Поющая в репейнике Машкова Анастасия
– Нате, жрите! – откидывает документы Бойченко.
Он не может встречаться взглядом с кашинскими «бульдогами», потому смотрит испытующе на Супина, сидящего у кровати. Главбух держится хоть куда. Бледный, конечно, как смерть, но апломба и невозмутимости ему не занимать. Владимир Федорович поднимает глаза на своего юриста. Тот стоит, ссутулившись, у стены, и без конца «умывает» пухлые руки: трет и трет их как заведенный.
«Евгений Макарович, кажется, совсем плох. Хоть самого в больницу клади. И вроде нестарый, румяный, жизнерадостный, а вот, поди ж ты – какой впечатлительный. Весь конопатый лоб в поту. И это мелькание пальцев с ума может свести. Впрочем, его перспективы с потерей компании также неясны, как и мои. А вот Супин? Что он себе думает?» Бойченко откидывается на подушки и закрывает глаза.
– Ну вот-с, кхе! – Кашинский юрист Марат Валентинович прочищает горло.
– Сделку можно считать удачно завершенной, с чем я всех ее участников и поздравляю.
– Что значит всех?! Вашего бравого лидера я в глаза не видел. Боится прямых вопросов? – хрипит бывший генеральный.
– Не будем предаваться эмоциям. Вы же прекрасно понимаете, что бизнес – дело сложное, хлопотное. Кто-то больше выигрывает, кто-то меньше. Сегодня вы, завтра мы, – философски замечает Марат Валентинович, снимая очки и протирая их велюровой тряпочкой.
– У Михаила Николаевича, кстати, очень веские личные причины, по которым он не мог быть. Впрочем, передавал вам привет и поклон.
Адвокат изображает что-то вроде улыбки – растягивает на долю секунды рот.
Сурен аккуратно складывает бумаги в папку и молча идет к выходу. Он распахивает дверь, пропуская Марата Валентиновича, и, обернувшись на поверженных противников, еле заметно кивает.
Когда посетители удаляются, Бойченко накидывается на Супина.
– Что же ты скрыл от меня, что чертова Кашина работает у тебя в отделе?! Я две ночи голову ломал, почему мне эта фамилия знакома как родная. А оно вот оно, бухгалтерша с такой фамилией у нас под боком пригрелась.
– Ну это же было очевидно, Владимир Федорович. Конечно, Маргарита Кашина и навела своего бывшего мужа на нашу компанию. Но она ничем не выдавала себя и за руку ее никто не ловил, – стараясь не терять апломба, отвечает Полкан.
– Ах, конечно! Штирлиц в юбке! – издевательски вскрикивает Бойченко, но, болезненно скривившись, машет рукой:
– Ладно! На чужом несчастии счастья не построишь. Все им это аукнется, помяните мое слово.
– Ох, хотелось бы, Владимир Федорович. Но нам-то что? Что нам делать?! – выдыхает юрист, вытирая лицо платком.
– Пока отдыхать, Евгений Макарыч. С голоду, авось, не помираем. А там решим. Или вы уже подыскали себе тепленькие варианты? – он щурится и цепко смотрит на Супина.
Тот пожимает плечами:
– Я – нет. Откуда?
– Да куда же мы без вас, Владимир Федорович? – блеет юрист. – Столько лет, одной командой, при полном доверии и открытости…
Евгений Макарович вдруг осекается, наткнувшись на стальные, окатывающие льдом глаза бывшего главбуха.
* * *
Маргарита, замерев, следит за рукой Михаила Кашина. Тот сосредоточенно выводит свои каракули под заветным документом.
Нотариус, сложив губки трубочкой, отрешенно созерцает мозаичное панно на стене: скалы, шторм, грозовое небо.
«Чтобы жизнь медом не казалась?.. Страшные люди…» – сокрушенно думает маленький человечек, мечтая побыстрее убраться восвояси.
– Ну, вот, кажись, и все… Да-а, доброта меня погубит, ёлы, – грустно говорит Кашин, подвигая документ нотариусу.
– Где Ника? Когда я увезу ее?! – хватает за руку бывшего мужа Рита.
– Когда? Когда водитель ее привезет. Я дал ему команду выезжать. Ну, пробки пока, то да се, ёлы. Это же Москва, сама понимаешь.
«Понимаю, что ты бандюган недорезанный!» – думает Ритуся.
– Я буду встречать ее внизу!
Она встает, не в силах больше выносить висящего в воздухе напряжения.
В приемной Рита сталкивается с Суреном. Тот почтительно кивает и краснеет: лиловая щетина приобретает бордовый оттенок.
– Сурен… э-э, не знаю, к сожалению, вашего отчества, – с очаровательной улыбкой воркует Ритуся.
– Просто Сурен.
«Небритый» еще больше тушуется и начинает переставлять карандаши в стаканчике на столе секретарши, которая выглядит силиконовым солнышком в мрачных кашинских владениях. «Солнышко» настороженно смотрит на странную парочку.
Ритуся вдруг решительно кивает Сурену, и он выходит за ней из приемной. Секретарша мчится к двери, приникает ухом к щели, но нет, Кашина уводит помощника шефа подальше.
– Послушайте, Сурен, у меня есть к вам вопрос. Поймите меня правильно, это совершенно не касается моих отношений с Михаилом. Все, эта проблема снята! К моей огромной радости.
– Да, Маргарита. И я рад за вас. Искренне.
Небритый смотрит на Ритусю столь похотливо, что она с опаской отступает на пару шагов.
– Мне нужно выживать. Думать о работе. Да, средств Михаил нам выделяет не так много… Впрочем, это все лишние слова. Скажите… – она запинается, но тут же берет себя в руки.
– Что вам известно о Бойченко и Супине? Что заставило их согласиться с грабительскими условиями сделки? Файлы и налоговые документы уничтожены, я знаю. Так что же? Или… вы ждете, что я заплачу вам за информацию, Сурен?
– Нет, Маргарита, – улыбается «небритый», наступая и дыша отрывисто в ее лицо.
– Денег у вас нет, а на ужин я пригласить вас не могу. Увы. Боюсь непредсказуемого Михаила Николаевича. Быть может, позже, когда вы крепче будете стоять на ногах, мы и вернемся к этому разговору. О плате.
Он поднимает руку, пытаясь коснуться ее волос. Рита снова отступает.
– Так что же, Сурен? Можете сказать – что за этим стоит?!
«Небритый» скучнеет и опускает руку.
– Все довольно туманно. Бойченко раньше занимался грузоперевозками. Видимо, активно возил контрабанду. Думаю, взрывчатые вещества или что-то в этом роде, так как он специализировался на пестицидах. Попал в серьезную пертурбацию в Гамбургском порту. Откупился. В этом ему помогали Супин и покойный ныне адвокат Рощин, работавший на Бойченко. История была благополучно похоронена. Значит, толком о ней знают лишь двое. Но лично мне кажется, что третий участник и свидетель – не слишком надежный – заболел и умер очень вовремя.
– Ч-что вы имеете в виду?!
– Я – человек дотошный и подозрительный. За это меня и ценит ваш бывший муж. Так вот, я узнал вчера, что адвокат Рощин проходил лечение в клинике, где работала Ирина Супина. Жена вашего главбуха. И так она хорошо его лечила, что адвокат благополучно в больнице помер. А Ирина уехала в Германию, якобы выйдя замуж. Это я не раскапывал.
– О Господи, – Рита шепчет, прижимая ладонь к губам.
– Возможно, все это несчастливое стечение обстоятельств, и не более того. А Супин искренне хотел помочь коллеге и поместил его к своей жене, в дорогую клинику. Бог весть… Но факт остается фактом. Вот, собственно, и вся информация к размышлению.
«Небритый» снова подвигается к Рите, вдыхает запах ее волос, которые покоя ему не дают, прикрывает глаза.
– Спасибо, Сурен. Это очень… интересно, – бормочет Рита.
И вдруг она слышит звонкий девичий голосок, несущийся снизу, с первого этажа.
– Ника-а! – кричит Маргарита, кидаясь к лестнице и тут же забывая о гадком Супине, похотливом Сурене, беспощадном Кашине.
Навстречу ей, раскинув руки, бежит очаровательная девчушка десяти лет с длинными темными волосами, в элегантной дубленочке. Ее карие глаза сияют радостью и нетерпением.
– Ма-а-ма! Мамочка моя! – кричит она, повисая на Ритиной шее.
– Деточка моя родная, Ники моя ненаглядная… Я, я так ждала…
Рита прижимает дочку, осыпает ее личико поцелуями и плачет, плачет навзрыд.
– Мамочка, я так соскучилась! Ну что ты плачешь?
Ника вытирает ладошками слезы с Ритиных щек и вдруг, хватая ее руку, прижимается к ней, щекочет ресницами.
– Помнишь нашу игру – бабочка прилетела? Бабочка-шоколадница. Вот, на палец перелетела… А теперь ей хочется к тебе на лобик!
Ника тянется вверх, обхватывает мамину голову.
– Помню, доченька, помню. Теперь мы всегда будем вместе. Всегда!
Ника вдруг смотрит на Риту серьезно и говорит твердо:
– Я вот не плакала. Я только злилась и говорила папе, что буду писать в ООН, в комитет по правам детей. Я все про это в Интернете узнала. Такой шум хотела поднять, чтобы он меня за ручку к тебе привел, вот!
Рита с изумлением смотрит на свою кроху, так похожую на красавицу маму и унаследовавшую железный характер отца.
– Ники, ну какой ты у меня боец! Не то что твоя слабенькая мама.
– Да уж! Он испугался и отобрал у меня компьютер. На три дня, правда. Но теперь вернул. И на няню перестал орать, – деловито сообщает Ника, глядя через Ритино плечо.
Маргарита поворачивается. Полная женщина с открытым круглым лицом, одетая в кургузый пуховичок, стоит рядом, вытирая слезы. Рита порывисто обнимает няню.
– Галочка, сколько же и тебе досталось, милая. Теперь все будет по-другому.
– Да, Риточка, я надеюсь. Я очень хочу, – кивает та.
* * *
Маня сидит в кухне, уперев взгляд в тарахтящий холодильник, и считает.
«…сорок семь, сорок восемь… Сорок восемь секунд он живет, а потом на пять минут помирает. Или дольше? Надо поточнее засечь, на сколько он помирает. Пять минут – и много, и мало… За пять минут можно полюбить. Да, можно, я знаю. А можно свести счеты с жизнью… А можно сложить эти минуты в часы, месяцы, годы и бездарно прокуковать их. И ничего не понять про жизнь, людей, про то, что настоящее, а что – пустое. О Боже, снова телефон… И Тосик запропастился куда-то. Впрочем, он все взял на себя, носится по этим жутким конторам, а я? А я сижу и считаю, на сколько времени оживает доходяга-холодиль– ник».
Телефон не сдается. Маня идет на его звук. Ее мобильный лежит в гостиной на газете со статьей про успешных женщин. Маня поднимает телефон, хватает газету и идет на кухню.
– Да? – говорит она в трубку и выбрасывает газету в помойное ведро.
– Маш, я у подъезда. Я приехал за тобой. Прошу, выходи… – Павел Супин говорит едва слышно.
– Паша, я думаю, что земле пора вернуться на свою орбиту. В общем, это уже произошло. Сумасшествие закончено.
– Маша, зачем ты ломаешь то, что только начинает… жить? Зачем?! Смерть Али – трагедия. Я сам себе места не нахожу. Но ведь есть будущее. Ты ведь… ты говорила о чувстве. И я нуждаюсь в тебе.
– Нуждаешься?! Но не любишь.
– Я… боюсь громких слов, прости, – голос Супина тускнеет.
– Я останусь тут, – твердо произносит Голубцова.
– Из-за того, что я не Ромео и не пою серенаду под балконом?!
– Ромео не пел серенад. Кажется.
– Мань, это все просто глупо! Я вымотан. Я совершенно раздавлен. Катастрофа с компанией, неопределенность будущего, и ты еще мучаешь меня. Зачем? Это… бессердечно. А может, я ошибаюсь? И все придумал про наши ночи, про твою нежность, искренность…
– Нет, Павел Иванович, ошибки нет. Я – Мария Голубцова вздумала влюбиться в собственного начальника, а он, кажется, просто хотел продемонстрировать своим врагам мифическую связь с невзрачной подчиненной.
Полкан вдруг начинает хохотать.
– Ну, конечно! Не обошлось без ведьмы Кашиной. Муж да жена – одна сатана. Маргарита тебя настроила. Я о чем-то подобном думал. Да, я сказал этим упырям, что ты – моя любовница. Так получилось. Вырвалось у меня! От страха, слабости, боязни быть заподозренным в сообщничестве с Ритой. Но уже тогда в наших с тобой отношениях все стало меняться. Всерьез, по-настоящему. Ну что мне еще сказать в оправдание, черт возьми?!
Павел срывается на крик, но тут же обуздывает себя, напяливает привычную маску индифферентности.
– Если ты не поверишь мне и не поедешь со мной, я смирюсь, исчезну. И это будет… катастрофой. Я почему-то стал верить, что смогу жить так, как мечталось. С верным, нужным мне человеком. Все, не могу говорить, не могу!
На Маню обрушиваются отрывистые, колючие гудки.
Она с изумлением смотрит на телефон, потом на полку, где стоит Алин портрет. Трофим увеличил и вставил в рамку теткину фотографию. Она на ней моложавая, улыбчивая, снисходительная… Она все понимает и никогда не осудит Маню. Никогда.
«Что я творю? Почему не верю? Сердце ведь вопит: он любит, он любит тебя! Все остальное не имеет никакого значения. Никакого…»
Она кидается в прихожую, набирая номер Павла:
– Паша, не уезжай! Паша! Я иду к тебе…
Услышав Манин крик в трубке, Супин резко жмет на педаль тормоза – машина виляет и останавливается в нескольких сантиметрах от фонарного столба. Павел сидит, вцепившись в руль, и смотрит на убаюкивающее кружение снежинок в узком потоке искусственного света.
«Неужели это возможно? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Даже мне, чурбану с калькулятором вместо сердца, как говорила моя бывшая жена, невозможно больше жить так, как раньше. Пустота, холод, люди-маски и друзья-функции. Обман… Беспросветный обман, как принцип моей жизни. Нет, выживания. Я никогда не верил, что такие женщины, как Маша, могут существовать. И ей не верил до последнего. Выгода, тщеславие, удобство – все, что угодно, но только не искренность, не чувство. Она, смешная, все про любовь… Да какое значение имеют слова? Ну пусть это называется так: любовь. Маня Голубцова может ею жить и одаривать. Я – нет, конечно… Только и без этого тепла, душевного уюта, заботы мне уже будет слишком трудно. Меня приручили. Как волкодава беляшами. Или незаметно и ловко приковали к мягкому и теплому дивану, с которого вовек слезать не захочешь. Да и зачем с него слезать? Нет, идиотские сравнения! Даже сейчас за цинизмом я пытаюсь скрыться от простой, железобетонной истины. Человеку необходим не только дом, где ему будет хорошо, но и человек в этом доме, который будет ждать и принимать всегда, при любых обстоятельствах. И сколько бы я ни гнал от себя эту правду, она будет всплывать в моей замусоренной башке в виде смеющегося лица простодушной бухгалтерши и дразнить: “Ну что, не уберег главного человека в жизни? Бестолковый калькулятор…”»
Он видит Маню, выбегающую из подъезда в распахнутом пальто, с растерянным лицом, ищущими глазами.
– Маша! Ма-ша, я здесь, я замучился уже тебя ждать! – кричит он, выскакивая из машины и взмахивая руками, как человек, потерпевший кораблекрушение и подающий отчаянные сигналы с утлой лодки, которую вот-вот разобьет в щепки лютая волна.
* * *
– Все ты врешь. Тебе просто нравится, что я мягкая и теплая. И буду жарить мясо к твоему приходу и запекать картошку, как ты любишь.
Маня потягивается и снова утыкается носом в его щеку.
Так уютно просыпаться с любимым мужчиной, который полночи говорил тебе, что чуть с ума не сошел, когда понял, что единственная женщина на земле, которая ему дорога, готова раствориться, исчезнуть. Страшный сон…
Явь превосходит все сказочные ожидания. Маня наслаждается своим королевским положением. Земля, сорвавшаяся с орбиты, продолжает сумасшедшее кружение: горячка и сладость ночи сменяется утренней ленивой негой.
– Да, ты очень мягкая и теплая. Это – аргумент. Аргументище! – Павел очень удобно помещает голову на пышной Маниной груди.
– Насколько мягкая? – встревоженно приподнимается Маня.
– Лежи смирно, иначе я скачусь! – грозит Павел. – Мягкая ты в пределах нормы.
– Чьей нормы? – не унимается она.
– Моей нормы. Самой нормальной нормы на свете. Лежи, не кипишуй, а то приставать начну.
– Ну-у попробуй, – томно выгибается Маня и вдруг обхватывает Супина руками-ногами, шепчет, закатывая глаза:
– Да, еще разочек пристань, пожалуйста…
Господи, почему она не выключила телефон?
– Не бери, не надо, – отрывисто говорит Павел, не выпуская ее.
– Нет, вдруг Трофим. Я должна. Похороны завтра.
Маня мягко отстраняет Супина, дотягивается до телефона. Странно, незнакомый номер.
– Манечка, милая, прости, что в субботу и с утра пораньше, и вообще у тебя там беда, а я вот тут… прости, дорогая! – голосит в трубке Блинова.
– Наталья Петровна?! Что случилось?
– Случилось, Маня. Я просто не представляю, кто меня может из этой проклятой передряги вытащить. Эта стенка меня доконает! Ну, моя, румынская, в хорошем состоянии.
– Я не понимаю, а чем я-то могу помочь?
– Детка, можешь! Это Люсечка, чтоб ее черти сожрали, надоумила меня позвонить тебе и телефон твой нашла тут же. Кто бы сомневался? Короче, привезли мы с моим сыном ей стенку, все честь честью. Ну, она немножко решила нам потери компенсировать, но это к делу не относится! Словом, втащили мы половину в ее скворечник, а половина не влезает!
– Что значит – не влезает? – хмыкает Маня, кивая Супину, который уже качает головой, закатывает глаза и шепчет в ухо:
– Не сдавайся! Пошли ее.
– А вот так. В прямом смысле. Нету места. Не-ту! Теперь она пищит и трясет кудрями, что такая непрактичная, а вчера изображала верх предприимчивости. Дур-ра набитая! Думает, за триста доллар… словом, что может измываться над людьми за здорово живешь!
– Наталья Петровна, но я-то при чем?
– Так Люсечка уверяет, что ты живешь рядом. Ты ведь на Енисейской? А она на Широкой! Это же две минуты, Манечка! И места у тебя много в трешке. И главное, сервантик и шкаф в идеальном, просто отличном состоянии. Сама увидишь. Это изумительный подарок – ты еще спасибо мне сто раз скажешь, Манюнечка. Ну не назад же мне все тащить или бросать у помойки?! – Блинова истерично всхлипывает.
– Так, может быть, Елене Стефановне все же пригодится мебель, ей она нужнее, – хватается за последнюю соломинку Маня.
– Ха! Наша космическая Утка помирилась с Бобочкой, и у них новый виток романтических отношений! – вопит Наталья Петровна. – Они в ИКЕЮ поехали. Новые вибрации покупать на седьмом десятке лет!
– Ну да, понятно, – совсем теряется Маня. – Но я не дома.
Блинова затихает.
– Ясно. Извини, что потревожила, – говорит она сухо, будто стоя перед Полканом в его кабинете.
– Подождите, Наталья Петровна, я позвоню Трофиму – это племянник тети Али. Он должен быть у нее. Я перезвоню вам.
Она, скрепя сердце, звонит Седову, говорит с ним подобострастно, выслушивает его вздохи и недовольное бормотание. Да, Маня понимает, что поступает по-дурацки, не дает измученному человеку покоя и вообще… Свинья она, одним словом, а не Маня Голубцова! Но она не может не помочь Блиновой. Не потому, что боится или пресмыкается, а потому что жалеет непутевую тетку. Всех этих непутевых теток из своей бух-столовки она жалеет, японский городовой!
Трофим, наконец, соглашается встретить «сервантик и шкаф в хорошем состоянии», и Маня с облегчением собирается нырнуть в постель. Но кровать пуста, а в ванной льется вода. Супин выходит из душа деловой и неромантичный.
– Ты будешь опекать всех тетушек, встречающихся на твоем пути? – говорит он, доставая из холодильника сок.
– Нет, избранных. И скажи спасибо, что тетушек, а не дядюшек.
Маня пыхтит и краснеет. Павел хрюкает, давясь соком.
– Вот за это, конечно, спасибо.
Через полчаса Маня сидит перед телефоном с записной книжкой Али в руке и обзванивает методично всех друзей и знакомых тетки, чтобы пригласить их на завтрашние похороны. Список невелик: восемь человек, включая «полезную» регистраторшу из поликлиники. Аля ее терпеть не могла, но «полезностью» грубиянки пользовалась.
А в это время Трофим вместе с сыном Натальи Петровны пытается втащить на третий этаж сервант, который и наполовину не входит в лифт. На закономерный вопрос Трофима: «А где же грузчики?» Наталья Петровна ажитированно машет рукой:
– Ну их к черту! Такое хамье!
Трофим, пыхтя, соглашается взяться за край мастодонта и прокладывать дорогу. На повороте стеклянная дверца серванта распахивается и лупит по лицу сына Блиновой: тщедушного раздражительного парня, находящегося в нижней позиции. Он охает, руки его соскальзывают с полированного бока, и сервант, угрожающе накренившись и побалансировав при поддержке теряющего силы Трофима, валится вниз. Раздаются апокалиптический грохот, звон, визг, и часть румынской стенки в хорошем состоянии превращается в груду эксклюзивных деревяшек для растопки.
«Стекла я буду выметать аккурат до похорон», – думает Трофим, с грустью созерцая радужное крошево.
Но стекла достаются Мане. Она приезжает вскоре, мучимая совестью и подталкиваемая неотложными делами: нужно организовать стол. Супин с готовностью помогает ей закупить продукты. Он и платить вызывается, но Маня категорично его предложение отвергает. Впрочем, Павел долго и не настаивает.
«Я – сильная, независимая женщина. Ни на чьей шее сидеть не собираюсь. И вообще, мухи отдельно от котлет. Железный принцип», – хорохорится Маня, снимая до копейки деньги с карточки.
Втащив сумки с продуктами в квартиру (Павел не решается встречаться с Седовым, и это кажется Мане разумным), она кричит:
– Трофим, я дома!
– Ты… одна?
Настороженный дальнобойщик появляется в коридоре. Выглядит он – хуже некуда. Осунувшееся, будто пергаментное лицо, бескровные губы, запавшие от бессонницы глаза – глаза брошенного хозяином пса. Маня видела такие у грязного и отощавшего спаниеля, который сидел как-то у помойки во дворе: вслушиваясь, всматриваясь, вскакивая на кажущийся знакомым запах, силуэт.
«Я заставляю его страдать. Я снова виновата. Кругом виновата».
Маня не может смотреть на отчаявшегося, но не смеющего упрекать ее мужчину. Она наклоняется, долго расстегивает молнию на сапогах, копошится в обувнице, якобы ища тапки, которые стоят перед ней.
– Ты… разбери пакеты. Сейчас поставлю кур в духовку, все приготовлю для салатов. Осторожно с бутылками! – лепечет она через силу.
– Стенку довезли с потерями, – вздыхает Трофим, подхватывая сумки.
– Что значит с потерями?
Маня заглядывает в свою комнату, перегороженную монументальным темным шкафом, который смотрится в ее светелке как миноносец в декоративном пруду.
Трофим сообщает из кухни:
– Сервант разбили. Замучился я стекла выгребать на лестнице, куча еще осталась. И Вася, сын Натальи Петровны, ушиб сильно голову. В общем, все страшно неудачно. Как всегда. Наверное, ты права, что решила переехать к трусливому бухгалтеру. Я порчу жизнь всем, с кем имею дело. Такая судьба…
Маня входит в кухню и видит, что Трофим, ссутулившись и закрыв лицо руками, – задранные локти торчат, будто ощетинившиеся противотанковые ежи, – сдерживает рыдания, уткнувшись в припадочный холодильник.
– Тосик, милый ты мой друг, я виновата, что бросила тебя в такой тяжелый момент, я виновата, Тосик, прости…
Она гладит его по спине. Губы ее дрожат и кривятся.
– Никто не виноват, никто! Каждый имеет право на свой выбор, на свое счастье. Или на призрак счастья. Все так сложно и просто, Мань. Я не дурак, я просто… неудачник, урод. И я все понимаю.
И тут Маня срывается на крик, прижимаясь к большому, надежному, смешному Трофиму, истерзавшему ее своим благородством.
– Ну, заори, Трофим! Ударь, плюнь в меня, пустышку! Я больше не могу выносить твоего гребаного снисхождения! Я ведь люблю тебя как… брата, близкого моего человека, но я не могу стать такой, как ты, я не могу дать тебе то, что ты заслуживаешь… Но я всегда буду рядом, когда надо, Тосик. Ты слышишь?
Он вдруг поворачивается к ней, обнимает жаркими ручищами, прижимает голову к своей груди, бешено вздрагивающей от биения огромного щедрого сердца.
– Молчи, Маня. Не говори так. Ничто не изменит нас, я знаю. Будь счастлива. Будь!
Он с силой поднимает ее лицо, целует неуклюже, по-детски беспомощно.
Маня мотает головой, высвобождаясь из его объятий.
– Мы должны выдержать это. Должны проводить Алю. Все остальное – потом. Все – потом…
Она вдруг начинает метаться по кухне.
– Господи, нужен, наверное, какой-то мешок, чтобы собрать стекла на лестнице? Я все уберу.
– Да, да… – Трофим, будто опомнившись, утирает лицо, хватается за веник, приткнутый им к ножке стола.
– Мы все сделаем вместе, как следует. Мы перенесем это. Так надо.
– Да, Маша. И это пройдет, я знаю. Я справлюсь. Когда умерла мама десять лет назад, я три месяца лежал и смотрел на люстру. А потом заметил, что в углу появилась паутина – красивая такая, совершенная кисея. И я встал, и прогнал паука. И начал жить заново. Пауки только кажутся страшными, а на деле пугаются прямого света, движения и чистоты. Так будет и в этот раз.
– Ты очень умный, Тосик. Ты ведь философ и поэт. Ты образованный и столько книг прочел, что мне за три жизни не осилить. Один твой Манн чего стоит. Этим же томом можно убить!
– Да, Томасом Манном проще убиться, чем дочитать его до конца. Но я справился и даже испытал что-то сродни катарсису.
– Но вот, какие умные слова ты знаешь, которых я не знаю. Я рядом с тобой – просто… прыгучая и похотливая блоха.
– Не смей говорить так о моей любимой женщине, не смей! – Трофим грозит ей веником. Глаза его сверкают праведным гневом. – Я всего лишь водила, Маня. Тупой дальнобойщик. И никакого большого пути – одна грязная и опасная дорога. А ты – красавица и лучшая женщина на земле. И вот, кстати, большой пакет.
Маня смотрит на пакет, который протягивает ей Трофим, и улыбается. И с новыми силами принимается за дела: метет лестницу, жарит кур, варит овощи, сервирует стол в гостиной и посматривает на Алин портрет. На фотографию чужого-родного человека, которого будет любить и помнить всегда. Всегда…
Глава десятая
В понедельник Маня просыпается от яркого солнечного света, бьющего в окно.
«О Боже, одиннадцать часов! Не может быть!»
Она хватает будильник, потом обводит глазами свою комнату и упирается в деревянный «миноносец».
«Да, помню: Блинова, Павел… Аля! Алю хоронили вчера. Было страшно холодно. Томительное ожидание у крематория. А потом? Что было потом»?
Маня отчетливо помнит лишь то, что не могла согреться. И плакать не могла. Крохотная нарядная женщина в гробу казалась очень молодой и… хорошенькой. Румяные щечки. Кажется, Трофим был сердит, что тетка похожа на куклу… Потом странные поминки, на которых женщина в черной шали – вроде регистраторша из поликлиники – напилась и вздумала петь блатные частушки. Куда-то Трофим ее увел. Впрочем, Маня и это помнит не очень отчетливо.
Она встает, трет ноющую спину. Да, спина не давала ей покоя и ночью. Допоздна они с Трофимом мыли посуду. Седов не бросил Маню, помогал, хотя на следующий день должен был отправляться в рейс. Маня слышала, проваливаясь в тяжелый сон, как за Трофимом хлопнула дверь. Кажется, он уехал в два ночи.
Голубцова шлепает на кухню, включает чайник, кивает ожившему холодильнику.
«Трофим уже вовсю крутит баранку, в бух-столовке бабульки уже попили чайку и оплакали “стенку в хорошем” состоянии, попутно помыв косточки бесстыжей Марии. А что Павел? Как он, почему не звонит?»
Маня бежит за телефоном в комнату, набирает номер. «Абонент – не абонент», – сообщает предупредительная донельзя тетечка.
– Все, довольно разнюниваться! На работу! Вперед и с песней! – подбадривает себя Голубцова, начиная спешно собираться.
В это время канцелярскую контору сотрясают новости. Главная – появление нового генерального. Это бойкий молодчик в потертых джинсах и свитере. И он срочно собирает начальников отделов.
«Вот же кошмар, кошмар!» – комментирует обезумевшая от горя Люсечка, бегая по кабинетам. Ей уже прозрачно намекнули на скорое увольнение. Люсечка так и видит за своим родненьким столиком чужую наглую девицу с чувственным ртом и бюстом пятого размера. Наверняка смоляную брюнетку, наверняка!
Другая сногсшибательная новость – появление Супина в отделе. Он выглядит безукоризненно: никаких голубых носков и линялых штанов. И очки, откуда ни возьмись, залихватские, узенькие.
«Неужто золотые?» – поражаются тетки до глубины души и шепчутся:
– Во как любовь прихватила!
– Да уж. Но перед смертью, как говорится, не надышишься.
Впрочем, тетушки решают, что он слишком бодр для предсмертной вылазки к врагу.
Супин вдруг сообщает, что решил взять с собой на ковер к новоявленному шефу Наталью Петровну.
– Зачем?! Чем я провинилась? – белеет Блинова, прилипая к стулу.
Ритуся и Елена Стефановна смотрят на нее как на молодогвардейца, поднимающего красное знамя перед фашистами.
– Думаю, все будет хорошо, Наталья Петровна, – улыбается Супин.
Перед дверями приемной Наталье Петровне становится и вовсе худо. Но Павел Иванович неумолим:
– Возьмите себя в руки. Все будет в полном порядке!
Когда они заходят, на бывшего главбуха обрушиваются сочувственные приветствия и взгляды. В приемной царит тягостное молчание. Логисты, маркетологи, рекламщики – словом, вся верхушка команды Бойченко крепится из последних сил, ожидая окончательного и бесповоротного изгнания из родных стен.
Читать бесплатно другие книги:
