Курочка ряба, или золотое знамение Курчаткин Анатолий

1

Ну, вот и все, подходит к концу мой рассказ о событиях, имевших место некоторое время назад в нашем городе. Грустно и печально мне — нет слов, чтобы передать как. Посулила, кажется, жизнь праздник, брызнула веселым фейерверком, осветила небо над головой разноцветным огнем, — а вышло вместо праздника черт-те что, какие-то сапоги всмятку, жареные галоши, пшик с шумом.

А закончилась случившаяся история, как часто заканчиваются всякие истории, в суде. Потому как в ту достопамятную ночь, вскоре, как Игнат Трофимыч пришел в себя после обморока, был он взят под арест, познав на склоне дней всю радость и прелесть тюремного затворничества, и был обвинен не в чем ином, как в хищении государственного имущества в особо крупных размерах.

Никогда прежде за всю прожитую жизнь не случалось Игнату Тро-фимычу бывать в суде, только в кинофильмах и видел судебные эти заседания, не представлял даже толком, как они там проходят, и вот выпал жребий: испытать все собственной шкурой.

— Давай! — сказал ему один из двух конвоиров, что вели его каким-то длинным полутемным коридором, останавливаясь перед дверью в голой стене и открывая ее. Игнат Трофимыч, зажмурясь невольно после полупотемок коридора от яркого дневного света из окон, которому помогал электрический свет ламп под потолком, переступил порог и оказался в большой комнате, в одной части, поближе к нему, пустой, а в другой, справа от него, забитой народом.

— Ой, Господи! — услышал он в объявшей его режущей тьме плачущий голос и узнал свою старую.

— Батя! — перекрывая собой весь остальной говор, крикнул молодой мужской голос — будто скребанул ножом по стеклу: это был голос сына.

— Садись, — сказал Игнату Трофимычу голос конвоира, он сел на ощупь, оказавшись на стуле, и немного спустя, когда глаза стали привыкать к свету, увидел, что эта часть комнаты тоже не пустая, только людей в ней мало, я сидят они не на скамьях, а на стульях за столами. Один сидел прямо перед ним, спиной к нему, другой — к нему лицом, но далеко, у противоположной стены с окнами. Совсем в дальнем углу, за крошечным столом сидела пичужка с накрашенными губами, с ручкой в руках и бумагой перед собой. А за большим, длинным столом поперек комнаты, наглухо зашитым полированной фанерой, так что походил на стол президиума на каком-нибудь собрании, сидели, далеко друг от друга, сразу трое.

— Прошу тишины, суд приступает к слушанию дела! Мешающих работе суда буду удалять из зала! — раздался строгий и властный голос.

Говорил человек за этим самым президиумным столом, тот, который помещался посередине, и Игнат Трофимыч сообразил, что это и есть судья, а те, что по бокам от него — народные заседатели.

Человек, сидевший спиной к Игнату Трофимычу, обернулся, поздоровался, назвав его по имени-отчеству, и Игнат Трофимыч узнал своего защитника, приходившего к нему третьего дня для знакомства. А другой, что лицом, у окон, высчитал он, прокурор, значит.

Сам он, обратил внимание Игнат Трофимыч, находился и не в той, и не в другой части комнаты, у него было совсем особое положение: он сидел за крепким дощатым заборчиком, доходившим ему до самого подбородка, не меньше, чем по грудь, если поднимется, — словно в загоне.

Вот оно как все. Игнату Трофимычу стало даже интересно.

Однако интерес к своему необыкновенному положению довольно скоро уступил в нем место апатии. Судья, поднявшись и стоя в рост, читал что-то, написанное у него на листках, Игнат Трофимыч не слушал. Что будет, то будет, отдался он на волю судьбы. И лишь когда стали его поднимать, просить отвечать на всякие вопросы, вернулся он немного в себя, и снова стало немного даже и интересно.

— Скажите, подсудимый, — с особой внятностью произнося каждое слово, спрашивал прокурор, — вы понимали, когда совершали свое противоправное действие, что речь идет о хищений государственного имущества?

Игнат Трофимыч, не зная, что отвечать, тем не менее собирался раскрыть рот, но его защитник, не давал ему сделать того.

— Заявляю протест! — вскакивал он со своего места. — Вопрос задан в предвзятой, обвинительной форме! А кроме того, имелся или нет факт хищения государственного имущества — это должен решить суд, и признание обвиняемого не может иметь значения!

— Считаю свой вопрос правомочным! — уперев руки в стол, подавался вперед прокурор, — Особенно сейчас, учитывая то обстоятельство, что наша страна как никогда нуждается в притоке валютных средств…

— Категорически протестую! — перебивал его защитник. — Обращаю внимание суда на эмоциональный характер аргументов обвинения!

Судья поднимал руки:

— Суд должен посовещаться. — Наклонялся к одному заседателю, к другому и снова садился прямо. — Протест принимается, — объявлял он. — Но суду хотелось бы уточнить, подсудимый, — тут же говорил он. — Вы передавали этим известным вам лицам, с которыми познакомились в магазине, золотые яйца или простые?

Тут Игнату Трофимычу все было ясно и понятно.

— Золотые, какие еще, — говорил он.

— Вы это утверждаете?

— Что мне утверждать. Были раз золотые, так что ж…

Пичужка за дальним столиком, видел Игнат Трофимыч, низко наклонясь над стопкой бумаги, быстро-быстро водит ручкой.

Защитник Игната Трофимыча поднимал руку, привлекая к себе внимание судьи:

— Позвольте вопрос моему подзащитному?

Судья позволял.

Защитник, полуразвернувшись к Игнату Трофимычу, устремив один глаз на него, а другим готовый ловить все движения судьи, спрашивал:

— Скажите, подзащитный, а почему, собственно, вы так уверены, что яйца были золотыми? Вы их каким-то образом проверяли? Производили химический анализ, делали спектрограмму?

Про спектрограмму Игнат Трофимыч не понимал, что это такое, но остальное для него опять было ясно.

— Раньше их еще проверяли. Каким таким образом — не знаю, а признали, что да, золотые.

— Нет, вот именно эти яйца, которые вы передали вашим магазинным знакомым?

— Нет, ну эти кто проверял. Никто. Так, по виду: золотые и золотые. А так я как мог проверить.

Защитник с каким-то непонятно победным видом отворачивался от него. И взмахивал рукой:

— Прошу зафиксировать ответ моего подзащитного в протоколе дословно!

Потом объявили перерыв, на который Игната Трофимыча, не дав ему перемолвиться с Марьей Трофимовной даже словом, тотчас увели тем же темным коридором в комнату с зарешеченным окном, а после перерыва начался допрос свидетелей. Из двери за зрительскими скамьями ввели в сопровождении милиционера какого-то коротко остриженного парня с начисто выбритым лицом, он встал за трибунку перед столом судьи, подтвердил, что он Хворостов Андрей Васильевич, постоянно прописанный в городе Москве, Игнат Трофимыч смотрел на него — и вновь не мог ничего понять: он не знал этого парня.

— Предупреждаю об уголовной ответственности за дачу ложных показаний, — сказал этому некоему Хворостову судья.

— Зачем мне ложные, я только правду, — послушно и даже угодливо отозвался парень и глянул на Игната Трофимыча, обжегши его таким ненавистным взглядом, что теперь до Игната Трофимыча мигом дошло: да это же один из тех, его покупателей! Смолоусый, который все улыбался ласково…

— Скажите, свидетель, какие яйца вы покупали у подсудимого, гражданина Кошелкина? — спросил судья после всяких других вопросов относительно того, с какой целью прибыл свидетель в их город.

— Какие-какие, — сказал смолоусый самым недоуменным тоном, — обыкновенные, какие еще бывают.

— А может быть, вы покупали золотые яйца?

— Какие золотые, что нас все терзают: золотые да золотые! Отвечал на следствии и подтверждаю: самые обыкновенные.

Смолоусый говорил с такой проникновенной недоуменностью, с такой искренностью, что Игнат Трофимыч невольно усомнился в крепости своей памяти и стал панически вызывать в мозгу картины того проклятого дня… но нет, совершенно отчетливо помнилось, как развернул в машине тряпицу с яйцами — золотые они были, и смолоусый со своим напарником нисколько не усомнились в том!

— А вот обвиняемый утверждает, — сказал судья, цепко глядя на смолоусого, что яйца были золотые.

— Не знаю, что он утверждает, — пожал смолоусый плечами. — Я за его грехи не ответчик.

— Обвиняемый, однако, утверждает также, что получил от вас за яйца шесть тысяч рублей купюрами десятирублевого достоинства. Вы что, за обыкновенные яйца отвалили такую сумму?

Простодушное недоумение на лице смолоусого сменилось простодушным возмущением.

— Какие шесть тысяч, он что? Два пятьдесят мы ему дали, и все деньги!

Этой лжи сердце Игната Трофимыча уже не могло вынести. Он готов был закончить свои дни на лагерных нарах, но за дело, за совершенное преступление, а не за какие-то два с полтиной, выставлявшие его уж совсем законченным идиотом!

— Да что он меле… — поднявшись со своего стула, начал было Игнат Трофимыч, но был осажен.

Сзади бросился солдатик-охранник, приговаривая: «Ты что это, что, дедок!», — усадил Игната Трофимыча обратно на стул, а защитник, в одно мгновение развернувшись к Игнату Трофимычу всем телом, зашипел страшным голосом:

— Молчите, вас кто спрашивает?!

— Защита, делаю вам замечание за некорректное поведение! — незамедлительно объявил судья. — Подсудимый, вас предупреждаю: еще одно нарушение порядка — и будете удалены из зала!

В Игнате Трофимыче все клокотало — нет правды в судах, правильно говорят, из-за двух пятидесяти садиться?! — но что ему оставалось делать в такой ситуации? Смириться — ничего другого, испить полную чашу позора, испить до дна!

Допрос смолоусого между тем продолжался.

— У меня вопрос к свидетелю, — поднял руку прокурор.

— Пожалуйста, — разрешил судья.

— С какой целью, свидетель, вы проникли на территорию двора обвиняемого и угрожали ему ножом?

Защитник перед Игнатом Трофимычем вновь вскочил.

— Заявляю протест! Заданный вопрос отношения к рассматриваемому делу не имеет.

Смолоусый, однако, счел почему-то за необходимое ответить.

— Да никому я ножом не угрожал, вы что! Мы с товарищем гуляли, нам понадобилось… мы через забор это самое… поссатъ перепрыгнули — вся наша вина!

— Ваша вина сейчас не рассматривается! — сурово выговорил ему судья, дав, однако, сказать все, что тот хотел. — Ваш протест принимается, — объявил он после этого защитнику.

И дальше и дальше шел процесс, смолоусого увели, привели на его место другого, что был в те приснопамятные дни начала осени со светлыми усами скобкой, а сейчас припадал на левую ногу, чего раньше за ним не водилось, он дал показания, и его тоже увели, а на его место за трибункой заступил Аборенков…

А потом и начальник Аборенкова майор Пухляков постоял за ней, и начальник горуправления МВД полковник Волченков, и его заместитель по политчасти Собакин, и даже личный представитель начальника госбезопасности, не говоря уже о всякой мелкой сошке вроде заведующего лабораторией, где производили анализ скорлупы… Три дня длился процесс над Игнатом Трофимычем, и таких он людей перевидел, сидя в своем загоне, — никогда бы ему в обычных обстоятельствах таких людей не увидеть.

Но что они говорили, какие показания давали — это для случившейся истории не имеет уже никакого значения, и единственно о чьем допросе необходимо еще рассказать — это о допросе Надежды Игнатьевны.

2

Надежда Игнатьевна уже не была третьим лицом во втором по значению особняке на центральной улице.

Вот уже третий месяц Надежда Игнатьевна не имела больше никакого отношения к этому красивому, чудному, еще более оцененному ею теперь особняку на бывшей Дворянской, ныне улице Ленина. А к чему имела, начальником чего являлась — так уже одно название того учреждения, конторы, вернее, приводило ее в ярость и отчаяние. Начальником Гортопа она являлась — вот чего, вот чем теперь руководила, торфом — дровами заведовала, непросыхающими пьяницами командовала, которые, пока не поднесешь им с утра опохмелиться, никакой работы ни в жизнь не начнут. Сын за отца не ответчик… Ответчик, как бы не так! Да еще какой ответчик! Боже ты, Боже, да разве же могло ей присниться в самом ужасном сне, что станет она начальником Гортопа? Это как о себе нужно было думать, чтобы приснилось такое? Это же уму непостижимо, это же насмешка судьбы, это форменное издевательство над человеком — после просторного кабинета в чудесном особняке сидеть в тесной паршивой каморке с обшарпанным столом, слыша сквозь хлипкую стену пьяный мат грузчиков! После черной «Волги» с предупредительными, милыми ребятами шоферами тащиться через весь город в разбитом, ухающем, переполненном грубым, остервенелым людом автобусе… Для того разве вскакивала в свои пионерские годы раньше необходимого на целых десять минут, ставила на огонь тяжелый металлический утюжок и гладила свивающиеся концы сатинового галстука? О, как это несправедливо, нечестно, подло! Разве виновата она, что так ей не повезло с родителями? Разве виновата?

Однако Надежда Игнатьевна вовсе не собиралась мириться со своей участью. Нет, она собиралась побороться за возвращение на небеса, собиралась с силами, просчитывала варианты, и варианты были, имелись — вполне достаточно. Был даже один на самом верху, в самом поднебесье, там, в Москве, на площади с памятником героям Плевны, сохранившимся еще от царских времен, — уж что это вариант не делал с нею, когда она была еще комсомолкой, должен же он помнить добро! Следовало только не поскользнуться случайно, не испортить все какой-нибудь оплошкой.

И потому, знала Надежда Игнатьевна, давая показания суду, должна она быть достойной своего предстоящего возвращения наверх, достойной и более того — выглядеть укором вменившим ей в вину ее отца, проявить себя как пример идеологической стойкости и верности.

— Объясните, пожалуйста, при каких условиях золотые яйца могли превращаться в простые, что вам известно? — спросил ее судья.

— Насколько мне известно, — четко и внятно ответила Надежда Игнатьевна, — если не платить за них деньги.

— Могло это зависеть от суммы, как вы полагаете?

— Я полагаю, — сказала Надежда Игнатьевна, — что двадцати копеек за штуку было вполне достаточно.

— То есть независимо от того, какая сумма уплачена, они оставались золотыми?

Надежда Игнатьевна усилием воли подавила в себе вспыхнувшее желание как следует отчитать этого судьишку. Оставайся она в прежнем своем положении — ни за что бы он не позволил себе вести допрос таким образом: будто пытаясь поймать ее на каких-то противоречиях.

— Я не обладаю подобными данными, — сказала она.

— Хорошо, тогда по-другому, — согласился судья. — Две тысячи за яйцо — могло это быть слишком большой суммой? Чтоб яйца в результате превращались бы в простые?

— Я полагаю, — снова сказала Надежда Игнатьевна, — что двадцать копеек за штуку было вполне достаточно.

— Неужели вы так действительно полагаете? — Вопрос был не по существу, но, похоже, судья искренне удивился.

О, каких сил стоило Надежде Игнатьевне держать себя в руках. Но она знала, что должна сдержаться.

— Я ответила, — сказала она.

— Да, хорошо, — снова согласился судья. — В общем, вероятней всего, если уплачено, яйца должны остаться золотыми?

— Вероятней всего, — подтвердила Надежда Игнатьевна.

— А если бы вдруг они превратились в простые, как бы вы могли это объяснить?

Надежда Игнатьевна не очень-то понимала, куда клонит судьишка. Но она и не собиралась понимать. Она решила, что настал именно тот момент, когда нужно проявить себя в полной мере.

— Я полагаю, — произнесла она со строгим и торжественным спокойствием, — мы в данном случае имеем дело с неким неизвестным науке явлением. О подобных явлениях раньше, до перестройки и гласности, мы молчали, а теперь, наконец, говорим открыто и смело. Это яркое доказательство того, что перестройка приносит реальные положительные плоды, и должно убедить всех скептиков, что она необратима…

Судья прервал ее:

— Конкретнее, свидетельница. Отвечайте на вопрос.

— Конкретнее, — отнюдь не намереваясь отвечать на его вопрос, сказала Надежда Игнатьевна, — здесь область непознанного. А раз область непознанного — значит, согласно марксистско-ленинской диалектике, несуществующего. А раз несуществующего — то мы можем все это не признавать.

Надежда Игнатьевна умолкла и с наслаждением перевела дыхание. Победное чувство владело ею. Она не очень-то понимала и то, что проговорила сейчас сама, но все это было неважно. Главное, сумела сослаться на классиков, а все прочее — тлен и прах.

Судья смотрел на нее с таким видом, будто его шарахнули по голове тяжелым, и он никак не может прийти в себя.

— А все-таки суду было бы интересно… — начал он и махнул рукой: — Впрочем, достаточно. Имеются вопросы у обвинения? — посмотрел он на обвинителя. — У защиты? — повернул он голову в другую сторону.

Ни у той, ни у другой стороны вопросов не оказалось. К единственной из всех свидетелей! И Надежда Игнатьевна не преминула отметить это про себя.

Ничего, посидит немножко, только на пользу пойдет, олуху, с омерзением подумала она об отце, поворачиваясь, чтобы идти от свидетельской трибунки. Это надо же, что устроили, всю ее жизнь под корень!

Не-е-ет! — тут же возопило в ней все в ответ самой себе. Нет, она выкарабкается обратно наверх, выдерется — чего бы ей то ни стоило! Выкарабкается, выдерется… а если вдруг не получится, найдет способ — запалит вокруг себя все, подожжет, раздует, пусть сгорит, но и других с собою возьмет!

3

— А так как безусловных доказательств того, что проданные яйца действительно были золотые, не имеется, дело по обвинению Кошелкина Игната Трофимовича в хищении государственного имущества в особо крупных размерах прекратить за недостаточностью улик и обвиняемого из-под стражи освободить, — дочитал судья судебное постановление, и какое-то долгое, бесконечное, немыслимо растянувшееся во времени мгновение стояла полная, положено говорить в таких случаях — гробовая тишина, смотрел беспонятливо на судью Игнат Трофимыч, смотрела на своего старого, не смея верить услышанному, Марья Трофимовна, и все остальные, кто был в зале, стояли и смотрели кто куда, не решаясь первыми нарушить молчание, но наконец Виктор, закричав: «Батя-а!» — сорвался со своего места, выскочил в проход между скамейками, пронесся к барьеру, за которым стоял и молчал Игнат Трофимыч, обнял его, наклонился, подхватил и перенес через барьер в общее пространство комнаты, и тут уж все разом зашевелились, ожили, стали подниматься, заговорили, и, оставшись сидеть, запричитала с запозданием Марья Трофимовна.

— Ой, батюшки! Ой, света! Ой, Боже ты мо-о-ой!..

Тихий бесснежный вечер стоял на улице, когда Игнат Трофимыч с Марьей Трофимовной, в сопровождении Виктора, вышли из здания суда. Мороз был самый легкий — чудный, бодрящий среднерусский мороз, от которого свежо дерет щеки, радостно холодит ноздри и волшебно кружит голову. Ныряла луна в облаках, светили фонари, отражал от себя это половодье света снег — о, какой изумительный, несказанный вечер подарила природа Игнату Трофимычу к его освобождению!

Сесть в такой вечер после нескольких месяцев тюремного затворничества в дребезжащий, шумный, грязный автобус было невозможно, и Игнат Трофимыч с Марьей Трофимовной пошли пешком. Игнат Трофимыч вбирал в себя морозный, пахнущий слегка автомобильными газами воздух свободы и, хотя ноги у него от долгой малоподвижности ослабли, чувствовал, что может так идти и идти — до бесконечности.

Виктор шел за ними, отстав на несколько шагов, не желая мешать им, и Марье Трофимовне с Игнатом Трофимычем действительно хотелось сейчас быть только вдвоем. Они шли рядом, молчали, потому как у Игната Трофимыча не было сил ни на какие слова, шли и шли, заново открывая, как оно хорошо-то, как счастливо — так вот просто идти вместе, и отмерили, наверное, не меньше половины пути когда, наконец, Игнат Трофимыч почувствовал в себе способность шевелить языком.

И были его первые слова, конечно же, о Рябой.

— Надо ее было сразу прирезать, — сказал он.

— Дак я хотела! — тут же, с готовностью отозвалась Марья Трофимовна.

— Дак, дак! — не удержался, передразнил свою старую Игнат Трофимыч. — Шло ли что хотела… А кто меня этим уркам продать уговорил?

Теперь Марья Трофимовна отозвалась не сразу.