Весь апрель никому не верь Борисова Ариадна
– Но притчу-то рассказать можете?
Она засмеялась:
– Вот здорово с первого дня знакомства побыть Шахерезадой!
Матюша не отважился признаться, что готов слушать ее сказки тысячу и одну ночь, и еще тысячу, и еще, до скончания света.
– Вам правда интересно?
– Правда.
Марина снова засмеялась.
Человек из пустыни
Однажды появился в пустыне человек. Откуда? Кто знает. Появился – и все. Увидел пустыню и стал думать, как в ней жить. Думал-думал и уснул, а душа ненадолго оставила хозяина, чтобы поискать ему пристанище. Далеко унеслась и не услышала, как сказала голова человека: «Зачем я, умная, прикреплена к этому безмозглому телу? Много шевелится оно и мешает мне размышлять». И покатилась голова, куда глаза глядели.
Тогда шея сказала: «Зачем мне безголовое тело? Я и без него отлично проживу», – и поползла, как змея, по песку.
Руки тоже сказали: «Мы хватать-загребать умеем и сами себя обеспечим», – и пропали за дюнами.
Живот сказал: «Набью себя хлебом, нальюсь чистой водой», – и отправился на поиски еды и питья.
Спина сказала: «Отсяду подальше, поклонюсь кому-нибудь, глядишь – подберут», – и, как другие, исчезла в барханах.
Сказали ноги: «Мы танцевать хотим!», – и убежали, сверкнув пятками…
Облетела душа пустыню, но не нашла пристанища. Вернулась, а нет тела человека на месте, только шесть следов ведут в разные стороны. Поняла душа, что случилось, полетела по первому следу и нашла голову. Плакала голова и кричала, что песок запорошил все отверстия ее. Сказала душа голове: «Вернись, помоги человеку думать полезно для жизни, и он высоко тебя понесет». И обратно покатилась голова.
Полетела душа по второму следу и нашла шею. Занемела от усталости, согнулась шея. Сказала ей душа: «Вернись, помоги человеку высоко голову нести, и он не согнет тебя без надобности». И обратно поползла шея.
Полетела душа по третьему следу и нашла руки. Лежали они ладонями вверх, и сухой песок струился меж пальцев. Сказала душа рукам: «Вернитесь, помогите человеку трудиться, а он станет подсказывать вам, как и что делать». И обратно поспешили руки.
Полетела душа по четвертому следу и нашла живот. Худой, изможденный, стучал он ребрами друг о друга, как пустой миской о стол. Сказала душа животу: «Вернись, помоги человеку превращать пищу в силу, и, став сильнее, он никогда не оставит тебя голодным». И обратно отправился живот.
Полетела душа по пятому следу и нашла спину. Отсела спина повыше, да съехала с дюн и покоилась внизу, бесхозная. Сказала душа спине: «Вернись, помоги человеку твердо себя держать, и никому кланяться не придется». И обратно двинулась спина.
Полетела душа по шестому следу и нашла ноги. Бегали-бегали они без толку и свалились, истомленные, мозолями кверху. Сказала душа ногам: «Вернитесь, помогите человеку везде поспевать, а он станет омывать вас к ночи и даст роздых вашим подошвам». И обратно помчались ноги.
Увидела душа, что человек лежит, невредимый, там, где уснул, и залюбовалась им: ветер развевал волосы над красивой его головой, и была гордой его шея, сильны руки, подтянут живот, стройна спина и ноги крепки. Когда последним, седьмым звеном впорхнула душа в человека, поднялся он и пошел. Шел-шел и сам отыскал пристанище – оазис с чистым ручьем. «Все, что нужно для жизни, есть теперь у меня», – сказал человек. И стал жить.
– Притчу, честно говоря, придумал брат. Я ее просто вспомнила, а Дора подправила.
– У вас есть брат?
– Отец ушел от мамы к другой женщине, у них родился сын – наш с Дорой брат, но тот, что приходил ко мне, был взрослым. Он рассказывал сказки, чтобы я не сильно скучала, и… и улетал.
– То есть ваш брат был призрачным?
– Можно и так сказать.
– Его случайно не Карлсоном звали? – ляпнул Матюша со смешком и внутренне сжался: сейчас обидится! Чертов болтливый язык… Но Марина задумчиво качнула головой:
– Не Карлсоном… Я звала его просто братом. Он подарил мне акварельные краски и кисти.
– Брат купил вам краски в сказочном магазине?..
– Они были настоящие. Так-то я с двух лет рисовала карандашами. Вячеслав Николаевич сказал, что…
– Вы так часто говорите о Владимирском, будто влюблены в него, – на этот раз Матюша перебил ее и, готовый убить себя, хотел попросить прощения, но Марина вдруг рассмеялась:
– Ему шестьдесят девять! Старикан, вообще-то, крепкий, я бы влюбилась, но жена у него бессменная. Очень симпатичная женщина, держит салон красоты. Сама, между прочим, кофе заваривает для нас в студии. Я у нее в любимицах… А хотите знать, кого люблю? – Марина кокетливо поправила выбившуюся из прически прядь. – Прямо жить не могу без этого художника!
– Повезло же кому-то…
– Невероятно повезло, такой талантище! Он старше Вячеслава Николаевича лет, по крайней мере, на триста пятьдесят. Обожаю его жанровые портреты, в них так тонко выписаны интерьер и костюмы. У дам по тогдашней моде высокие лбы, они то пишут письма, то читают письма, а Сын Бога в религиозной картине беседует с Марфой и Марией совсем как простой уставший человек.
– Ян Вермеер?
– Угадали!
Матюша поддразнил:
– В Дельфте ваш «возлюбленный» имел большую семью и питейное заведение, где подпаивал негоциантов, чтобы сбыть подороже свой живописный товар.
– Он унаследовал трактир от отца, – принялась оправдывать великого голландца Марина, – а как именитый художник получил признание при жизни!
– Не спорю. Тоже люблю его «Девушку с жемчужной сережкой».
– Вы для своих лет неплохо разбираетесь в живописи…
– А вы неплохо рисуете.
– Вячеслав Николаевич говорит, что я – самородок, – согласилась она просто.
– Я слышал, что все самородки удивительно скромные…
Марина расхохоталась:
– А все книжники говорят на старомодном языке!
– Так разговаривают мои домашние и друзья, потому что мы читаем примерно одно и то же и любим подискутировать на книжные темы.
…Бродили по тропинкам парка, усыпанным шафрановыми веснушками позднего солнца, по асфальту набережной, чью жестокую твердь еще помнила Матюшина щека, по тротуару моста, с гремучим содроганием принимавшего грудью тонны катящегося железа.
Внизу на безлюдном пляже неожиданно появилась купальщица. Большая, как дюгонь, она бросилась в воду и поплыла с видимым удовольствием, словно не чаяла попасть в родную стихию и наконец-то ее обрела.
– Надя Великанова, – сообщил Матюша не без гордости. – Одноклассница, живет в доме напротив. Всегда первая открывает купальный сезон.
– Май же, не июнь, – поежилась Марина. – Вода ледяная.
– Надя остужается, – усмехнулся он. – У нее спортивный азарт и горячка неразделенной любви к Робику.
– К Роберту? Бедняга, – посочувствовала Великановой Марина. – Роберт, мне кажется, влюблен в девушку, которая живет на третьем этаже.
– Да, в Эльку. Элька тоже учится с нами.
– Она интересная. Статуэточная фигура и глаза как у серны.
На ходу скинув купальную шапочку, пловчиха вышла из реки. Расплетшийся хвост толстой косы ударил ее по спине и свесился почти до колен.
– Краса – длинная коса! – восхитилась Марина. – И фигура скульптурная.
– Девушка с веслом…
Засмеялись вроде негромко, но Великанова услышала и посмотрела вверх с таким жгучим презрением, что, будь мост деревянным, он бы загорелся.
– Могла бы позировать для Жанны д’Арк, если одеть соответствующе и посадить на коня.
Сравнение с Орлеанской девой Наде, вероятно, понравилось бы, а вот Марине – вряд ли. Если б сама Жанна д’Арк узрела рядом с собой такую соперницу, то наверняка постаралась бы уничтожить ее. Матюша млел от вспышек смеха Марины – музыки ксилофона со скрипкой, жадно ловил лицом брызги лазурных взглядов, а за солнечные искры в волосах отдал бы полцарства, веря теперь, что греческие цари клали города к ногам Елены Прекрасной.
– Я тебя потеряла! – воскликнула Федора поздно вечером, открыв дверь на звонок. – Где ты была, Марина?!
– С соседом прогулялась по парку. Знакомьтесь, Матвей, это Дора. Дора, это Матвей.
Выступив вперед, Матюша неловко поклонился:
– Мы почти знакомы.
Не ладонь ведь жать по-мужски, а целовать ручки дамам он еще не умел. Федора суховато кивнула:
– В таком случае предупреждайте хотя бы.
…Если продолжить тему художественных фигур и греческих мифов, почти бесплотный силуэт девушки, прямой струной зависший в темноватом створе двери, напоминал взлетающего Икара. Светлое всегда лучше горит в темноте.
11
В школе объявили консультации. Матюша еле просиживал на них, не думая об экзаменах. Журналистское самолюбие заглохло, даже гонорарный стимул перестал подстегивать. Занятия проводились в разные часы, что стало удобной причиной якобы неосведомленности: «Математика? Объявляли?! Не слышал. Простите, наверстаю…» Наверстывать нужно было по всем точным предметам. Махнув рукой, Матюша пустил подготовку на самотек.
Он смотрел в небесноглазое лицо Марины и не верил, что такая чудесная девушка соглашается проводить с ним время, которого теперь ни на что не хватало. До нее в день спокойно вмещались учеба, спорт, повтор билетов, общение с дворовой тусовкой; вечером – легкий домашний треп и, конечно, обсуждение многочисленных событий с друзьями. Перед сном Матюша расшифровывал интервью с диктофона, читал, иногда сочинял стихи. С Мариной часы ужались и, подпитанные генератором чувств, разбивали все планы с вражеской беспощадностью. Время незаметно скользило к будущему, минута за минутой оставляя позади настоящее – самое желанное настоящее, как выяснилось впоследствии. Матюша исключил тренировки, тусовку, треп, не появлялся в газете, почти ничего не делал и ничего не успевал. Любая среда, кроме общества близких, да и тех в половину обычного, превращалась в помеху к стремлению остаться наедине с девушкой, заменившей большую часть всего, чем он жил раньше. Удивляясь свойству человеческой механики думать и двигаться на грани сознания, Матюша умудрялся в чем-то участвовать, во что-то вникать, разговаривать, смеяться – действовал как собственный двойник за кругом, в котором сконцентрировался его главный смысл.
Никогда не получал Матюша столько радости от простого наблюдения за природой. Оживленные отклики Марины на обыкновенные подробности лета поначалу казались ему излишне эмоциональными, но потом он научился видеть ее глазами стрелки упрямых трав в щелях асфальта, фестончатую резьбу новорожденных листьев, нежный их лак и прожилки шершавого испода. Черемуховую рощу Марина зарисовывала с разных сторон – и всю ее, заневестившуюся, облачную, выплеснувшую на ветки вороха белокипенных кружев, и отдельные гроздья, раскрывшие цветочные чашечки, окруженные крохотными бутонами.
Следя за тем, как выпадает из прически Марины непослушный локон, Матюша замирал в ожидании характерного жеста – птичьего взмаха руки с взлетающим рукавом. Марина носила просторные рубашки и свитера крупной вязки. Волосы прихватывала обшитой бархатом резинкой – обычным заколкам и шпилькам не удержать было уймищу тонкорунной кудели с запутавшимся в прядях солнцем. Матюша начал склоняться к версии Робика о реальности описанной Шекспиром любви. Только эта любовь принадлежала им – Матюше и Марине, пусть они и не говорили ни о чем таком в подаренном судьбой отрезке времени, плотно сбитом студийными и выпускными занятиями. Как ни странно, об их свиданиях никто не догадывался.
Папа недолго говел после тети Оксаны. Обзавелся соратницей по борьбе с подступающими уведомлениями возраста – солидной дамой, судя по обмолвкам. Она превосходно готовила и предпочитала обеденные встречи на собственной территории. В субботу папа оставался у дамы на ночь. Более бдительный, чем он, дядя Костя в кои-то веки решил отгулять отпуск в поездках по родне. Матюшины друзья, чей мир сузился до лаборатории чувственной анатомии, полагали, что, предоставляя для их эксклюзивных исследований пустующую жилплощадь, Матюша либо гоняет шарик по теннисному столу, либо зубрит физику в школе. На самом деле он усиленно штудировал на практике ту же фундаментальную часть физиологии в квартире Кикиморовны. Обстановка как нельзя лучше благоприятствовала усугублению отношений…
Первое нечаянное объятие случилось под брезентовой ветровкой, спасшей Матюшу с Мариной от внезапного ливня. Автономный воздух спонтанной палатки, ток сердцебиения и вода, проводник электричества, зарядили их губы невероятной энергией. Они целовались до головокружения, почти до беспамятства и однажды, едва Федора ушла на работу, долго целовались у двери, прежде чем Матюша, путаясь в пуговичках и застежках, осмелился их расстегнуть. Марина его ждала – волосы, шея и плечи пахли каким-то травяным шампунем. Матюша видел ее грудь в этюде и, надо сказать, талантливый студиец выписал этот фрагмент особенно тщательно, но никакое изображение не могло бы передать нежности двух теплых живых полукружий. Свои губы казались Матюше пемзой, дерзнувшей коснуться шелка, и в то же время – тактильным датчиком, угадывающим по реакции кожи робость, смущение и удовольствие.
Кикиморовне следовало бы выбросить на свалку старый диван. Этот колченогий одр вначале был смирен – очевидно, шокированный творящимся на нем, а когда его использовали как полигон для опыта позиций, принялся негодующе стенать. Покинув место дислокации, экспериментаторы из стеба проверили удобства кресла, трюмо, стиральной машинки, с которой свалились от хохота. Пробовали совместить секс с чтением стихов. Матюша декламировал из ироничного Дон-Аминадо: «Солнце всходит и заходит, пробивается трава, все упорно происходит по законам естества» и слегка взвывал в окончаниях рифм. Интересно, завывал ли Наполеон, отдавая с ложа военные приказы? Не зря же ему приписывалась способность заниматься несколькими делами одновременно…
По освоении аттитюдов падали на скомканные одеяла, брошенные прямо на ковер. Марина задремывала, Матюша путешествовал губами по ее телу, помечая поцелуями топографию любимых мест. В ванной он пускал воду чуть теплее, чем в июньской реке. Стояли, обнявшись под бодрящим потоком. Едва на площадке за дверью раздавались шаги, Марина выскальзывала из полотенца, из рук Матюши и металась по квартире, уничтожая улики. Он взлетал на свой этаж и звонил в дверь, за которой начиналась суматошная беготня Робика и Эльки.
Как-то раз Матюша увидел Федору и перепугался: знает? не знает?.. Ее дружелюбная улыбка вернула пульсу обычный ритм. Уф-ф.
Федора. Матюша благоговел перед ней, не смешивая это странное чувство с земным и понятным влечением к Марине.
– Дора на рынке работает под проценты, – безрадостно рассказывала Марина. – Дедушка перед смертью велел ей добиться, чтобы я выучилась и встала на ноги. Вот она и живет для меня. Весной где-то вызнала о студии Владимирского и наудачу отправила фотографии моих картин. Вячеслав Николаевич одобрил. Мы пустили в наш дом знакомых на лето и поехали.
Ближе сестры у Марины никого не было. Она еще не успела родиться, когда отец ушел из семьи. Жил с новой семьей на окраине города, растил двух мальчишек – пасынка и своего, работал художником в кинотеатре и страдал запоями. Четырехлетняя дочь познакомилась с отцом в день материных похорон. Нетрезвый мужчина, подойдя к гробу, окинул покойницу тяжким взглядом и вдруг повернулся к девочке. Присел перед ней на колени, заплакал и сказал: «Марина, я твой папа». Она удивилась, обрадовалась, а он обнял ее и прошептал на ушко: «Скоро я заберу тебя отсюда, будем жить вместе. У тебя есть папа и брат, запомни…» Девочка ничего не успела ответить, дедушка крикнул папе: «Уходи!»
Эта картина – спящая в красном ящике женщина с голубоватым лицом, не похожая на маму, мужчина в неряшливой одежде, непривычная злость на лице дедушки – запечатлелась в детской памяти очень отчетливо. Так же отчетливо, как поход на кладбище.
По окончании восьми классов старшая сестра начала работать на рынке. Дед занедужил и часто лежал в больнице. Федора отдыхала в понедельник, и в выходные дни Марина, свободная от садика, сидела дома одна. Плакала. Стала проситься к папе и брату. Тогда-то он и возник, ее воображаемый брат.
Этот «сказочный сказочник» приходил в субботу и воскресенье, разыгрывал с куклами смешные спектакли и учил Марину «видеть» картинки к рассказанным им историям. Убедившись, что девочка увлеклась рисованием, брат ускользал.
– А каким он был?
– Хорошим, – уклонилась она от описания фантома. – Не походил на Карлсона, если ты об этом, не летал, не проказничал. Просто помогал мне не скучать. Я его очень любила. Помню, когда принес коробку акварели, не могла сообразить, что воду для мытья кисточек надо менять. Брат уже ушел, торопился на работу. В своей волшебной стране он сочинял сказки… Рисунок получился неплохим, но мутным. Дора вечером похвалила, а я все равно огорчалась – пасмурная картинка. Больше не решалась трогать краски, ждала брата. Пожаловалась ему на непослушную акварель. Он сказал, что вода для кистей должна быть чистой. Попросил нарисовать радугу, и я услышала сказку о художнике, который тоже мучился из-за красок.
– Ты ее помнишь?
– Хочешь, чтобы я снова побыла Шахерезадой? – засмеялась Марина.
Сказка оказалась не совсем детской. Скорее романтической. Матюша ломал голову над тем, кто мог быть этим странным другом. Коробка настоящей акварели, принесенная им из «волшебной страны», ставила под сомнение его иллюзорность, да и такие истории ребенку не выдумать. Марина, безусловно, тоже не однажды размышляла о подлинности брата. Матюша не стал допытываться, остановился на прозаичной версии, что сестра с дедом уговорили какого-нибудь знакомого актера сыграть роль призрака, – иначе фантазию было не объяснить. В любом случае родные спасали девочку от одиночества.
Настоящего брата по отцу, младше Марины на год, сестры ни разу не видели, так же как больше не видели и отца, хотя у кинотеатра менялись нарисованные им афиши. Город-то совсем невеликий. Позже Марина хотела как-нибудь встретиться с ними, но Федора запретила даже думать об этом и, чтобы сестренка не питала надежд насчет отцовского обещания «жить вместе», объяснила, почему дед прогнал бывшего зятя с похорон. Тот явился с единственным предложением и целью: продать дом, построенный совместно с первой женой, но принадлежавший ей по документам, и разделить выручку. Где будут ютиться старик и дочери, отца не волновало.
12
…Спустя почти двадцать лет Матвей отредактировал сказки Марининого брата и без особой надежды на опубликование отнес в редакцию литературного журнала.
– Кто автор? – спросили его.
– Подпишите «Брат».
– Невозможно.
– Только так.
– Где вы их взяли?
– Шахерезада рассказала.
Редактор посмотрел на Матвея как на чокнутого.
– А Шахерезаде рассказал брат?
– Да. Ее брат.
Нарядный предновогодний номер журнала со сказками лежит теперь на Матвеевом письменном столе. Подпись под ними простая и одновременно необычная. Именно та – «Брат».
Семь цветов радуги
Во времена давно минувшие, о которых люди знают только понаслышке, все на земле было окрашено в три цвета: белый, серый и черный. За серым рассветом шел белый день, серые сумерки сменяла черная ночь. В серых лесах бродили похожие на гигантских мышей медведи, дымчатые львы и черные в белую полоску тигры. В сером небе серые пташки пели скучные серые песенки, и молчаливые серые люди населяли серый город.
Жил в этом городе Художник. Он мечтал написать такую картину, чтобы люди признали ее прекраснее всех картин на белом свете, и много трудился, но, конечно, все его работы были трех цветов. Художник не мог понять, чего же не хватает его картинам. Он напрасно бился над этой задачей с утра до вечера и с каждым днем становился угрюмее, поэтому люди стали сторониться его. Только жена старалась не замечать хмурого настроения Художника. Как могла, она помогала ему во всем, чем еще больше раздражала.
Однажды, не сумев справиться с новой неудачей, он закричал самому себе:
– Серость! – бросил на пол кисть и отшвырнул подрамник холстом к стене. – Бездарь, тебе никогда не стать настоящим художником!
Он провел рукой по давно не бритой щеке и подошел к зеркалу. На него смотрел серый человек с черными волосами, в которых уже пробивались первые белые прядки. И вдруг что-то необычное в выражении глаз поразило Художника. Пристальнее вглядевшись в черные зрачки, он увидел ФИОЛЕТОВУЮ печаль, светящуюся в их глубине.
Художник снова схватил кисть и начал работать как одержимый. Картины его изменились, но почему-то все равно не очень нравились людям.
– Чего же вам нужно?! – воскликнул он и в отчаянии выбежал на улицу, сам уже не в силах выносить печаль своих фиолетовых полотен.
На скамейке перед домом сидел старик с длинной седой бородой. Художник присел рядом и уныло кивнул вместо приветствия. Пронзительно взглянув на него, старик сказал:
– Я слышал о твоих огорчениях, Художник. Но зачем так кручиниться? Ты талантлив, впереди у тебя много лет жизни… Когда меня посещают черные мысли, я смотрю на небо. Оно такое огромное, вечное, синее, что все мои беды кажутся мне незначительными и не стоящими печали.
– Как вы сказали? СИНЕЕ?!
– Разве ты не замечал, что небо – синее, как глубина? А глубина – это мудрость.
– Спасибо! – на бегу прокричал Художник, торопясь в мастерскую.
Старик покачал белой головой, и мудрая улыбка промелькнула в его глазах.
Картины Художника наполнились глубинной синевой. Люди стояли перед ними долго, и серое вещество их голов проникалось глубоким смыслом. Кругом только и говорили, что о синих картинах. И лишь один человек был недоволен – сам Художник. Он снова перестал спать ночами и все искал, чего недостает его живописи.
Как-то раз он, осунувшийся от бесплодных поисков, открыл настежь створки окна. Свежий воздух хлынул в прокуренное помещение, и он закрыл глаза навстречу восходящему солнцу.
Во дворе, в свете нового дня, танцевала юная девушка. Ее пышная юбка была похожа на облачко, она кружилась, следуя ритму неуловимой музыки. Легкие ноги едва касались мостовой, белые птицы клевали из рук хлебные крошки.
– ГОЛУБКА! – прошептал растроганный Художник.
Зрители увидели новые картины – необыкновенно легкие, воздушные, голубые, как нежность. Люди начали дружелюбно улыбаться Художнику. Но скоро он опять помрачнел, хотя в город пришла весна и на деревьях распустились почки.
Художник подумал, что природа может помочь ему обрести душевное равновесие, взял этюдник с красками и отправился в парк. Только он устроился и сделал первый мазок на холсте, как услышал детский голосок:
– Папа, посмотри, что я нашла!
Обернувшись, Художник увидел, как мужчина и маленькая девочка нагнулись к земле и что-то рассматривают. Подойдя ближе, Художник еле разглядел у их ног дрожащую былинку.
– Такая хрупкая, а смелая, – восхитился отец. – Зеленый первенец весны!
– Зеленый первенец… – повторил Художник. – ЗЕЛЕНЫЙ!
И впервые на холсте родился цвет весны и рождения.
Зеленые картины не оставили равнодушным ни одного человека, на выставке всегда толпились люди… А Художника вновь охватила горечь. Желание коснуться следующей тайны не давало ему покоя. Спустя неделю, разуверившись в силе искусства в очередной раз, утомленный Художник нечаянно задремал в мастерской на стуле с кистью в руке.
Ему снилось, как он, маленький, строит с мамой дворец из песка. Мама совсем еще молодая, глаза у нее яркие, блестящие, в них отражаются река, сын… и ЖЕЛТЫЙ песочный дворец! Художник очнулся и набрал кончиком кисти не поблекшую краску детства.
Чтобы полюбоваться на его картины, люди стали приезжать на выставки даже из других городов. Художник долго был благодушен и весел, но почему-то снова заскучал и почти перестал выходить из мастерской.
Как-то раз к нему пришли незнакомая женщина и широкоплечий моряк. Женщина сказала:
– Я пришла поделиться с вами радостью! У меня сегодня замечательный день: ко мне вернулся мой дорогой сын, которого я давно считала погибшим. Двенадцатилетним юнгой он ушел в море, и много лет от него не было вестей. Но ваши картины объехали весь мир, и вот сын, увидев в далекой стране одну из них – желтую, приехал домой…
Моряк пророкотал:
– Не откажитесь, пожалуйста, от подарка: я привез вам ящик апельсинов из южной страны. А еще мы узнали, что вы ищете какую-то краску, и подумали: может, вы найдете его в нашей горячей признательности?
Художник засмеялся:
– О, вы мне очень помогли! Огромное спасибо вам за подарок и новый цвет!
ОРАНЖЕВЫЕ апельсины из южной страны были солнечными, как сама благодарность.
Теперь на свете не осталось людей, не видевших хотя бы одной картины Художника, и каждая оставляла в сердцах свой неповторимый цвет. Художник же, по-прежнему мучаясь чувством незавершенности, работал в мастерской ночи напролет.
Ласковая ладонь дотронулась до его плеча.
– Милый, – услышал он голос жены. – Милый, ты не жалеешь себя, отдохни… Я принесла тебе яблоко. Первое яблоко этого лета в нашем саду.
«Она любит меня, а я… я тоже ее люблю, но у меня так мало времени», – виновато подумал Художник и обнял жену.
– Мы разделим яблоко пополам, – сказал он, склонился к ней и увидел радужные от слез глаза.
Художник мысленно ахнул. «Где же был я все эти годы, когда в ее глазах, в одних только ее глазах мог найти все, к чему так долго стремился?!»
– Знаешь, милый, мне кажется, любовь – КРАСНОГО цвета, как это яблоко, – робко шепнула она.
Обретший краски мир, омытый недавним ливнем, просыпался за окном во всем своем великолепии. А над ним, как отражение всего прекрасного, что есть на земле, вставала ликующая семицветная радуга, благословляя рождение нового дня.
13
Матюша окончательно запутался в школьных проблемах. Его беспечное поведение в конце концов встревожило учителей. Пропуски и безнадежное отставание по физике возмутили учительницу, ведущую этот предмет. Классная руководительница позвонила папе. В ответ на его выпад Матюша воспроизвел старое утверждение дяди Кости о том, что ярко выраженному гуманитарию вполне достаточно знать в жизни таблицу умножения. Папа разгневался и чуть не повздорил по телефону с братом, все еще гостившим у родни. Дядя Костя так же по телефону разыскал племяннику репетитора. Сей ученый муж самоуверенно взялся за полторы недели вбить в башку недоросля курс, который физичка безуспешно вдалбливала в нее на протяжении нескольких лет. Вопиющая дремучесть, разумеется, обнаружилась быстро, и время занятий удвоилось соответственно репетиторскому гонорару.
Завидуя учебной легкости Робика и Эльки, их свободе, Матюша честно пытался раздвинуть лбом сгущенный туман недопонятых тем, но мысли витали далеко – в зальчике художественной студии, где над мольбертами склонились молодые живописцы. Между ними вышагивал бодрый старикан в черном халате, пестро-пятнистом спереди, – седая шевелюра прихвачена надо лбом широкой резинкой, бойкие глаза нисколько не потеряли интереса к работе и жизни, а белизна кудрявой бородки подкрашена вокруг смешливого рта табачной желтизной. Так описывала Владимирского Марина. Вот он склонился над ее холстом, подправил что-то, с виду небрежно…
Всего час оставался до свидания с Мариной. Матюша ни сном ни духом не ведал, что этот час будет отмечен фатальной ошибкой, а этот день останется в памяти днем оборванных фраз и хлопающих дверей.
Всласть поиздевавшись над невежеством ученика, мучитель, наконец, отпустил его. Матюша на всех парах помчался домой, чтобы наскоро перекусить и забрать у друзей ключ от квартиры. Они отворили дверь, не то чем-то озадаченные, не то сконфуженные.
– Тут к тебе квартирантка Кикиморовны приходила…
– Зачем? – спокойно осведомился он, сердцем чуя надвигающуюся катастрофу.
– З-за с-солью. – Элька, несомненно, заикалась не просто так.
– Когда?
– С полчаса назад.
– И что?
Элька приподняла плечи, словно замерзла, и Робик обнял ее.
– Я была мокрая, в одном полотенце после душа. Гляжу в глазок – девушка. Думаю, ладно, ничего страшного, и открыла. Она уставилась, молчит, ни здравствуй, ни прощай. Потом попросила соли. Я отсыпала в баночку, она спрашивает: «Где он?»
– А я в душе был, – смущенно сказал Робик.
– Ну, я соль ей подаю и говорю впопыхах: «В душе». Она так странно на меня посмотрела. Повернулась и ушла.
– Без соли?
– Без…
Понятно: Элька, в чьих мыслях Матюша в ту минуту напрочь отсутствовал, даже не сообразила, о ком ее спросили.
– Матюша, прости…
Представив, как потрясла Марину его аморальность, он чуть не застонал. Матюша не рассказывал друзьям о ней, а ей о них. Когда он был с Мариной, остальной мир переставал существовать.
– Я оделась и побежала сказать, что ты у репетитора, – виновато продолжала Элька, – но там ее уже не…
Не дослушав, Матюша хлопнул дверью и помчался вниз. Позвонил, успокаивая дыхание, и оно остановилось: из комнат донесся лай чихуахуа, который трудно было спутать с чьим-то другим.
Кикиморовна едва не расшибла дверью лоб соседу. Он отшатнулся, чувствуя себя сразу круглым болваном и Раскольниковым, – двоякое действие произвело на него явление старухи.
– Здравствуйте…
Внук Эсмеральды был похож на летучую мышь. В паре с хозяйкой они могли стать подлинным украшением собора Парижской Богоматери в качестве королевы горгулий, особенно когда Кикиморовна поворачивалась своей настоящей, не опечаленной шрамом стороной.
– Здорово, коли не шутишь (гав-гав)! Чего сюда с Элькой зачастили? А-а (гав-гав)? Чего надо?
– Соль, – брякнул Матюша. – У вас есть соль? – В ошалелой голове замелькали лишние мысли: Кикиморовна поссорилась с дочерью; та наверняка тоже стерва; как же много на свете стерв; откуда они берутся?..
– Соль, говоришь? – жутковато хохотнула Кикиморовна. – Так я тебе и поверила! К ним приперся, к прошмандовкам этим!
– К каким прош…
– К съемщицам! – разозлилась она.
– У меня суп варится, – пробормотал Матюша. – Соль кончилась, а рядом все на работе…
Старуха заколебалась. Его просьбу она пропустила мимо ушей, ее раздирал словесный зуд. Матюша в безрассудной надежде обшаривал глазами захламленную прихожую, где все было знакомо и мило ему еще вчера.
– Старшая наглая, как танк, – пожаловалась Кикиморовна. – Приехала я, говорю ей по-человечески: освобождайте помещение. Она тут же неустойку за два месяца потребовала. Я бы, может, без слов отдала, а она: так люди не поступа-ают, договаривались на ле-ето… Какое мне дело? Хочу – сдаю, не хочу – уматывайте! Прибираюсь вот, вещи из прихожки назад в спальню таскаю. Весь дом мне красками провоняли, линолеум испачкали, с бензином не ототрешь теперь…
Озарившись вдруг какой-то догадкой, она прищурила воспламененное мгновенной яростью око:
– Ты был здесь! Вы все здесь были! Что делали в моей квартире, а?! Водку пили, наркотиками кололись?!
Чуткая к переменам хозяйского настроения, собака непрерывно заверещала. В спину Матюше ударил двойной визг:
– Если что пропало, на тебя повешу, гав-гав!!! Отцу твоему расскажу! Найду их, заяву на них накатаю, как они тут шалман устро…
Недоговоренную фразу обрезал хлопок двери. Матюша без сил привалился к стене.
– Съехали девчонки? – посочувствовал Робик.
– Прости, – пискнула Элька.
Готовые к выходу, они, конечно, все слышали. Робик протянул ключ.
– Почему ты ничего нам не сказал?
– Мы же не знали, что ты с этой девуш…
Элькины оправдания остались без ответа. Забыв о ключе, Матюша уже прыгал по лестнице через две ступени с ощущением потери вселенной.
Высматривая Марину среди пассажиров автобуса и прохожих, он вздрагивал при виде чьих-нибудь золотистых волос. Нирвана кончилась наказанием за беззаботное наслаждение жизнью на старухином ковре-сексолете… Но чем она еще могла кончиться? Казалось насмешкой, что учебные повинности, опутав сетью обязательств, заставили Матюшу забыть о вероятности множества ситуаций. Он обязан был подумать о них раньше, должен был объявить всем, что женится на Марине! «Да, пойду работать, сниму жилье, – мысленно разговаривал Матюша со Снегирями. – Как вы не можете понять, что я – взрослый!» Он только что понял, как боится потерять Марину.
Студия – небольшой, оштукатуренный декоративным песком флигель – располагалась во дворе многоэтажного дома с рекламой косметики на фронтоне. Взлетев на крыльцо, Матюша дернул ручку украшенной скромной табличкой двери, и выходящая женщина отпрянула, прижимая к груди сумочку.
– Извините, – он соскочил со ступеней.
Ее холеное породистое лицо сияло увядающей красотой. Притворив за собой дверь, женщина достала из сумочки ключ и несколько принужденно спросила:
– Вы к Вячеславу Николаевичу?
– Не совсем…
– То есть? Сегодня у художников свободный день. Если вы пришли не к руководителю студии, то к кому?
– К девушке… – Матюша стушевался, со стыдом вспомнив, что не знает фамилии Марины.
– Особые приметы, пожалуйста, – усмехнулась женщина. – Впрочем, я их сама могу назвать: «Глаза как небо голубые; улыбка, локоны льняные». Так?
– Примерно так, – выдохнул он, ощущая, кроме стыда, вовсе не свойственную ему злобу.
– Ее зовут Марина Крайнова, молодой человек. Край-но-ва, – повторила она по слогам с учительской интонацией.
– Спасибо. Постараюсь запомнить.
Женщина взглянула с упреком:
Читать бесплатно другие книги:
