Весь апрель никому не верь Борисова Ариадна

14

В Матюше билась бескрылая птица. Марина надолго заключила его в тюрьму своего отсутствия. Думать о Марине было больно, а не думать невозможно. Он передвигался по черно-белым клеткам серого мира без радуг. Глаза днем искали привычные цвета, уши вылавливали в голосах знакомые интонации, губы и руки скучали по теплому телу Марины, и весь этот ансамбль, сплачиваясь к ночи, исполнял печальные адажио. Утром Матюша изо всех сил старался внушить себе, что пора встряхнуться и брать пример с папы, – скоро расставания с женщинами станут легкими, как поступь их каблучков. Но тут вспоминалась Вика. Так ли просто было папе забыть ее? А маму?..

Экзамены помогли если не излечить, то отодвинуть меланхолию. Репетитор оправдал вознаграждение: трудные предметы Матюша исхитрился сдать на твердые тройки.

К выпускному вечеру он оделся в костюм цвета маренго, Робик – в темно-серую тройку. Школьный зал сверкал от улыбок и светлых нарядов девчонок. Великанова произвела фурор: одноклассники впервые увидели ее с распущенными волосами. Она спокойно могла бы прикрыться своим соломенным снопом и ограничиться этим облачением, но зачем-то решила дополнить его серебристым платьем, облившим ее роскошные формы, как грибной дождь. За десять лет никто не приметил в ней красавицы, а теперь она завладела фокусом зрения всего зала. Случаются чудеса, и можно поверить в сказку о хрустальной туфельке, если скрыть тридцать восьмой размер ноги. Потрясен был даже Робик, но тут началась музыка, и Элька увлекла его в вихрь вальса. Они танцевали так, будто ворвались в жизнь, вцепившись друг в друга, и собрались кружиться в этом сиамском сплетенье до смерти. Изменчивый зал не спускал с них глаз. Солнечные ливни Великановой потускнели, и чуть позже Матюша пригласил несостоявшуюся Золушку на танго. Ее талия оказалась неожиданно узкой по сравнению с хорошо развитой грудью – ну да, для пловчихи же важен объем легких…

Кроме того, что Великанова увлекается плаванием, Матюша знал о ней достаточно много. «Скинь-кедка», но вовсе не дура (дурой ее считал Робик) и, в общем-то, неплохая девчонка. У Великановой была большая семья, сбитая в трехкомнатной квартире из трех поколений: бабушка, родители, брат с женой и детьми. Окно комнаты с желтыми шторами, которую Надя делила с бабушкой, выходило во двор. Примерно в восемь часов вечера шторы задвигались. Матюша не смотрел на них, просто рядом светилось окно дяди Кости вообще без штор. Он не считал нужным его закрывать: «Чтобы заглядывать в окна четвертого этажа, надо быть диплодоком».

…А вот чего Матюша не знал и что вдруг обнаружилось – это цвет Надиных глаз. Они у нее оказались голубовато-зелеными.

В его ладони струилось приятное тепло девичьего тела. На каблуках Великанова была почти вровень с ним. От нее вкусно пахло речной свежестью. Хотелось погладить высокую шею или прикоснуться к ней губами с почтением, как к плотному шелку флага, – в Матюше всего лишь проснулись исторические воспоминания о Жанне д’Арк. Но и он, Снегирек, жалкая замена принцу Роберту Дюббену, был ей безразличен, и говорить им было не о чем.

– Пойдешь на физкультурное отделение? – спросил Матюша от неловкости молчания.

– Да, только не в наш институт. А ты на факультет журналистики? – это она тоже из вежливости. Все прекрасно знали, кто куда намеревается поступить.

После обмена любезностями Великанова вздохнула с мечтательным лицом:

– Здорово мы сходили в поход, правда?

– Здорово.

Про себя он посмеялся. В начале июня класс с большим энтузиазмом отправился с физруком в поход на сутки. Матюша жалел, что нельзя пригласить Марину. Народ предвкушал ушицу с дымком, песни у костра и леденящие душу ночные истории. Но рыбка уплыла, испугавшись шума, а ночью туристами сытно поужинали комары. На рассвете мало кто смог выползти из палаток на страстные призывы физрука. Он жизнерадостно скакал на берегу, изображая Брюса Ли, а полная сил Великанова, в купальнике и шапочке, темпераментно махала с другого берега…

Снова молчание, и вдруг:

– Где та девушка, с которой ты гулял в мае?

– Уехала.

– А-а.

– Надя, – решился Матюша, – честное слово, это не мы положили тебе в сумку использованный ган… презерватив.

Она сильно покраснела. Странно было видеть, как Великанова краснеет. Вот что значит сменить наряд. Хотя, может быть, по причине ее «скинь-кедства» Матюша всегда смотрел на нее сквозь некоторую аберрацию сознания.

– А кто тогда?

– Не знаю.

– Мне сказали, что ты принес эти штучки в школу и всем раздавал.

– Но тебе сунул не я.

Теперь они оба покраснели из-за нечаянно вылетевшего слова. В начале взросления Матюша заметил, человек часто придает словам двойные смыслы.

Вот, собственно, и весь разговор к концу танца. Потом Элька сказала, что Великанова имела грандиозный успех у ребят из параллельного. Матюша рано ушел домой.

Во время домашних проводов на вступительные экзамены родители слегка перебрали шампанского. Предвидя студенческую свободу, троица друзей испытывала эйфорию без всякого допинга. Когда соседи ушли, дядя Костя, счастливый тем, что яблоко готово упасть недалеко от его (а не от папиной) яблони, воскликнул:

– Ты должен осознать, что не можешь, не пися!

Лекцию об особенностях репортажа и доверительной атмосфере интервью Снегири разбавили коньяком, и она сильно затянулась. Братья принадлежали к той человеческой породе, которой не свойственна вежливость королей. Рискуя опоздать на самолет, Матюша слушал последние наставления у двери. Дядя Костя твердил о мастерстве экономно излагать на бумаге мысли:

– Помнишь, как резали экономику, которая должна была быть экономной?

– А масло – масленым?

– Экономика должна быть или не быть! – энергично выкрикнул папа, и сын присел от его могучего шлепка по плечу.

– Никаких долгов, – остерег дядя Костя.

– И сразу не женись, если что!

– Если что?

– Короче, чтоб грыз гранит без всяких там…

Забежав во вращающиеся двери аэропорта, Матюша услышал свою фамилию по радио. Регистрация у пустой стойки, сумасшедшая беготня, прыжок в автобус почти на ходу, опомнился уже в самолете. Ура. Один, без патронажа. Взрослый, самостоятельный человек. Пора, кстати, распрощаться с детским именем.

Вечернее солнце било в иллюминатор, подкрашивая очески пепельных облаков оттенками розового цвета. Острое металлическое крыло отсекало скоротечное счастье с именем «Марина», как фразу в «экономичной» статье. Маленькая трагедия кончилась, наступило время попробовать себя в другом жанре. На пепле ничего не растет.

15

Бросила судьба монетку: орел или решка? Понятно, что могло выпасть Матвею при его неподготовленности. Он недобрал баллов. Дядя Костя устроил племянника в отдел писем газеты, строя воздушные замки насчет поступления на следующий год. Эльке тоже не повезло, и оборотистая тетя Раиса определила дочь в медучилище, где помнили и чтили доктора Рабину.

Все материалы пропускались сквозь фильтр редакторской политкорректности. Матвей понял, что звезды местной журналистики из него не получится. Конформизм ему претил, а умением мэтров вписывать хлесткую правду между строк он не скоро бы овладел. Самолюбие, сильно задетое институтским отсевом, перестало страдать. Позже оно отстрадало вовсе, вкупе с амбициями. С евангельских времен человечество не изменилось, в нем все так же было «много званых, да мало избранных». Открытие своей журналистской бездарности Матвей принял стойко.

Редкие задания были необременительны, писем в редакцию поступало негусто. Бескрылая птица успокоилась, существование казалось абсурдным и не стоило напряженных дум. Без энтузиазма сопровождая Эльку по субботам на дискотеки, Матвей щедро улыбался девушкам, аж побаливало за ушами и в скулах. Игра, карнавал, человек, который смеется. Взгляды некоторых, обманутых его маской, были многообещающими, но не будили в нем эмоций. Элька спрашивала, что с ним происходит, а он и сам не знал. Подходя к зеркалу, Матвей видел лицо малоприятного субъекта. Впрочем, притерпевшись к себе такому, он постепенно привык к умиротворению бездействием, как диабетики привыкают обходиться без сахара.

На новогодние праздники приехал Робик. Им по-прежнему было хорошо вместе, но разговорная непринужденность исчезла, словно в дружбе треснуло что-то хрупкое, и равновесие повредилось. Стараясь поменьше ранить Матвея (неудачника), Робик со скромной гордостью рассказывал о походах в анатомичку, преподавателях, сплошь корифеях науки, о привыкании к четырехчасовому сну и воздержании в пище. Потом пожаловался, что башка в результате перестала варить, и надо отоспаться на семестр вперед. Между провалами в сон Робик в огромных количествах истреблял свою любимую картошку со шкварками (если у человека башка не варит, это не значит, что и в желудке у него несварение).

Единственный раз в году народы планеты объединяются для языческого заклинания нового счастья. Отзвенев дома бокалами одновременно с большей половиной Земли, старшие соседи высыпали на лестничную площадку с шампанским и закусками поздравлять друг друга. К слову о счастье тетя Раиса завздыхала, что их молодость отличалась особым оптимизмом и легкостью общения, потому что они верили в торжество счастливого завтра.

– Лучше жить в сегодняшнем дне, – заявила Элька.

Ее отец усмехнулся:

– Темно на дне и воздуха мало.

– А постоянное счастье – скучно!

– Да, уж несчастье-то скучным не бывает, – согласился дядя Костя.

– Я имею в виду, что в счастье адреналина мало, – пояснила Элька и потащила друзей в ДК за легким общением и адреналином. Он оказался выражен в ее провокационном маскарадном костюме. Все взоры устремились к ней в пригашенном свете танцевального зала, скачущего под Ладу Дэнс. Накрашенная а-ля Нефертити, в полупрозрачном космическом комбинезоне с флуоресцентными звездами в самых неожиданных местах, Элька выглядела сексапильнее Фифи Абдо[4], пополняющей казну Египта в конкуренции с Суэцким каналом. Отпустив подружку в карнавальный круг ловить допаминовый кайф, Робик следил за ней краем глаза, невозмутимый, как индеец в маске бледнолицего.

Матвея забавляли снисходительное потворство Робика и дразнящий Элькин наряд, но в какое-то мгновение он почувствовал себя третьим лишним и отправился в бар, где за стойкой стояла девица с изящной голой спиной. Девица пила коктейль и запросто заговорила с Матвеем, едва он к ней повернулся. Волосы ее блестели лаком, кармин губ она оставила на фужере, когда Матвей предложил ей выйти в тамбур. Они курили и трепались о чем-то, Матвей гладил ее озябшую спину, целовал бледные губы, пахнущие смесью этила с дымом Chesterfield, а через три минуты потерял девицу в толпе.

Никто, к разочарованию Эльки, на ее прелести не покусился (вернее, никто не хотел связываться с ее стражами). Бесполезный ночной поход тем не менее взбодрил всех. Засели в кухне, распевая романсы в треть голоса. Через полчаса Кикиморовна из чистой вредности застучала шваброй в свой потолок с угрозами «накатать заяву». Характер соседки нисколько не менялся с годами.

Робик начал прикалываться на тему: «Если бы человек мог сам выбрать себе характер в специализированном магазине поведения и нравов».

– Подайте мне, пожалуйста, вон ту коробку, где на ярлыке написано: «решительность»… Да, и «хладнокровие» не помешает. Скоро завезут? Ладно, подождем. А «немногословность» есть? Нет и не ожидается? Жаль. Ну а это у вас что? О, «легкость общения»! Я возьму, заворачивать не надо. Спасибо большое.

– И этот болтун станет делать операции, – вздохнула Элька. – Язык как помело.

– Операции, Эля, обычно делают руками.

– Если бы люди платили копейку за слово, ты стал бы нищим.

Матвей в этой связи вспомнил о смешном письме в рубрику «Знакомства». Рубрика помещалась на последней странице среди некрологов и юбилейных поздравлений, где каждая буква стоила сколько-то копеек, и податели сообщений сокращали текст. Один, желающий познакомиться с «дев. б.в.п. до 25 л.», проинформировал о своих параметрах так: «Р. – 172, в. – 31, ж. есть, х. мягкий». Элька не сразу догадалась, что «ж» – это жилье, а «х» – характер.

Отчуждение между друзьями пропало, Матвей и не заметил, когда. Утешался сознанием, что лет через десять или раньше они снова догонят друг друга. «Мы сравняемся, элементарно, Ватсон»…

Летом он категорически отказался куда-нибудь поступать. Дядя Костя рвал и метал, папа тоже, но больше из солидарности, чем от досады. Потом вслед за птицами полетели листья, и Матвей полетел – в армию на поезде. Снегири побаивались, что парня отправят в Чечню, хотя воевавшие стороны подписали соглашения о перемирии. На вокзале братья наговорили кучу напутственных слов и бесполезных советов.

– Конечно. Обязательно. Спасибо, – благодарил Матвей.

– На здоровье, сердце мое.

– Служи отечеству верно.

– Не подведи, солдат!

– Вперед, за взводом взвод, труба боевая зовет, – запел дядя Костя.

– Пришел из Ставки приказ к отправке, – подхватил папа слова Галича на мотив «Прощания славянки», – и значит – нам пора в поход!

Вливаясь в рекрутский ручеек, Матвей запутался в их голосах. Ему уже не казалось, что провожающие где-то успели клюкнуть. Так оно и было.

– Пу-пу-пу-пу-у-у! – изображал трубу дядя Костя.

Вокзал улыбался. Роскошный концертный номер поддатых близнецов в солидных летах – зрелище нечастое. На ступеньках вагона Матвей обернулся и нашел в людской толчее их орущие, одинаково перекошенные плачем лица. Он вдруг подумал, что эти двое – самое дорогое, что у него есть, было и будет. Фанфары «Прощания славянки» били в его сердце. Хотелось перепрыгнуть через заграждение и обнять Снегирей или кинуть в них чем-нибудь, чтобы заткнулись. Оба желания были невыполнимы, поэтому новобранец сдержанно кивнул и вошел в вагон.

16

Шагая в военкомат ставить роспись под галочкой об увольнении в запас, Матвей удивлялся тому, как сильно обновился город. Они словно оба возмужали. Примерка к наличнику двери детской комнаты, где сквозь краску проступали старые пометки, показала, что рост Матвея за два года повысился на полтора сантиметра. Встал у зеркала в «белухе» – новом, с иголочки, нательном белье с каракулями дембельских адресов, и не узнал себя. «Ничего себе бугай вырос!» – ахнул дядя Костя. А на родных улицах изменились шумы, оттенки, даже запахи и теплая палитра луж, разбавленная синькой неба, – все-все стало другим. Состоится ли Матвей как незаурядная личность или будет одним из сотен тысяч обывателей города, – радость ходить по его проспектам и видеть светлые окна всегда останется с ним.

«Бугай» вкушал счастье возвращения к обожаемым баранам, ослам и пингвинам. Папа поседел, курчавые баки дяди Кости тоже побелели, он сильно осунулся, отчего стал напоминать Дон Кихота. Но возраст безуспешно тщился отнять у них свое – вели они себя по-прежнему как хулиганистые подростки. В альбоме «гинекологического» древа Снегиревых-Ильясовых прибавилось фотографий. Каждый год новые люди прирастали к большой семье, словно Русь Сибирью, и рождались дети, а кто-то исчезал. В прошлом году умерла тетя Лида-жиртрест…

Вскоре выяснилось, что Матвей страстно любил Снегирей, пока не слышал их нытья по поводу своего места под солнцем. Отмахнувшись от предложения временно выйти в редакцию младшим корректором, он нанялся грузчиком в частную пекарню. С тех пор запах свежей выпечки приятно напоминает ему о том отрывке жизни. А к лету недооцененное упрямство дяди Кости скооперировалось с энергией Эльки, и они уговорили «маргинала» поступить в пединститут.

На семьдесят процентов девичий, вуз цвел и благоухал многоэтажной клумбой. Особый дефицит в мужской части испытывал филфак, на курсе красовались всего трое парней, включая Матвея. Учиться было не тяжко, но местами так неинтересно, что в нем пробудилась подзабытая атрофия чувств. Ощущая себя туристом в чужой стране, он сачковал большее время и кое-как подрубал хвосты. Снегирей страшно расстроило бы его отчисление, поэтому приходилось мобилизоваться к зачетам, в то время как хотелось сбежать. С отчаянием думал Матвей о прилежных девушках, которым он застил дорогу к учебе, и напрасности ее для себя. Скучая на лекциях, представлял ту или иную однокурсницу наедине где-нибудь в гостиничном номере и в автобусе беззастенчиво рассматривал девушек, развлекаясь их смущенной заинтересованностью: маньяк или влюбился с первого взгляда? Иногда Матвей видел в них приметы Марины – летучую мягкость волос, плавность движений, и, когда кого-то окликали: «Марина!», не сразу мог восстановить дыхание, будто только что вынырнул из глубины.

Марина приходила к нему ночами. Под утро ее эфирный вздох отлетал в открытую форточку, в неведомую жизнь, существующую где-то. А если случалось бывать на рынке, Матвей за любым прилавком бессознательно искал Федору. Этот морок стал частью рефлексий. Предчувствуя в себе отцовскую склонность к донжуанству, Матвей надеялся забыть сестер Крайновых с помощью секса и в то же время притормаживал знакомства из-за смутной боязни потерять что-то привычно-необходимое.

Подружек он начал заводить на третьем курсе. Не обременяя себя длительными связями, раскланивался обычно без проблем, пока не нарвался на девушку с кротким именем Поля. С виду эта однокурсница казалась действительно кроткой, хотя в ее тихом омуте черти водились до него. Матвей почти привык к Поле и, опасаясь, что их встречи перейдут в нечто устойчивое, поспешил самоустраниться.

Способ мелкой мести за легкость расставания она выбрала довольно оригинальный.

Зарубежную литературу, один из немногих любимых Матвеем предметов, вела доцент Родина. Студенты повторяли расхожую шутку: «Родина слышит, Родина знает», она и сама посмеивалась: «Жизнь за меня вы можете не отдавать, но вот зачеты сдать обязаны». Родина любила дискуссии и однажды обратилась с каким-то вопросом к Матвею. Он еще рта не успел раскрыть, как послышался его замогильный голос:

Некрасиво булькнув, голос умолк – это Поля, улучив момент, включила и выключила отрывок из записанных на диктофон эпиграмм Матвея на преподавателей. Родина тотчас отпарировала:

– Если нет патриотизма, не поможет даже клизма. – И спокойно продолжила: – Отвечайте же на вопрос, Снегирев…

Потом «клизму» радостно использовали в капустнике, а Матвей вспомнил слова дяди Кости: «Когда-нибудь придет время… и ты поймешь, что нанес рану каждой покинутой тобой женщине». Курс проникся к Поле сочувствием, и лучшие девушки стали держаться на расстоянии от ветреника, так что месть ее удалась.

В тот же день он застал Снегирей за ужином с водкой.

– Помянешь? – спросил папа угрюмо.

Скорбные новости в большой родне не редкость, и Матвей не удивился.

– Кто умер?

– Оксана, – опустив голову, папа прикрыл ладонью сморщенное лицо.

– Тетя Ок-ксана?! – голос Матвея дрогнул. К щекам прилила жгучая кровь, бросилась в виски, загромыхала набатом… Он не предполагал, что смерть неприятной ему женщины способна так сильно его затронуть, да и смерти ее не мог предположить.

– Она была человеком порывов и погибла порывисто, – вздохнул дядя Костя. – Но от нее это не зависело, в самолете отказал двигатель. Есть спасенные пассажиры, из экипажа уцелел всего один человек…

Папа не сумел подавить всхлипа. А может, и не старался. Глаза его были красны и мутны, на лице цвели багровые пятна.

– Она любила меня, что бы вы оба ни думали. Не осуждай Оксану, сынок, в ней не было зла. Просто я… я ее не любил.

И Матвей понял, что он все знает.

17

Профессию Матвей худо-бедно обрел. Его старых педагогов интересовало, какую школу он предпочтет. Он не мог ответить: «Никакую», улыбался, пожимая плечами. Учителя тоже улыбались – понимающе, с тонкой проницательностью, и Матвей порывался спросить: «Что вам такое обо мне известно, что неизвестно мне?»

Дядя Костя снова принялся намекать на возвращение в газету – половина журналистов окончила филологический, но эта вечная опека смертельно надоела Матвею, без того он и не учился, и не жил пять лет учебы. Он их проспал. Впереди, впрочем, было не менее туманно. Вокруг клубилась отталкивающая суета: люди верили в методы Карнеги и Спока, бредили туризмом, астрологией, эзотерикой, очищением чакр и организма, кулинарией и похуданием. Вступали в ипотеку на жилье в экологически чистых районах, покупали в кредит немыслимо дорогие машины… Матвея удивляло, что эти понты, движимые безумной инерционной силой, называются жизнью. Ему не хотелось втягиваться в безостановочную погоню за счастьем, которое только и было погоней, а не самим счастьем. Не покидало ощущение притворства, фальши, игры, прикрытой сложной системой надуманных ориентиров и обязательств. Он не понимал смысла своего поколения, не понимал так же, как себя – человека с дипломом высшего образования в кармане, сноба, стоящего в стороне от всех и видящего всех со стороны, но ни к чему не приспособленного, растерянного пентюха, уразумевшего, что настойчивая попытка познать в себе непознаваемое может привести к постижению собственной несостоятельности.

Матвей думал об этом, словно просыпаясь от затяжной летаргии, и обнаружил, что идет по дороге на зеленый свет к дому с рекламой косметики на фронтоне. Завернув во двор, взошел на крыльцо художественной студии. Дверь была заперта, табличка отсутствовала. По всей видимости, Владимирский закрыл студию. Матвей взял газету, оставленную в почтовом ящике. Она была полугодовой давности.

Немецкий галерист, должно быть, купил мрачную Маринину картину с лучиком света под зеленым капюшоном. Теперь похоронное шествие плетется на русский погост где-нибудь в Нюрнберге или Берлине.

Кладбище засеяно людьми. Вся земля ими засеяна. А живые думают: вот мы кинем горсть земли в яму покойника и пойдем обратно. Веди нас обратно, свет, вкладывать свою лепту в жизнь.

Матвей полистал газету. Выборные дела, чьи-то достижения в области археологии, чья-то коррупция, на последней полосе крупно набранное приглашение в технический центр на курсы бульдозеристов, экскаваторщиков и крановщиков. Бросив недокуренную сигарету в урну, он повернул домой. Лучше землю копать, чем воспитывать олухов. Крановщики, в конце концов, зарабатывают больше, чем педагоги. Ну и пусть знакомые посчитают выпендрежником и белой вороной. Главное, чтоб не быть черным в себе.

Снегири играли в шахматы.

– На сковородке котлеты, иди, поешь, – сказал папа, не отрывая глаз от доски. – Ходил к директору школы?

– Я не хочу быть учителем.

– Не хочешь сеять разумное, доброе, вечное?

– Мне не сеять – мне пахать надо.

Папа согласился:

– Every new day.

– Поэтому я решил поступить на технические курсы. Пусть дети берут с меня пример. Пример – лучшая педагогика.

– Курсы трактористов? – учтиво осведомился дядя Костя.

– Вроде того.

– Слава труженикам села! – воскликнул чем-то довольный папа.

– «Новогодний слет и бал тружеников села», – хохотнул дядя Костя, вспомнив классический газетный ляп. Рассказывали, что из-за этого заголовка в советское время сняли редактора.

– Комбайнером стать хочу, пусть меня научат! – папа потеснил ладьей черного короля к краю доски.

– Не комбайнером, а машинистом башенного крана.

– Совсем башню снесло?..

– Баран и осел! – крикнул дядя Костя. Ему грозил мат. Матвею тоже, и не шахматный. Снегири, кажется, начали врубаться, что все серьезно. Он не стал ждать, когда мат посыплется на него с тумаками.

Во дворе отцветала черемуха. В сугробах снежных лепестков, хрустя чипсами и запивая их газировкой прямо из бутылок, сидела ватага подростков. Удостоенный снисходительным кивком, Матвей невольно содрогнулся, узрев издырявленные металлом пирсинга брови и уши их главаря. Еще вчера эта юная дурь рода человеческого возилась с машинками в песочнице, а теперь ребята считали себя крутыми и мечтали набить кому-нибудь морды. Может, и били.

Кстати, бывший вождь прежней дворовой компании бросил задумку стать крестным отцом бойцовской бригады. Отслужил он в Чечне и, сытый войной по горло, сказал при встрече, что Матвею чертовски повезло попасть в армию между двумя конфликтами. Потрудился черкнуть адрес своей новой квартиры на пачке из-под сигарет и сказал: «Жду в гости», хотя знал, что Матвей не придет.

Люди неправдоподобно меняются, если какое-то время их не видишь. Те почти родные парни, чье плечо ты ощущал рядом несколько лет назад, становятся чужими. Тебе не смешны их шутки, у тебя другой круг приятелей и другие суждения, и нет гарантий, что ты все это снова не сменишь.

Будущего оператора самоходных механизмов приняли дворником в парк. Подметая на восходе дорожки, Матвей взлетал мыслями в кабину башенного крана и видел город с высоты. А мечты бежали на Север, куда Матвей отправится, когда получит несколько рабочих специальностей. Через три-четыре года он вернет Снегирям зря траченные на него деньги, купит им шикарную машину, ну, и себе какой-нибудь внедорожник…

Пустой мост с непотушенными еще фонарями колыхался над речной дымкой как застывший во времени звездолет. На другом берегу мигали неоновые огни бара «Пятый элемент». Парк был так наводнен воспоминаниями, что в пеленах тумана, как за шифоновыми занавесками, Матвею чудились три бегущие к каруселям тени. Он бы не удивился, услышав смех друзей и задорный Викин. Или другой – звонцы ксилофона со скрипкой. Хорошо…

Пятый ученик

Где-то высоко-высоко, за пеленой неба, расстилается вечность. У нее нет времени и движения, прошлого и будущего, рождения и смерти. Но она не пуста. Там живет бессмертный Учитель, а когда-то жили и ученики.

Однажды, слепив шарик из песка, дерна и глины, Учитель закрепил его в вечности. Круглая форма шарика понравилась Учителю: не имея ни начала, ни конца, она как бы повторяла вечность. Потом Учитель созвал учеников. Они выстроились перед ним, все пятеро, непохожие друг на друга.

– Я решил подарить вам планету, – сообщил Учитель. – Вы многому научились, и мне нужно знать, кем вы будете на ней для жизни.

– Хочу быть разноцветным, – недолго раздумывал первый ученик, трудолюбивый садовник, порицаемый Учителем за неопрятность. – Хочу расцветать нежными цветами и растить деревья, полные плодов. И пусть бы в моих недрах хранились драгоценные камни и золото, которые делают жизнь красивой.

Учитель сказал:

– Ты станешь землей.

И первый стал ею.

– А я хочу быть прозрачным, совсем невидимым, – мечтательно прошелестел второй, ученик с нравом легким, однако огорчавший Учителя некоторой ветреностью. – Я бы заполнил собой все пространство, чтобы моей чистотой освежались цветы и деревья с плодами, и дышала бы мной сама жизнь.

Учитель сказал:

– Ты станешь воздухом.

И второй стал им.

– Я тоже хочу быть прозрачным, но зримым, – зажурчал третий ученик, чью болтливость Учитель прощал из-за его радушия к жаждущим. – Блеск солнца в волнах и сквозная глубина, щедрые колодцы и прохладные кувшины в жару – это по мне! Я напитал бы собой всю зелень жизни.

Учитель сказал:

– Ты станешь водой.

И третий стал ею.

– Я хочу быть горячим! – пылко воскликнул четвертый ученик, беспокоивший Учителя привычкой раздувать много дыма из ничего. – Хочу лучиться в сердцах добрых и гореть в глазах бесстрашных, когда полыхают войны! Кроме того, я умею греть тех, кто мерзнет в холоде жизни.

Учитель сказал:

– Ты станешь огнем.

И четвертый стал им.

– Я хочу… О, я хочу многого, – забормотал пятый, сильно огорчавший Учителя: нерадивость, завистливость и жадность отличали этого ученика. – Я хочу красивые цветы и деревья с плодами, и золото, и драгоценные камни хочу. И дышать мне чем-то надо, и пить-варить что-то. В холод я люблю погреться, а если наскучит жить легко, то поиграть в войнушку.

– Понятно, – вздохнул Учитель. – Ты хочешь просто пользоваться жизнью. Но тот, кто сам ничего не создает, теряет вечность и становится смертным.

– Что же мне делать? – испугался пятый.

– Созидай.

– О, я буду что-нибудь растить и строить!

– Ладно, тогда и я оставлю за тобой способность рождать новую жизнь.

– А все остальное из того, что я хочу, ты оставишь?

– Все-все? – усмехнулся Учитель. – Ни больше, ни меньше?

– Больше, – обрадовался пятый, – конечно, больше!

Учитель сказал:

– Ты станешь человеком.

И пятый стал им.

С тех пор на круглой планете рождаются и умирают люди. Люди трудолюбивые, как земля, чистые помыслами, как воздух, с душами щедрыми, как прохладная вода в зной, и теплыми в холоде жизни. Вместе с тем людям присущи неопрятность в побуждениях и словах, легкомыслие, пустозвонство и запальчивость. Это не считая завистливости и жадности. Но все люди совершенно разные, потому что в каждом чего-то больше.

18

Матвей не говорил ребятам на курсах, что окончил «вышку». Никто, впрочем, к нему в душу не лез. Беседы были деловыми – об особенностях техники разных производителей, преимуществах и недостатках машин фирм «Катерпиллар», «Комацу» и так далее. С доктором Ватсоном виделись редко, тот еще не завершил свою долгоиграющую учебу – чего-то там интернатура, ординатура… Элька работала на станции «Скорой помощи» и, поссорившись с ним, отдалилась от Матвея.

Как обычно, Робик приехал к Новому году и удивил всех новым «усатым имиджем», – так назвала тетя Гертруда заметно ухоженную часть сыновнего лица. С учетом того, что Робик сильно поздоровел, усы сделали его похожим на морского котика-альбиноса. К изменениям в жизни друга он отнесся с неожиданным энтузиазмом – всегда, оказывается, мечтал стать крановщиком. Матвей посмеялся: можно было на пальцах перечислить профессии, которые не привлекали бы Робика в детстве, – ассенизатор, например.

С Элькой повторялось «черемуховое» время. Матвей пригласил ее по телефону справить вместе Новый год, она громко ответила «нет», потом вполголоса добавила еще кое-что.

– Почему-у?! – замычал Робик. Матвей не рискнул сказать, что Элька попросила больше ее не тревожить.

Когда мантры президента под бой курантов сплотили страну в ностальгический союз, на душе у Робика полегчало, и друзья отправились в «Пятый элемент». В береговом районе этот бар славился демократичностью персонала и лучшими бифштексами с картошкой фри. Падал снег, было тепло. По радио передавали, что в новогоднюю ночь ожидается минус четыре, чего не случалось лет пятьдесят. Нежные хлопья летели сквозь свет фонарей, как перышки с крыльев ангелов.

В бар пришли рано. Здешние завсегдатаи еще допивали по домам шампанское и пялились в «ящик», переключая каналы с назойливым комплектом артистов. Повезло занять угловой столик, но у соседнего начал тусоваться подозрительный люд неопределенного пола. Женоподобные существа (у Матвея язык не повернулся бы назвать их мужчинами) поглядывали игриво и вопросительно. Шея одного была обвешана художественными кольцами мохнатого оранжевого шарфа, наподобие цветочных венков на индийской невесте. «Идет война народная» – кощунственно напевал он на мотив песенки «В лесу родилась елочка».

– Поганец, – процедил Робик сквозь зубы. Пришлось пересесть за столик в начале ряда. Не хотелось портить себе настроение конфликтом с содомитами – черт с ними, пусть живут.

Взяли по сто граммов водки, салат на закусь. Рюмки подняли за то, чтобы не было войны – за популярный и зачастую актуальный тост в стране, без всякого смеха. Да и в мире. Потом выпили за счастье Эльки, которое Робик помыслить не мог без себя. Он был в чем-то виноват перед ней, но не говорил, в чем, и, в жажде выплеснуть наболевшее, повторял: «Люблю ее, люблю ее, люблю».

– Знаешь, в тех, кто говорит о любви как о мещанском пережитке, столько же ущербности, сколько разочарования в психоанализе. На самом деле все это из-за науки. Она убила любовь, воспетую до нас. Какие могут остаться чувства после исследований молекулярной генетики и ДНК первых людей? Но мы, пошляки и скептики, по ней ностальгируем. Мы, прибитые фобией быть заподозренными в сентиментальности, читаем Бунина, Лондона, Цвейга и тайно верим в любовь.

Матвею скоро наскучили разглагольствования и тема.

– А тебя любит Великанова.

– Ты что, – выпучил Робик глаза. – Она же большая!

– Не больше тебя.

– Говорили тебе, что Великанова с Серым живет? – засплетничал Робик.

– С каким Серым?

– Который часы у нас забрал. «Один серый, другой белый», помнишь?

– А-а.

– Серый здорово раскрутился. На «Мерсе» с Великановой катаются, сам видел.

– Ух ты.

Робик как-то странно напрягся и покраснел:

– …и она ушла!

– Великанова?

– При чем тут Великанова? – скривился он. – Элька ушла и никогда не простит. Скажи, что мне теперь делать?

– Ваш брак с Элькой все равно бы не удался.

– С чего так решил?

– Только придурок женится на девочке, с которой в детстве писал рядом во дворе.

Робик вдруг лучезарно улыбнулся, но явно не детскому воспоминанию о дворовых пометках. Краем глаза Матвей уловил трепетное движение слева у стойки и обернулся. Две юные девушки чирикали с барменом, поглядывая на зал шальными глазами. Их стройные ножки (Александр Сергеевич, ау!) в прозрачных колготках привлекли даже оценивающие взоры гомосексуалистов. Робик же сиял вовсю, разве что не делал радушных пригласительных жестов. Значит, и вечная любовь слабнет в невостребованности…

Девчонки затолкали по паре банок пива в карманы курток и смылись. Безутешный Робик вздохнул:

– Элька проходит мимо, будто я невидимка, и, если б я начал отплясывать краковяк, она бы на меня не взглянула.

Приятный женский голос спросил:

– Здесь не занято?

– Нет. – Матвей обомлел, уткнувшись глазами в необъятный бюст. Эта мега-грудь в мега-декольте, поддержанная брюшком в колбасной перетяжке, спокойно могла бы стать предметом выигрышного спора на установку дюжины рюмок, как на подносе. Сквозь полосу навымника и сиреневый люрекс блузки дулами вперед выпирали два могучих соска.

Хозяйка невероятных сисек замахала рукой:

– Сюда, девочки!

Лавируя между столиками, к ней ринулись две представительницы клуба «Кому за» в кондиции «заусило». В них тоже было гораздо больше тела, чем полагается человеку, но в рамках приличного.

Женщина опустилась на свободное место с высоты пятнадцати каблучных сантиметров и с видимым облегчением возложила на край стола свой анатомический рекорд. Как же, должно быть, тяжко носить такое бремя в гору! Альпинизм чистой воды.

Следовало бы любезно удалиться, а Робик сидел как приклеенный. Матвею захотелось пнуть его под столом. Пока он сомневался в адекватности друга, тот с непринужденностью заправского повесы сделал женщине сомнительный, но искренний комплимент:

– Вы прекрасны, как стеллерова корова!