сегодняшнему балу у Чернятиных, на который Саша отправилась, лишь поддавшись уговорам отца, убедившего ее, что отказ вызовет нежелательные толки и окончательно испортит отношения с соседями. Теперь она с нетерпением ждала окончания бала, который, казалось, никогда не начнется.

Потупленные взоры сельских барышень и тщательно скрываемый от маменек интерес к противоположному полу, перешептывания, хихиканья и переглядывания, бесконечные разговоры о сердечных тайнах, толкование снов и намеков, сделанных каким-нибудь провинциальным Парисом, раздражали Сашу безмерно. А восторг, с которым девицы хвастались друг перед другом пухлыми альбомами, разрисованными розочками, сердечками, упитанными купидончиками, заполненными глуповатыми сентенциями, стишками и претендующими на остроумие эпиграммами местных и заезжих безграмотных пиитов, приводил ее в тихое бешенство.

Отдав долг вежливости местным красавицам, наслушавшись охов и ахов в отношении молодого Чернятина, подкручивающего усы и расточающего томные взгляды, графиня Волоцкая решила пройтись по парку, чтобы избежать докучливых разговоров. К тому же это был один из редких теперь свободных вечеров, когда она могла думать не только о делах, но и о том, на что не смела отвлечься в другое время.

Но отделаться от поклонников ей все-таки не удалось. Сразу три партнера на вальс заступили Саше дорогу, и девушка, удрученно вздохнув, подала руку одному из них, как оказалось молодому Чернятину, что совсем не прибавило ей приязни со стороны барышень.

Александра не заметила, что отец, пресытившись карточной игрой, а более всего разговорами партнеров на давным-давно переговоренные темы об осенней охоте, предполагаемых ценах на хлеб и о том, где набраться подходящих женихов для дочерей, вернулся на свежий воздух и с нескрываемой гордостью наблюдает за ней.

Графиня в сопровождении высокого молодого человека прошла к площадке для танцев. В простом крестьянском платье, без украшений, она тем не менее смотрелась изысканнее и грациознее остальных барышень, чью неуклюжесть не скрывали ни богатые украшения, ни причудливые наряды.

Граф с удовольствием проследил, как Саша встала напротив партнера, приготовившись к танцу; это была, без сомнения, самая красивая пара на празднике. Темно-синий узор, подчеркивая глубину и выразительность глаз дочери, повторялся на блузке и кокошнике. Золотистая матовая кожа на фоне белоснежной материи, толстые косы, перекинутые на высокую грудь, мягкие, непослушные прядки, выбивающиеся на лоб, шею и виски, – граф смотрел и не верил своим глазам. Разве эта необыкновенная красавица его дочь? Та бесстрашная девчонка, которая не боялась моря, скакала на лошади, как заправский ковбой, и управлялась с парусами не хуже бывалых матросов. Она на равных со своими друзьями-индейцами метала в цель томагавк, стреляла из лука и английского «карабина», объезжала диких мустангов и в совершенстве знала приемы восточных единоборств.

Дочь, которую в детстве часто принимали за мальчика из-за исцарапанных мозолистых ладошек и дерзкого независимого нрава, в мгновение ока превратилась в светскую красавицу. При виде ее даже у почтенных соседей-помещиков загорелся в глазах странный огонек. Тут Саше простились пренебрежение к устоям провинциальной жизни, нежелание водить дружбу с их дочерьми и равнодушие к сыновьям.

Граф, сцепив руки за спиной, гордо выпятил грудь. Черт возьми, она же совсем как ее мать, хотя внешне на нее совсем не похожа, но походка, поворот головы, слегка лукавый взгляд – Василий Волоцкий в очередной раз вздохнул, вспомнив безвременно ушедшую жену.

Прошло более двадцати лет с тех пор, как он встретил Ольгу на костюмированном балу в Царском Селе. Она была в легкомысленном костюме пастушки, он в дурацких доспехах средневекового рыцаря. Девушка стояла в окружении напомаженных кавалеров в нелепых нарядах и безмерно скучала. Господи, какими же болванами были эти хлыщи, если так и не поняли, насколько ей неинтересны их остроты и «изящный» флирт!

Молодой граф, перехватив тоскующий взгляд девушки, презрев условности, подошел к ней, тесня ее кавалера. После танца он на глазах всего общества увел Ольгу в глубину сада, и там они впервые поцеловались. Почти незнакомые, они с первых же минут почувствовали духовную близость, поняли, что жизнь друг без друга невозможна.

Не испугавшись его неожиданной настойчивости, Ольга смеялась весь вечер и бойко отвечала на все его дерзости. А граф точно сошел с ума от собственной смелости. Захваченный в плен впервые испытанным чувством молодой человек нес такую откровенную чушь, вспомнив о которой на следующее утро, помчался к Ольге извиняться, но был изгнан из дома папенькой, действительным тайным советником Малининым.

Целый месяц граф Волоцкий ездил к Ольге с визитами, но родители под благовидными предлогами указывали ему на дверь, считая, что скомпрометировал их дочь в глазах общества. Ольгу перестали вывозить в свет и, чтобы не допустить более встречи с молодым негодяем, объявили о скорой свадьбе с престарелым князем Курбатовым.

Василий метался по дому, ища выход из положения. Без Оленьки Малининой жизнь была не мила. За два дня до свадьбы ему удалось подкупив лакея, передать письмо любимой, в котором он умолял о свидании.

Краткость их единственной встречи и его легкомысленное поведение не позволяли графу даже мечтать о том, что Ольга откликнется на его просьбу. Но какое же счастье он испытал, когда в условленном месте Летнего сада навстречу ему устремилась худенькая фигурка, закутанная в темный плащ. Захлебываясь слезами, девушка призналась, что не может без него жить и предпочитает утопиться, чтобы не выходить замуж за старого князя.

Они приняли решение бежать, а через два дня обвенчались в маленькой деревенской церкви в соседней губернии, где они спрятались, спасаясь от погони, предпринятой обоими семействами. Только через год родители смилостивились и простили молодых. Но все это тяжелое время они ни разу не усомнились в своем поступке, и Ольга без тени колебания отправилась с мужем в полное опасностей путешествие, пожертвовав благополучием, комфортом и, самое главное, своей жизнью. Но она подарила ему такую любовь, которую нечасто встретишь в жизни, и никакие испытания не могли вырвать «з сердца Василия Волоцкого воспоминания о том светлом и счастливом времени...

Граф смотрел, как танцует его дочь, и сердце его замирало от восхищения. Мать, а потом и тетка многому научили ее. Танцевала Саша великолепно, умудряясь при этом поддерживать непринужденную беседу со своим партнером. Однако отец заметил в ее глазах знакомое тоскливое выражение. Но, в отличие от давних событий, человека, способного спасти дочь от скуки, в ближайшем окружении не было, по крайней мере Волоцкий-старший определил это сразу. Иначе почему после первых же пяти танцев, едва дождавшись перерыва, Саша попросила отца увезти ее с бала?

Она сослалась на сильную головную боль, которая по дороге домой странным образом прошла. Дочь принялась весело обсуждать поведение соседей, потом перешла на дела в имении и вдруг сообщила, что собирается через неделю на ярмарку в соседнюю губернию, чтобы закупить на племя лошадей.

Граф вначале опешил, попытался возразить, но Саша сердито закусила губу. Она успела доказать свои способности и доводы отца, что негоже, дескать, молодой девушке ездить на ярмарку без сопровождения, заглядывать лошадям под хвосты и употреблять при этом не слишком приличные выражения, не приняла, потому как уже наслушалась предостережений от Глушкова, собственных конюхов и даже скотопромышленника Постникова, который предсказал провал ее затеи по части разведения лошадей и выращивания телят на мясо.

– Папенька! – Саша, обняв отца за плечи поцеловала его в щеку. – Ради Бога, не беспокойся обо мне! Чтобы не было лишних разговоров, мы с Серафимой уже решили переодеться крестьянскими мальчиками. Все сделки по доверенности совершат Ахмет и Рустам. Будь уверен, с ними я буду как у Христа за пазухой! А потом, – девушка лихо подмигнула растерянно улыбавшемуся графу, – неужели ты сомневаешься в моих способностях? А может, ты думаешь, что меня испугают клопы на постоялом дворе или столы, засиженные мухами, в трактире? Вспомни, нам приходилось жить и не в таких условиях! Я еще не забыла наших ночевок у костра и не разучилась скакать верхом на лошади с утра до позднего вечера... – Она перевела дух и улыбнулась. – И не надо меня больше уговаривать доверить дело приказчику. Я не привыкла перекладывать все на чужие плечи и поеду, даже если ты решишь со мной поссориться.

11

Но небу неслись низкие тучи, гонимые сильным верховым ветром. Дождь, поливавший землю целую неделю, утром прекратился, но все кругом настолько пропиталось влагой, что казалось, будто она сочится из-под каждой травинки.

Огромная поляна, которую перед началом ярмарки покрывал роскошный зеленый ковер, превратилась в чавкающее, зловонное болото. Ноги проваливались в грязь чуть ли не по колено, поэтому все: и покупатели, и торговцы, и просто зеваки, которых на любой ярмарке гораздо больше, чем всех остальных, предпочитали большей частью передвигаться верхом. Но всеобщую сумятицу как раз и создавали праздношатавшиеся толпы, чье единственное предназначение было – тревожить лошадей да забавлять истинных знатоков дурацкими суждениями. Их не пугает ни распутица, ни опасность быть смятыми многочисленными всадниками.

Кирилла Адашева толпа зевак приводила в ярость, потому что, несмотря на месиво под ногами, число остолопов, лезущих под копыта его с Павлом лошадей, не убывало. Особенно много их толпилось около загонов с ахалтекинцами и «англичанами». Временные конюшни с рысаками графа Орлова и дончаками Платовского завода находились на некотором возвышении, и хотя народу там сновало не меньше, но было суше, что позволяло спешиться и осмотреть лошадей.

Подобная ярмарка, на которой были представлены почти все породы лошадей казенных и частных конезаводов, на юге России проводилась впервые и интерес вызвала небывалый. Вдобавок к известным породам бельгийцы привезли своих брабансонов, потомков рыцарских коней, французы новую породу – першероны: более резвых и темпераментных, в отличие от «бельгийцев», медлительных и добродушных тяжеловозов.

Однако самый большой интерес вызывал загон с редкими для России «арабами». Высокий рыжий англичанин, имевший портретное сходство со своими подопечными, минуя запреты[19] привез на ярмарку почти дюжину жеребцов и кобыл – уроженцев оазисов Аравийского полуострова. Адашева и Павла привлекали хадбаны, самые сильные из арабских лошадей. У князя уже стоял в конюшне великолепный экземпляр по кличке Алтан-Шейх, а сегодня удалось приобрести для него парочку подружек.

Адашев решил остаться до конца ярмарки, потому что в суматохе первых дней не успел насладиться чудесным зрелищем, которое представляло собой это огромное собрание великолепных животных, созданных не только для того, чтобы приносить человеку пользу, но и радовать его душу и сердце.

Все пространство поляны, края которой терялись в дымке у дальнего леса, заполняли временные деревянные сооружения: конюшни, навесы, загоны... Здесь царила смесь запахов лошадиного пота, мочи, сырой травы и раскисшей глины. Неумолчное ржание лошадей, их испуганное всхрапывание при виде настырных зевак, крики барышников, визг дамочек, занявших временные же беседки, – все вместе рождало чувства, от которых странно щемило сердце, волновалась и замирала душа...

Коробейники и цыгане, вездесущая ребятня и неповоротливые купцы в суконных поддевках продолжали испытывать терпение приятелей: как будто сговорясь, они лезли под копыта их лошадей. Павел, прокладывавший дорогу сквозь эту разноцветную толпу, даже охрип, проклиная беспечность пешей братии.

До обеда они успели полюбоваться на английских чистокровных красавиц – рыжих, караковых и гнедых, но сейчас уже второй раз за этот день возвращались к загону с ахалтекинцами, или аргамаками, как называл своих скакунов хозяин – огромного роста татарин, утверждавший, что привез их из оазиса Ахал-Теке, где каждую лошадь вскормил отборным зерном и выпоил верблюжьим молоком. Около этого загона толкалось особенно много любопытных, но покупателей было маловато: дорого.

Купец не уставал нахваливать выносливость и резвость своих питомцев, на редкость стройных и красивых. Они нервно переступали тонкими ногами, и Кириллу казалось, что еще мгновение и лошади взметнутся ввысь, распластаются в прыжке над оградой, над людской толпой и исчезнут в заветных, таинственных далях, где им так легко дышалось, где они бегали жеребятами и были счастливы...

Адашев отправился на ярмарку с единственной целью: купить несколько чистокровных арабских кобыл, но почему его так разволновал вид гордых ахалтекинцев, объяснений не находил.

В этот раз народ вокруг загона отсутствовал, и, подъехав ближе, друзья поняли причину. Все лошади были проданы, причем совсем недавно. Умиротворенный татарин в окружении приказчиков стоял в конце загона и по его довольной улыбке легко угадывалось, что купец не остался в накладе, сделки совершены удачные и теперь он с легким сердцем будет готовиться к следующей ярмарке.

Князь с грустью оглядел опустевший загон, посмотрел на Павла. Тот весело улыбнулся в ответ:

– Не горюй, братец! Ты же все равно не собирался их покупать. А лошади, несомненно, попали в хорошие руки! Вряд ли кто за такие деньги осмелится купить аргамаков для пустых забав.

– Хотелось бы надеяться, но каюсь, Павлуша, я ведь подумывал – не купить ли мне хотя бы парочку! Больно они мне приглянулись, шельмы! Не приведи Господь, если хозяин у них бестолковый человек!

– Прекрати слюнявиться! – прервал его приятель. – Разве это последние лошади в нашей жизни? А вот некая очаровательная особа от тебя определенно сбежит! – Павел, привстав в стременах, посмотрел в сторону беседок, пестревших многоцветием женских платьев и шляпок. – Смотри, кажется, я ее вижу! – Павел повернулся к Адашеву и с преувеличенной укоризной посмотрел на него. – Стоит она, подобно Пенелопе, у беседки и вздыхает: «О, милый Одиссей! Когда же ты согреешь мою душу и сердце!»

– Перестань! Во-первых, я ее предупредил, что ничего интересного она здесь не найдет. Скачки, сам знаешь, из-за грязи отменили, парад лошадей под проливным дождем тоже был не самым приятным зрелищем. Во-вторых, она непонятно почему решила на меня дуться: возможно, думает, что хляби небесные по моему приказу разверзлись. По крайней мере других поводов для недовольства я не вижу.

– А вот я догадываюсь, mon cher, peu sagace ami![20] Поводов ей как раз хватает! В свете вы давно уже числитесь женихом и невестой, но, насколько мне известно, ты так и не сделал ей предложения. А для женщины нет ничего страшнее неопределенности, помяни мое слово!

– Прежде всего мы с ней хорошие друзья. Она умная, красивая женщина, в жизни ей выпало много несчастий. Я ее уважаю и дорожу нашей дружбой. Но слухи о предстоящей свадьбе, намотай на свой ус, не имеют основания, и потому давай на эту тему более не говорить. – Князь сердито нахмурился и, хлестнув коня, вырвался вперед.

– Ну, ну! – едва слышно пробурчал ему вдогонку Верменич. – Тоже нашел себе подругу! Кроткая, как овечка, нежна, что голубица! Глаза бы мои не смотрели! – Павел в сердцах сплюнул под копыта своей лошади, пришпорил ее и, разбрызгивая грязь, поскакал за другом в направлении беседок, продолжая ворчать. – Хитрая дамочка, ну точно мой кот. Он ведь, Шалый, так же на сало жмурится, как баронесса на Кирюшку. Но учти, этот подлец сало не жрет, пожует-пожует, да выплюнет. Как бы и нашего князя постепенно в кошачью жвачку не превратили! Чуешь, Шалый, чем тут пахнет?

Но Шалого, резвого молодого дончака, больше волновал мотавшийся впереди хвост княжеского жеребца Тамерлана. Верменич весело свистнул, дончак прибавил ходу, и они на полтора корпуса обошли соперников. Павел лихо осадил коня за десяток шагов от беседки баронессы, подкрутил опавший было ус и тихо пробормотал:

– Ничего, Шалый, флагов в баталиях мы никогда не спускали! Турков одолели, так что же, какой-то Дизендорф соли под хвост не насыпем? Сам погибай, а товарища выручай! – Он похлопал коня по сильной шее и подмигнул спешившемуся Адашеву, который привязывал Тамерлана к коновязи и, конечно же, не подозревал о коварных замыслах своего лучшего друга.

12

Саша сидела на толстой кошме на подсохшем после дождя песчаном пригорке недалеко от коновязи, вытянув уставшие за день ноги, и от души наслаждалась покоем и долгожданным теплом. Солнце, пробившись сквозь тучи, разгулялось, спеша, как добрая хозяйка, избавиться от грязи и сырости. Влажные испарения, поднимавшиеся от земли, зелени и спин лошадей, разгонял проворный ветерок. Он же ласково обвевал лицо и шею, проникал сквозь отсыревшую одежду. Эти нежные касания расслабляли, хотелось закинуть руки за голову, лечь на спину и бездумно глядеть в небо.

Девушка потянулась, как кошка, раздумывая, не снять ли сапоги. Нет, пожалуй. Хотя она переоделась в мужской костюм, это не значит, что теперь можно обнажать ноги на виду у посетителей ярмарки, сновавших вокруг, как муравьи. Серафима, Рустам и Ахмет обедали в трактире неподалеку, выходит, у нее в запасе с пол часа, так не лучше ли предаться сладостному безделью?

Поездка на ярмарку удалась на славу! Александра придирчивым взглядом окинула свою покупку: презрительно взирающего на мир красавца-жеребца ахалтекинца и его несравненных подружек – трех золотистых кобыл, основу ее будущего племенного табуна. Аргамаки стояли спокойно, лишь изредка прядали ушами да отмахивались хвостами от надоедливых мух и слепней. Рустам и Ахмет хорошо накормили и напоили их перед дорогой домой. Лошади, на которых девушки добирались на ярмарку, – крепкие, широколобые американские морганы, и стремительные в беге «кабардинцы» черкесов были привязаны по другую сторону коновязи, подальше от своенравных чужаков.

Какой-то ушлый цыганенок попытался прошмыгнуть под коновязью поближе к ахалтекинцам, но Саша прикрикнула на него, показав зажатую в руке плеть, и сорванец поспешно ретировался подальше от грозного стража в длинной крестьянской рубахе и надвинутом по самые глаза порыжелом картузе. Обедать не хотелось, впервые за долгое время ей представилась возможность побыть одной, и она не преминула этим воспользоваться, отправив своих сопровождающих подкрепиться перед отъездом, а сама осталась караулить седельные сумки с вещами и лошадей.

Ярмарка приближалась к завершению. Разбирались постройки, непроданные животные: сбивались в небольшие табуны, готовились к отправке на конезаводы и частные конюшни. Стук топора, перекличка подвыпивших приказчиков, брань их хозяев, ржание и храп лошадей стали затихать. Саша почувствовала, что засыпает и не в состоянии этому сопротивляться.

Внезапно веселый многоголосый шум, громкий женский смех и возбужденный мужской говор заставили ее разомкнуть тяжелые веки, а вид нескольких экипажей, подъезжавших к трактиру, окончательно разогнал сон.

Из трех карет, остановившихся неподалеку, выпорхнули не по погоде вырядившиеся дамы. Опираясь на руки франтоватых кавалеров, они со смехом прошествовали по проложенным доскам к трактиру и остановились, поджидая отставших спутников. Не обращая внимания на жужжащую пеструю клумбу из ярких летних платьев, причудливых шляпок, развевающихся шарфов и вуалей, Саша поспешила к коновязи, куда подъехало несколько всадников. Они уже успели спешиться и недовольно оглядывались по сторонам, так как ближняя коновязь почти полностью была занята лошадьми Александры и ее слуг. Другая, более дальняя, оставалась свободной, но путь к ней преграждала огромная лужа, и всадникам пришлось бы вновь взбираться на лошадей.

Всадники заметили приближавшегося к ним паренька. Один из прибывших господ, высокий, в светлом костюме для верховой езды, с отвращением оглядев свои забрызганные грязью сапоги, крикнул:

– Эй, ты, поди сюда!

Саша подошла ближе и вдруг, к своему несказанному удивлению, узнала в надутом, как индюк, барине разлюбезного месье Кирдягина. Девушка попыталась еще ниже надвинуть картуз, но Дмитрию Афанасьевичу, похоже, было не до разглядывания физиономии стоявшего перед ним слуги.

– Чего чешешься, негодяй! – ухватив девушку за плечо, он подтолкнул ее к коновязи. – Живо освободи место, а этих чертовых лошадей перевяжи вон туда! – И Кирдягин ткнул кнутовищем в сторону лужи. – Да поторапливайся, иначе отхлещу тебя поперек спины вот этой самой плеткой! – И он потряс кулаком перед Сашиным лицом.

Девушка, отступив на шаг, слегка поклонилась:

– Никак нет, барин, хозяин мой рассердится, ежели узнает, что я лошадей перевязал. Они дорого стоят, и он не велел их тревожить.

– Ах ты, дрянь! – Мерзкий bel homme, который еще совсем недавно ползал перед ней на коленях, умоляя о любви, замахнулся плетью и, не отскочи Саша в сторону, непременно огрел бы ее по спине.

Графиня Волоцкая, забыв, кого она в сей момент изображает, приготовилась осадить наглеца, но какой-то шум отвлек внимание всех присутствующих. Саша оглянулась, и сердце ее остановилось, а потом вновь неистово забилось. Вдобавок ко всему она перестала воспринимать не только Кирдягина, застывшего рядом с ней египетской пирамидой, но и цвет, и запах, и громкие приветственные крики ранее прибывшей компании... Появление Полины Дезиндорф, которой помог выйти из только что подъехавшей кареты один из сопровождавших ее всадников, высокий статный мужчина в дорожном костюме, было настоящим ударом. «Что она здесь делает?» – успела подумать Саша, и тут ее поразил следующий удар. Спутник баронессы медленно повернулся, и девушке показалось, что она теряет сознание. Князь Адашев, которого она не чаяла снова встретить, стоя от нее в двух шагах, с изумлением разглядывал красавцев-аргамаков.

Несколько секунд, которые Саша потратила на то, чтобы прийти в себя, вывели из терпения Кирдягина. Не сдерживая ярости, он занес над головой неслуха, посмевшего перечить барину, плеть.

Но паренек на этот раз не отпрыгнул в сторону, не бросился со всех ног к коновязи, а обхватил вдруг руками кнутовище, зажатое столичным повесой, и в следующее мгновение собравшаяся вокруг толпа увидела прекрасно исполненный кульбит, завершенный Кирдягиным аккурат в центре лужи. При полном молчании бедолага, наступив на собственный цилиндр, медленно поднялся из воды, ошарашенно огляделся по сторонам. Жирная, черная грязь, облепившая его с ног до головы, стекала с растопыренных пальцев и со злополучного хлыста в руке.

Толпа отшатнулась назад, на мгновение застыла и тут же разразилась такими визгами, воплями и руганью, что лошади у коновязи и в поводьях у всадников нервно заплясали и захрапели. Краем глаза Саша заметила, что князь отвлекся от созерцания ее коней и с удивлением наблюдает за несчастным Кирдягиным. Восседавший рядом с ним на молодом дончаке яркий брюнет с бесподобными черными усами согнулся в три погибели, а жеребец переступал ногами и прядал ушами в такт хохоту хозяина. Ей хватило доли секунды и на то, чтобы узреть двух рослых лакеев, устремившихся на помощь посрамленному барину, и еще двоих, обходивших ее с флангов.

Почти без упора о перекладину, Саша перелетела в прыжке на другую ее сторону и замерла на мгновение, оценивая обстановку. Пришедший в себя Кирдягин ринулся в атаку с тыла, а лакеи предприняли новый обходной маневр, стараясь оттеснить негодника к луже.

Ситуация заметно осложнилась! Сзади на Сашу надвигался клокотавший от негодования Кирдягин. Справа и слева – четверо крепких с виду лакея. Путь к отступлению заслоняли ошеломленный князь и до сей поры хохотавший черноусый всадник.

Толпа застыла в ожидании развязки. Паренек, кажется, не собирался сдаваться и тут же подтвердил предположения собравшихся зевак. Кирдягин от лихой подножки и удара локтем в грудь опять измерил глубину лужи. Двое лакеев вновь бросились на помощь пускающему пузыри барину, а мальчишка, ужом проскользнув между оставшимися нападающими, отвесил одному затрещину, а другому – пинок в зад и устремился к лошадям, намереваясь покинуть поле битвы. Но не тут-то было. Напуганные суматохой ахалтекинцы нервно заметались, натянули поводья, удерживавшие их у коновязи, и отрезали дорогу к верховым лошадям. Жеребец вдруг взбрыкнул задними копытами и злобно заржал. Толпа ахнула. В последний доомент паренек вывернулся из-под удара копыт, угодив прямо в руки князя, который ухватил паршивца за ухо и развернул к себе лицом.

Мальчишка жалобно вскрикнул, поднял на Адашева чумазое лицо и глянул на него огромными, яркими, полными слез глазами; сердце князя дрогнуло, и он на мгновение усомнился, стоит ли трепать такое маленькое, нежное, почти детское ухо. Тут его пленник, закусив нижнюю губу, в бешенстве прошипел замысловатое матросское ругательство. На какую-то долю секунды Адашев ослабил хватку, и паренек, выскользнув из его рук, попытался дать деру.

Но не зря Кирилл Адашев слыл в свое время одним из лучших боевых офицеров российского флота. Быстрая реакция, выработанная в сложнейших морских переходах и баталиях, не подвела его и на этот раз. В мгновение ока он ухватил беглеца одной рукой за веревочную подпояску, другой – за худенькое плечи и резким движением притянул его к себе.

И тут Павел Верменич с изумлением заметил, как его товарищ сначала побелел, потом побагровел, а парнишка, воспользовавшись его замешательством, рывком освободился из рук, одним прыжком преодолел расстояние до коновязи и, слегка коснувшись руками лошадиного крупа, со всего размаха плюхнулся в седло. Конь взвился на дыбы, паренек ножом отсек поводья и...

В этот момент над ухом Павла раздался жуткий рев, перемежаемый оглушительным свистом и пронзительным визгом. Шалый дернулся, испуганно заржал. Мимо двух, видавших всякое отставных офицеров флота пронесся живой смерч, распавшийся перед коновязью на три части: две фигуры, поросшие густым черным волосом, и одну огненно-рыжую.

Они взлетели на лошадей и, подхватив поводья аргамаков, с тем же улюлюканьем и пронзительным свистом галопом пролетели мимо онемевшей от неожиданности толпы и скрылись в лесной чаще.

Народ в панике отступил, но мутные потоки, взбудораженные копытами лошадей, успели заляпать туалеты дам и кавалеров; точно метла нерадивого и вечно пьяного дворника прошлась по их начищенным до зеркального блеска сапогам и светлым костюмам.

Князю Адашеву тоже досталось, но сам Кирилл, как отметил Верменич, до сих пор пребывал в прострации, потому как даже не соизволил стряхнуть с себя грязь и в таком неприглядном виде взгромоздился на взволнованного Тамерлана.

Единственным непострадавшим в этой схватке оказался Павел Верменич. Несомненно, он пережил несколько волнующих моментов. Особенно позабавили его эпизоды с Кирдягиным и неуклюжими лакеями, которые поспешили укрыться от барского гнева за каретами. Они принадлежали баронессе и на собственной шкуре испытали, что значит попасть под ее горячую руку.

Однако более всего Павла поразило поведение друга. Силы и ловкости Кириллу не занимать. И вдруг так опростоволоситься – упустить мальчишку! Но, видя состояние Адашева, приятель решил повременить с расспросами.

Через два часа, которые ушли на охи-вздохи дам, переодевания, выведение из шокового состояния Кирдягина и объяснений баронессы со слугами, кавалькада всадников и экипажи отъехали от постоялого двора, в котором гости князя жили все время ярмарки, и направились в Адашево, его родовое имение, расположенное в пятидесяти верстах отсюда.

Перед отъездом Павел вновь пережил несколько приятных минут. Полина Дизендорф, весьма опрометчиво решила продемонстрировать окружающим свое влияние на князя, потребовала от него немедленно отыскать виновника головной боли ее несчастного кузена Кирдягина и примерно наказать мальчишку, посмевшего поднять руку на барина. В ответ Кирилл Адашев довольно лениво с выражением величайшей скуки на лице заметил:

– Полина, я искренне сочувствую вам и месье Кирдягину. Но на вашем месте я бы постарался забыть этот facheux incident[21]. Паренек защищал хозяйское добро, и надо сказать, с гораздо большим успехом, чем ваши бездельники-лакеи. Лошади, которых кое-кто приказал перевести к другой коновязи, отнюдь не жалкие савраски, а стоят целого состояния. Приведись мне заиметь такого сторожа, непременно наградил бы его за усердие и смелость, – Князь, склонив голову в поклоне, помог огорошенной баронессе подняться в карету. Заметив ее растерянность и откровенное недовольство Кирдягина, Кирилл улыбнулся и добавил: – Не огорчайтесь, mon cher, ваш кузен взрослый человек и, думаю, не нуждается в вашей защите. Но требовать сатисфакции от деревенского паренька? Это по крайней мере странно и смешно!

Полина сердито вздернула подбородок, поджала губы и, не вымолвив более ни слова, задернула занавеску на окне кареты. Экипаж тронулся, и Павлу показалось, что его товарищ вздохнул с облегчением. Натянув поводья, отчего Тамерлан затанцевал на месте, Кирилл посмотрел на приятеля и вдруг громко расхохотался, чего за ним также давно не замечалось, а бедный Верменич взмолился:

– Ты можешь в конце концов объяснить, что с тобой происходит? Или у тебя слегка помутился разум после этой Куликовской битвы? Не справиться с мальцом, у которого усы еще не растут! Ну никак я подобного конфуза от тебя не ожидал!

– А ты справился бы с этим чертенком? – князь опять рассмеялся, а Павел пожал плечами:

– Кто его знает! Но как ловко он улизнул от тебя!

– Пашка! – Адашев подвел своего Тамерлана почти вплотную к дончаку приятеля. – Посмотри на меня и скажи откровенно, я похож на осла?

– Бесспорно! – Верменич оглядел его с ног до головы. – Я твержу тебе об этом постоянно, а теперь ты и сам в этом убедился.

Князь задумчиво посмотрел на него:

– То, что я сейчас скажу, и тебя поразит.

Кирилл Адашев, со странной улыбкой сняв с правой руки перчатку, несколько раз сжал и разжал пальцы и натянул перчатку снова. На его щеке вдруг отчетливо проявилась ямочка, которая не показывалась со дня смерти княгини Анны.

– Советую тебе, братец, покрепче ухватиться за поводья. – Князь, склонившись к самому уху товарища, прошептал: – Этот шустрый сорванец никакой не парень, а девушка, причем очень хорошенькая, насколько я успел разглядеть!

– Постой, постой! – Павел слегка покачнулся в седле. Кажется, выдержка изменила ему впервые в жизни. Переведя дух, он произнес с недоверием в голосе: – Ты утверждаешь, что юный негодяй, который чуть не утопил Кирдягина в вонючей луже, на самом деле девка? Ты в своем уме, ваша светлость? Какая девка в состоянии так лихо отдубасить трех мужиков и ускользнуть из рук героя турецкой кампании?

– Ей-Богу, Павел, девушка! – Кирилл перекрестился. – Я поначалу сам не поверил, но сражалась она великолепно, и сдается мне, что учили ее этому где-нибудь за Великой Китайской стеной.

Павел от удивления привстал в стременах и растерянно покачал головой:

– О чем ты говоришь? Да все крестьянские мальчишки с малолетства учатся друг другу носы квасить!

– Так то мальчишки, а я утверждаю, что она девушка и, если ты заметил, она ни разу не ударила кулаком, как принято у наших деревенских. Помню, мы месяц стояли в Кантонском порту и старик-китаец научил меня некоторым приемам восточной борьбы. Так вот, прием, что она провела с Кирдягиным, я осваивал больше недели, а эта милая барышня владеет им в совершенстве.

– Да ладно тебе! – отмахнулся от друга Верменич. – Простое стечение обстоятельств! Тебя ведь хлебом не корми, а дай раздуть из мухи слона! Поделись лучше, каким образом ты определил, что перед тобой девка?

– Понятно каким! Руками...

Павел вытаращил глаза и расхохотался:

– То-то я смотрю, ты сегодня сам не свой! Что, первый раз в жизни девку пощупал? Ну и как впечатления?

Адашев недовольно поморщился:

– Любишь ты, братец, всякие гадости говорить. Но я, кажется, сильно ее обидел нечаянно.

– Ну, Кирилл, с тобой не заскучаешь! Может, отправишься по белу свету ее искать, чтобы «пардону» у простой девки просить за трепаное ухо?

– Павел, ты бы видел ее глаза...

– Уши, глаза... Да у меня в деревне с добрую дюжину таких красоток наберется! И смею тебя заверить, любая из них, если одеть ее как следует да десятку французских слов обучить, сто очков даст жеманным барышням. Сознайся, ты бы хотел эту девицу увидеть не в портках, а в платье?

– По правде, ты угадал, дружище! – смутился князь.

– Да-а! – язвительно протянул Верменич. – Сколько лет ты меня попрекаешь за любовь к прекрасным поселянкам, и вот теперь сам попался! Так тебе и надо, mon cher! Но я тебя прощаю и посему открою маленькую тайну: без платьев они выглядят гораздо лучше, уж поверь моему опыту, старина! И не тогда, когда им ухо от головы отделяют, а когда жарко в губы целуют или ласково, нежно так то самое место поглаживают, за которое ты сегодня изволил подержаться!

Павел оглушительно расхохотался и только благодаря резвости Шалого избежал удара плеткой, которым собрался угостить его раздосадованный приятель. Отъехав на безопасное расстояние, Верменич привстал на стременах и прокричал:

– Давай попробуй ее отыскать! Не видел разве, какие кавказские рожи из трактира выскочили? Вздумаешь отнять, тут же секир-башка устроят! У них это быстро получается!

...Кирилл Адашев проснулся под утро и долго еще лежал с закрытыми глазами. Во сне он всю ночь неистово целовался с женщиной. Он силился рассмотреть ее лицо, а видел только бездонные, полные любви глаза, смотревшие на него с тоской и надеждой. Слезы, как и два дня назад, там, на ярмарке, грозили хлынуть через край. Влажные ресницы, словно камышинки, обрамляли прекрасные голубые озерца, к которым он стремился прильнуть губами, но они ускользали, удалялись, оставляя лишь солоноватый привкус.

Его ладони до сих пор хранили тепло ее тела, а путешествие по мягким, изящным изгибам было прервано так некстати наступившим пробуждением. Князь вздохнул. Юная пантера с ярмарки готова была выцарапать ему глаза. Он опять припомнил ее решительно сжатый рот, маленький точеный нос с раздувающимися от ярости ноздрями, гордо вздернутый подбородок. Сев на постели, Кирилл потер от волнения лоб. Он вспомнил вдруг ее взгляд: девушка собиралась пнуть его по ноге, но в последний момент вдруг передумала. И именно это страдальческое выражение, промелькнувшее в девичьих глазах, подсказало Адашеву, она каким-то таинственным образом знала о ранении и пожалела его.

Сделанное открытие ошеломило князя и заставило вновь пережить волнение, которое он испытал, ощутив под рукой два упругих высоких холмика. Странная незнакомка вздрогнула, беспомощно глянув на него, и в следующее мгновение он потерял ее навсегда. Она вихрем умчалась в сопровождении своих то ли приятелей, то ли охранников. Но что ее заставило переодеться мальчиком? Должно же быть этому объяснение? Накинув халат, он подошел к окну. Небо окончательно очистилось от облаков. Если бы и душа его могла так же легко избавиться от сомнений и разочарований... Удивительная девушка навсегда исчезла из его жизни, но именно она таким необычным образом разбудила в нем тайное ожидание любви...

Князь так и не заснул больше, а на рассвете, выведя из конюшни Тамерлана, отправился в поля, не ведая, что за много верст от его имения девушка с синими глазами, закутавшись в бурку, проплакала всю ночь у костра. Слишком неожиданный подарок преподнесла ей судьба, но желанная встреча окончательно разбила ее надежды на счастье и любовь. Теперь Саша уже не сомневалась, что любит Кирилла Адашева, любит с той самой минуты, когда увидела его впервые в полутемном вестибюле. Невозможно поверить, но человек, с которым они даже не были знакомы, не перемолвились ни единым словом, кому и дела нет до ее существования, стал болью ее сердца, от которой нет Саше покоя ни ночью, ни днем...

Ухо, за которое графиню Волоцкую оттрепали два дня назад, все еще побаливало. Да, ей удалось испытать и силу объятий князя, и тепло его ладоней на своей груди. И хотя в тот момент Александре более всего хотелось растерзать обидчика, но что-то заставило ее сердце неистово забиться, а все тело покрылось мурашками...

Саша всхлипнула чуть громче, и сразу же чуткая Серафима подняла голову и с недоумением оглядела сидевшую у огня хозяйку. Потом, тихо вздохнув, опять опустила голову на седло, исполнявшее роль подушки. Сражение у трактира для барышни не прошло бесследно. По непонятной причине она все эти дни словно не в себе, не спит ночами, похудела, побледнела... Зельем ее каким опоили, что ли? Но Серафима все это время усердно за ней присматривала и ничего подобного бы не допустила. Горничная перевернулась на другой бок. А может, сохнет барышня по кому? Неужели по этому кривляке Кирдягину? Ну нет! Она еще с Петербурга его на дух не переносит. Тут Серафима села, сбросив с себя бурку. А вдруг по соседу, молодому Чернятину убивается? Хотя еще в имении графиня вовсю потешалась над ним. Выходит, здесь дело не в сердечных муках. И тут новое предположение заставило горничную окончательно проснуться. Неужели барышня простудилась и заболела, вот же беда какая! А она лежит себе и загадки отгадывает, бесстыжая!..

Серафима встала и приблизилась к костру. Саша подняла на нее залитое слезами лицо и разрыдалась:

– Сима! Я так хочу его снова увидеть!..

Пока обеспокоенная горничная и заплаканная хозяйка беседовали, Павел Верменич мерил шагами спальню, разрабатывая план боевых действий. Уже под утро он расслышал, как где-то неподалеку тихо скрипнула соседняя дверь. Он слегка приоткрыл свою и выглянул в коридор. Увиденное заставило его озадаченно крякнуть, покачать головой и удовлетворенно потереть ладони. По крайней мере развеялись последние сомнения Павла в необходимости действовать.

13

Стояла поздняя осень, с низким пологом серого неба, с резкими порывами северных ветров, безжалостно срывающих последние листья с озябших осин и дрожащего от холода боярышника. В это время по-особому сердит ворон. Его хриплый, раздраженный крик разносится над жнивьем, затихшими рощами, покрывшейся звенящим льдом реке и ее многочисленными протоками и островами. Это надсадное карканье – предвестник наступающих холодов и долгожданного снега.

Закончилась осенняя страда, убран хлеб в амбары, в полную силу работает новая мельница и сыпется в короб из-под жерновов теплая на ощупь мука.

С хлебушком! Мельник пересыпает ее в ладонях, прикрыв глаза, вдыхает запах и счастливо щурится. Отменный урожай собрали в этом году! Отличная из него получается мука!

С хлебушком! Вторит ему крестьянин и осеняет себя крестным знаменем. Дай теперь, Боже, зиму пережить! С хорошими припасами она всегда короче кажется!..

Саша, закутавшись в теплую пуховую шаль, задумчиво смотрела в окно охотничьего домика. За спиной жаром дышала печь. Дрова потрескивали, распадаясь на угольки. Дым из трубы припадал к земле, спасаясь от разыгравшегося осеннего ветра. Он окончательно разлохматил рябины, прогнал недовольно покрикивавших поползней с ее ярких даже в вечерних сумерках ягод. Девушка зябко поежилась, передернула плечами и подошла к печи, потом опустилась на низкий стульчик напротив дверцы, приоткрыла ее, любуясь сполохами огня на полу, потолке и стенах.

Серафима возилась на кухне, ставила самовар для охотников, уехавших проверять поставленные вчера вечером капканы на волков...

Два дня назад, когда Саша работала в своем кабинете, раздался резкий стук в дверь. Она подняла голову. На пороге стояли Глушков и Рустам.

– Барышня, Александра Васильевна! – управляющий смотрел виновато, теребя от волнения в руках заячий треух. – Опять волки созоровали!

– Где? – сухо спросила графиня, с негодованием посмотрев на мужчин.

– В дальнем коровнике, – угрюмо ответил Рустам. – Крышу разворотили, она там из камыша. Молодую телку загрызли и унесли, а еще двух покалечили. Пришлось прирезать.

– Стая это, непременно стая! – засуетился Глушков. – Старый Трофим, тот, что на пасеке у нас заправляет, давеча сказывал, видел их поутру. С десяток, а то и поболе. Вожак матерый! Дед, конечно, и соврет – недорого возьмет, но божится, что зверюга ему не иначе как по опояску будет.

– Да-а! – протянул устало Рустам и, сдвинув кнутовищем папаху на лоб, почесал им затылок. – Того гляди к старой конюшне подберутся. Крышу там новым тесом перекрыли, а стены... Это зверье с голоду и подкопать их может.

– Ну и что вы предлагаете?

– Ахмет с Данилой уже порыскали окрест. Скорее всего логово их в старой балке. Самое удобное место! И до скотного двора близко и в буераках укрыться – плевое дело! – пояснил Глушков. – Но выкурить их оттуда трудновато будет! Собак не пустишь, подавят их волчары! – управляющий быстро перекрестился. – Был я там вчера. Гиблое место, не зря его Ведьминой качкой[22] называют. Камни, бурелом кругом, калина и орешник все переплели, запутали. Верхами ни за что не проехать!

– Ну и что вы предлагаете? Будем разводить волков на племя? Корму у нас хватит! Тебя, Рустам, главным пастухом назначим, а Глушкова в подпаски... – Саша с насмешливой улыбкой оглядела мужчин. – Смотрю, волки на вас страху нагнали не меньше, чем на телок в моем телятнике.

Черкес гневно глянул на нее исподлобья, тонкие крылья красивого, с небольшой горбинкой носа дрогнули:

– Не обижай, не надо! Мы каждую ночь засады на них устраиваем, а они каждый раз в другом месте появляются. Видно, вожак у них сам дьявол!

– Хорошо, хорошо! – Хозяйка подняла успокаивающе ладонь. – Каюсь, сказала, не подумав. Но это уже пятая вылазка волков на село и скотные дворы. И потери пока несем мы, а не они.

– По весне мы все волчьи логова разорили, вы же знаете! – Рустам с ожесточением потер руками наголо обритую голову. – А это пришлые, не иначе как с предгорий спустились. Там нынче снега рано легли.

– Капканы на них нужно ставить. Иначе никак от них не избавимся, – вмешался Глушков. – Мы только что оттуда. Неподалеку от входа в балку недоеденная туша телки валяется. Ночью они непременно к ней придут.

– Думаю, ты прав, Глушков, – согласился с управляющим Рустам. – Надо попробовать.

– Приготовь, Рустам, моего Огонька. Я тоже поеду к балке.

– Не для барышень это занятие! – возразил Глушков, но сердитый взгляд молодой хозяйки заставил его поперхнуться, и управляющий поспешил откланяться. Рустам лишь молча кивнул и уже от дверей посоветовал:

– Теплее оденьтесь, барышня! Снег срывается, и собаки в клубок свернулись, видно, вот-вот морозы грянут...

Вечером следующего дня шестеро всадников, с трудом преодолев чащобу, остановились в приречных кустах, в четверти версты от Ведьминой качки. Оттуда доносился запах кострищ. Всю прошлую ночь сторожа, поставленные Глушковым у мрачного входа в волчье убежище, шумели, кричали, стреляли из ружей, и волки затаились в глубине балки, на охоту не вышли. Но сегодняшней ночью голод поборет извечный страх перед огнем и людьми, звери забудут об осторожности и устремятся к недоеденной туше, темневшей на небольшом островке посередине реки. Чтобы достичь заветной цели, им придется преодолеть вброд неглубокую протоку, куда охотники намеревались опустить капканы.

Рустам и Ахмет спешились, скинули полушубки, нашли среди плавника два огромных сухих корневища и принялись проламывать тонкую корочку льда. Глушков и Данила следом за ними опустили в воду с десяток капканов, связав их одним тросиком, конец которого обмотали за прибрежный пень. В этот раз их не пришлось даже натирать парным мясом или настоем мяты – водный поток смоет и унесет все запахи.

Где было мелко, чуть выше колена, там и поставили ловушки.

Видно, все-таки обожгла ледяная вода братьев. Оба горца принялись тереть ладони, притопывать и приплясывать на берегу, стараясь согреться. Аким и Данила, перехватив у них корневища, стали обламывать лед дальше, чтобы волки не смогли сигануть на островок.

Вскоре совсем стемнело. Люди вновь сели на лошадей и растаяли в сумерках. Саша участия в установке капканов не принимала, вместе с Трифоном, который учил охотиться еще ее отца, объехала по верхам балку и сама удостоверилась, что Глушков не преувеличивал. Место действительно гибельное! Саша на всякий случай сняла с плеча ружье и положила его перед собой на луку седла. Встреча с голодной волчьей стаей ничего хорошего не сулила, и они поспешили убраться восвояси.

В охотничий домик возвращались с шумом и смехом. Аким умудрился искупаться, и в него влили чуть ли не фляжку водки. Парень весь день провел в седле, не пообедал как следует, и его тут же разморило до такой степени, что он почти падал с лошади, что вызывало безудержный смех у остальных. Саша хохотала вместе со всеми. В серой мерлушковой папахе, в коротком полушубке, отделанном той же мерлушкой, в высоких кожаных на меху сапогах, она ничем не отличалась от своих спутников – ни дать ни взять молодой розовощекий барчук выехал на охоту в компании верных слуг. И только приглядевшись внимательнее, можно было заметить и нежный овал лица, и затененные густыми ресницами прекрасные глаза... Но девушка ни в чем не отставала от остальных охотников и, заметив чью-нибудь одобрительную улыбку, весело улыбалась в ответ...

Утром она отказалась ехать к капканам, представив, как охотники подъедут к парящей на морозе реке и начнут вытаскивать из воды ночную добычу. Саша понимала, что подобная волчья стая способна за зиму на четверть уменьшить ее стадо, тем не менее смотреть на мокрые, растрепанные останки когда-то сильных и красивых животных ей совсем не хотелось. Ночью охотники слышали возню на реке, предсмертный вой несчастных и рычание вожака, всполошившие собак и лошадей. «Стая, похоже, перестала существовать», – доложил ей поутру Глушков. И у девушки непонятно почему вдруг испортилось настроение.

Теперь они с Серафимой дожидались возвращения охотников, но радости по поводу удачи Саша не испытывала. Вспомнив, с каким восторгом Петр Чернятин рассказывал ей о недавней охоте на зайцев, она недовольно поморщилась. Визиты молодого соседа докучали ей безмерно. Мало того, что они отрывали от дел, приходилось еще и развлекать молодого бездельника, а тем для разговоров было все меньше и меньше. Одно у него достоинство: не ломит напролом, как другие уездные кавалеры, все ходит вокруг да около, но Сашу не обмануть. Не сегодня-завтра нагрянут сваты, и стоит ей об этом подумать, как хочется все бросить и бежать куда глаза глядят. Не выполнила она данное себе обещание: не привечает местных воздыхателей, ибо далеко им до человека, в которого она так безоглядно влюбилась!

Тетка в письмах помалкивает, хотя бы словечком обмолвилась о князе. Где он? Что с ним? Но с другой стороны, если Адашев женился на баронессе, об этом она доложила бы непременно, чтобы еще раз упрекнуть племянницу за упущенную блестящую партию. Со временем он все равно найдет себе жену, пусть даже не Полину Дизендорф, но разве Саше будет от этого легче?

Она ловила все новости, доходившие из столицы порой в таком виде, что и не разберешь, где правда, а где вымысел. Спросить у тетки напрямую Саша не решалась и мучилась, получая за это выговоры Серафимы.

Сейчас работы в имении значительно поубавилось. Елизавета Михайловна звала приехать в Петербург. Однако Саша колебалась. Если бы точно знать, что князь там появится, а терпеть понапрасну навязчивые ухаживания – нет уж, хватит ей одного Чернятина!

Она встала и опять подошла к окну. Стоило ей вспомнить тоненькие усики соседа, его похожие на чернослив глаза и тщательно запудренные выдавленные прыщи, как на глаза навернулись с трудом сдерживаемые слезы. Нет, лучше прожить всю жизнь в одиночестве, чем видеть его изо дня в день перед собой, сносить его ласки и поцелуи, спать с ним в одной постели, рожать от него детей...

– Едут, едут! – закричала вдруг Серафима, и графиня, накинув полушубок, выскочила вслед за горничной на крыльцо. Внизу, в зарослях краснотала, зафыркали лошади, застучали по мерзлой земле колеса и копыта, послышались голоса. Первым показался старый мерин Монах, тянувший телегу с погибшими хищниками. Остальные лошади не дали загрузить телеги. Даже мертвые, волки внушали им непомерный ужас. И только Монах невозмутимо отнесся к необычной поклаже и, чуть всхрапывая от тяжести, потащил груз, опередив шагов на сорок шарахнувшихся от него лошадей.

Наконец все охотники собрались у крыльца, и Глушков, бросив треух на землю, с досадой произнес:

– А вожак таки ушел. Хитрый, стервец, оказался! В воду, мошенник, не полез, а стая вся полегла.

– И что же, он опять в балку вернулся? – спросила Серафима.

– Вряд ли, что там делать? Но далеко ему не уйти. Вот только чуть-чуть распогодится, мы его собаками живо затравим! – Управляющий указал на телегу. – А эти на тулупы сгодятся! Волчий мех, он по-особенному греет, да и куржак[23] на него не намерзает.

14

Саша пришпорила своего Огонька, и он птицей взлетел на невысокий увал, нависший над проселочной дорогой. До усадьбы оставалось версты две, и с этой небольшой высотки открывался вид на белый двухэтажный особняк с четырьмя колоннами парадного входа, широким крыльцом, галереей и причудливым портиком; дом был окружен старинным парком, разбитым в древнеримском стиле еще в семнадцатом веке далеким Сашиным предком, женившимся в свое время на черноволосой, голубоглазой синьорите – младшей дочери неаполитанского короля, и посему страстно влюбленным во все итальянское...

Солнце неожиданно выглянуло из-за туч, и сразу же потеплело. Мягко, зачарованно застрекотала сорока, угревшись на суку, а на кустах шиповника, усеянного свежими непобитыми пока морозом ягодами, запрыгала, радуясь теплу и солнцу, хорошенькая синица; она пропела вдруг так задорно и весело, будто бросила вызов надвигающейся зиме и ее извечным спутникам – холоду и бескормице.

По другую сторону увала раздались громкие голоса, скрип колес и всхрапывание лошадей. Охотники, сопровождавшие добытые трофеи, почти догнали Сашу. Девушка натянула поводья, и Огонек, слегка припадая на задние ноги, стал спускаться по крутому склону к дороге. Внезапно где-то справа, за поворотом, в густом еловом лесу послышались выстрелы, паническое ржание лошадей и пронзительный женский крик. В следующее мгновение Ахмет, а следом за ним и Рустам вихрем промчались мимо графини. Не раздумывая, она ринулась вдогонку за горцами.

В неглубокой лощине, в стороне от дороги она увидела лежавшую на боку рессорную бричку. Одна из лошадей, оборвав постромки, испуганно взбрыкивая, мчалась к опушке леса. Вторая билась на обочине, придавленная к земле огромным волком, с остервенением рвавшим ей горло. Бедное животное хрипело, пытаясь сбросить с себя хищника, билось о землю, разбрасывая комья земли и клочья соломы, сложенной рядом в скирду. Но опутавшие его остатки упряжи не позволяли освободиться от страшных клыков.

Кучер с окровавленным лицом и оторванной полой кафтана сидел на стерне, привалившись к колесу брички. А женщина в тяжелом ватном капоте, с растрепанными волосами голосила, что есть мочи лупя по широкой спине зверя хворостиной. Но голод, вынудивший старого волка искать добычу среди бела дня, был сильнее боли и страха смерти.

Лошадь уже почти не сопротивлялась, и только налитый кровью глаз все еще жил и молил о спасении. Волк внезапно отскочил от животного и злобно ощерился на женщину. Прижав уши, он глухо заворчал, задирая верхнюю губу и обнажая огромные желтые клыки. Женщина, вскрикнув, попятилась, наступила на подол платья и упала навзничь. Волк присел в прыжке, но в следующее мгновение на него налетел Ахмет. Свесившись с кабардинца, ловко ухватил вожака за холку и спину и отбросил его в сторону. Хищник, ударившись о мерзлую землю, вскочил и, слегка приволакивая заднюю лапу, ринулся на осетина, попытавшись вспрыгнуть на круп лошади, но Ахмет поднял ее на дыбы и ударом ноги отбил и эту атаку.

Издавая свои ужасающие вопли, оба брата закружили вокруг волка, который, оказавшись в центре этой бешеной карусели, завертелся вьюном, приседая на задние лапы и взвывая то ли от страха, то ли от ярости. Рустам, выхватив из-за голенища плеть, вытянул волка по хребту, отчего тот дико взвизгнул, завалился на бок и принялся в каком-то неистовстве грызть подмерзшую землю. Подоспели другие охотники и, сгрудившись у дороги, наблюдали за схваткой. Данила и Аким, спешившись, с опаской поглядывая на бьющегося в судорогах хищника, набросили сыромятные петли на окровавленную пасть и лапы. Вожак еще раз дернул лапами и затих.

– Кажись, сдох! – Глушков приблизился к неподвижному зверю. – Туда тебе и дорога, мерзавец! Ишь, чего надумал, среди бела дня на людей нападать! – Управляющий перекрестился. – Слава Богу, теперь со всеми управились!

Пока мужики дивились необыкновенно крупной добыче и силе Рустама, сумевшего ударом плети перебить волку спину, Саша и Серафима занялись раненым кучером и перепуганной женщиной. Оказывается, волк выскочил из-за скирды, сбил кучера с облучка, но рванул несильно и тут же переключился на лошадь. От удара бричка завалилась набок, женщина сильно ушиблась, однако тут же бросилась отгонять волка. Растрепанная, с соломой в волосах, с грязным, залитым слезами лицом, в испачканной и разорванной одежде, она отказалась от помощи, принявшись руководить действиями мужиков, возившихся с покалеченной лошадью. К счастью, ее удалось поставить на ноги. Рустам осмотрел глубокую рану на шее и крякнул от удивления: всего несколько секунд не хватило волку, чтобы перекусить артерию.

Женщина, вернувшись к бричке, где Серафима перевязывала голову кучеру, стала молча помогать ей.

Саша, придерживая в поводьях Огонька, продолжала наблюдать за ней. Выглядела незнакомка лет на тридцать пять-сорок. Судя по одежде, недорогой и старомодной, к тому же мрачных тонов, она скорее всего вдова, едет навестить родственников, проживающих поблизости. Женщина, заметив Сашин взгляд, поднялась с колен и принялась поправлять волосы, одергивать юбки, стирать с лица грязные потеки. Убедившись в тщетности своих попыток, она окончательно сконфузилась, едва слышно проговорив:

– Merci beaucoup, Monsieur! Je vois en suis tres reconnaissante![24]

Саша, улыбнувшись, подала ей руку, приглашая пройти к бричке, которую охотники поставили на колеса и обтерли соломой.

– Вы ошибаетесь, Madame! Я скорее mademoiselle, чем monsieur. Зовут меня Александра.

Женщина смутилась еще больше и перешла на родной язык:

– Ради Бога, извините, вы в этой одежде так похожи на юношу. – Она присела в реверансе. – Разрешите представиться. Екатерина Сарафанова. Проживаю в десяти верстах отсюда в имении своего дядюшки Сарафанова Прокофия Севостьяновича.

– Неужели? – протянула Саша с удивлением. Она и не знала, что у вечно пьяного неряхи-соседа есть племянница. – Почему же мы с вами раньше не встречались?