Всюду жизнь Кашин Олег
А репортаж о них на телевидении или (хоть и в меньшей степени) в газете власти, судя по всему, угрожает. Не появись в газетах фотография Сергея Пономарева из Associated Press, на которой национал-большевик Громов выбрасывает из окна кабинета министра здравоохранения Зурабова портрет президента Путина, Громова бы оштрафовали за мелкое хулиганство да и отпустили бы, а так – он второй месяц сидит в «Матросской тишине» и ждет суда по уголовной статье. Это без, прости Господи, медийного резонанса можно было бы считать, что Громов просто выбросил портрет (так оно, в общем-то, и есть на самом деле – просто выбросил просто портрет), а с резонансом – это уже, может быть, и не призыв к свержению Путина или хотя бы Зурабова, но тоже нечто неприятное. Увидеть в газете или по телевизору летящий из окна на тротуар путинский лик может тот самый обыкновенный гражданин, который уже почти поверил, что все идет по плану, что «Терек» – чемпион и что у Пуманэ инфаркт, – и вот он, этот обыкновенный человек, увидит, что бывают люди, которые с аксиомами путинской России хоть и бестолково, но спорят. И поймет, что не такие это и аксиомы – с ними можно спорить, понимаете?
Понимать, однако, не положено. Собственно, поэтому так удивительно неадекватна реакция на в общем-то маргинальные выступления недобитых оппозиционеров – делом Минздрава занималась чуть ли не вся Мосгорпрокуратура, а например молодежное «Яблоко», подрисовавшее президенту (снова портрет!) гитлеровские усики, не только привлекли к уголовной ответственности, но и еще неведомым образом заставили извиниться перед «лично президентом РФ В.В.Путиным». Кто-то считает, что все дело действительно в личных обидах президента, – но это глупости, был бы он действительно обидчивым человеком, не работал бы, скажем, Владимир Анатольевич Яковлев на высоких государственных постах.
Это не обиды. Это страх. Вся эта виртуальщина с «заменой льгот денежными выплатами», «посевной в Чеченской республике» и прочим не для того создавалась, чтобы кто-то ее разрушал. А чтобы ее разрушить, достаточно точно такой же, только с обратным знаком, виртуальщины – каковой, собственно, и являются наши репортажи об акциях оппозиционных маргиналов. В экран кинозала глупо стрелять из пистолета – если хочешь сорвать сеанс, освети экран прожектором. Тоже, в общем-то, детское открытие.
29 сентября 2004
Свидетель обвинения
2 августа нынешнего года, когда Государственная Дума в обстановке всенародного одобрения (Охотный ряд и прилегающие улицы, плотно заставленные автобусами с ОМОН) принимала пакет законов о замене льгот денежными выплатами, корреспондент газеты и съемочные группы ряда небольших телекомпаний прогуливались по улице Неглинной. Около здания Минздрава что-то происходило: группа молодых людей забежала в парадный подъезд министерства, через несколько минут окна на втором и третьем этажах распахнулись, и мы – я, фотограф и операторы съемочных групп – увидели в окнах молодых людей. Молодежь размахивала красными флагами с серпом и молотом в белом круге, кричала, что «за наших стариков уши отрежет» (в смысле – отмена льгот, по мнению этих людей, негативно скажется на судьбе российских пенсионеров), а один из молодых людей – я узнал в нем героя нескольких своих заметок Максима Громова, веселого парня из Чебоксар, активиста Национал-большевистской партии – прокричал неприличный лозунг «Поцелуйте вашего президента в жопу!» и выбросил на тротуар какой-то портрет в застекленной рамке. Стекло, ударившись об асфальт, разлетелось на кусочки, а кто-то из прохожих, вытащив лист глянцевой бумаги из-под осколков, с криком «Россия без Путина!» разорвал лист на четыре части. Я поднял четвертинку портрета. Увидел на ней левую половину подбородка президента России. Положил в карман. Сейчас этот кусок бумаги висит на стене над моим рабочим столом. Зачем – сам не знаю.
На Неглинной тем временем столпились зеваки. Кто-то вызвал милицию. Милиция приехала и стала кричать, чтобы люди, торчащие из окон, вышли на улицу. Люди в окнах отказались. Потом приехал ОМОН. Десятка три бойцов мрачно прошли в здание, минут десять из окон раздавались крики, перебиваемые грохотом, еще через какое-то время омоновцы вывели молодых людей на улицу, посадили их в автобус и увезли куда-то.
Мы с фотографом поехали в редакцию, я написал заметку, и назавтра она вышла в газете, как и полагается, за моей подписью.
Прошло три месяца. Хмурым ноябрьским утром я обнаружил в дверном косяке снимаемой мною квартиры (почтового ящика у меня нет) извещение о заказном письме. На почте по этой бумаге мне выдали повестку с просьбой явиться в Тверской районный суд в качестве свидетеля по делу о хулиганстве, совершенном организованной группой. В случае неявки меня обещали доставить в суд принудительно. Потом на мобильный (откуда он узнал номер?) позвонил гособвинитель (я его потом так и записал в память телефона: «Гособвинитель») и еще раз попросил прийти. В общем, не явиться было нельзя, и я явился.
Свидетелей кроме меня было много. Был омоновец, который выводил молодых людей из здания Минздрава в автобус. Был еще один омоновец. И еще один. И еще. Еще был такой мужичок – кажется, сторож с автостоянки на Неглинной, которого 2 августа попросили быть понятым при задержании хулиганов, а потом сделали свидетелем обвинения. Он был очень не рад своей свидетельской роли, потому что пока он здесь в суде выступает, его напарник за него сторожит автостоянку. А потом ему за напарника сторожить придется, а он не хочет. Еще был техник из арбитражного суда, который 2 августа ходил в Минздрав «на переговоры по производству инсулина» (какие переговоры? какой инсулин?), увидел что-то страшное, испугался и убежал. А назавтра прочитал в газете «Коммерсантъ» (то есть в моей заметке), что это была политическая акция, и сам пришел в прокуратуру давать показания. И его сделали свидетелем обвинения. Как, впрочем, и меня.
И вот стою я, свидетель обвинения, на специальной трибуночке перед судом – тремя тетеньками в черных мантиях. Меня спросили, знаком ли я с подсудимыми. Я обернулся, чтобы посмотреть, кто сидит в клетке. Из клетки мне помахал рукой Максим Громов. Я с ним знаком, поэтому так и сказал – да, знаком.
Тогда меня спросили, кто эти люди, которые сидят в клетке. Я сказал, что это мои ньюсмейкеры, про которых я пишу заметки. Молодые политики, достойные люди. Личной неприязни к ним у меня нет. Потом спросили, что делали эти люди в Минздраве. Я ответил, что они высовывались из окон и кричали, что отрежут уши за стариков.
– А выбрасывали ли они что-нибудь из окон?
– Выбрасывали, да. Портрет в застекленной рамочке. Насколько я умею отличать одних людей от других, это был портрет президента.
– Какого президента?
– Ну, Путина, Владимира Владимировича.
– А больше ничего?
– Больше ничего.
– А вы поняли, против чего они выступали?
– Да, против отмены льгот. Против нее все протестовали, кроме «Единой России» и «Идущих вместе».
– Это была политическая акция или хулиганская?
– Конечно, политическая. Я о хулиганских не пишу.
– А вы обратили внимание, что митинг был несанкционированный?
– Да, но ведь по нынешним законам санкционированный митинг устроить невозможно. Даже против терроризма на Васильевском спуске в сентябре был митинг по заявке, поданной до терактов.
– А вообще что такое НБП?
– Это партия, такая же, как «Единая Россия», только не зарегистрированная в Минюсте и ЦИКе, потому что они к ней предвзято относятся. Нормальная партия, в общем.
– А сами нацболы интеллигентные люди?
– Конечно, интеллигентные. У них же лидер Лимонов, всемирно известный писатель. Да и сами они вон какие интеллигентные. Я бы с каждым из них в разведку пошел.
Тогда судья сказала, что вопросов ко мне больше нет, и предложила мне занять место в зале. Я занял место, но тут заседание закончилось и всем сказали разойтись.
Вот сижу теперь на своем рабочем месте, пишу эту колонку и не понимаю, зачем меня вызывали в суд, зачем спрашивали, считаю ли я подсудимых интеллигентными людьми, а НБП – партией, зачем вообще восьмерых пацанов, вышедших протестовать против, чего уж там, спорного законопроекта, судят по уголовной статье, держат в клетке и конвоируют так основательно, будто это не нацболы, а сам Шамиль Басаев к нам пожаловал. Знаете, как это неприятно – прожить всю жизнь уверенным в том, что ты способен понять происходящее в стране, а в самый ответственный момент (а первые в жизни показания в суде – это ответственный момент, правда?) – не понять.
17 ноября 2004
Тетка в рыжей шубе
Конечно, не стоило раздавать тем бабушкам на Ленинградке свои визитки. Но от меня это не очень-то и зависело: я протянул свою визитку одной, за ней потянулась другая, третья, – в общем, мне нужно заказывать новую пачку визиток. А химкинские бабушки теперь постоянно звонят на мобильный и рассказывают, что там у них происходит.
Происходит следующее. Самая активная бабушка, пенсионерка Заболотная или, как назвали ее мы с фотографом, – тетка в рыжей шубе (она действительно молодо выглядит, об этом чуть ниже), – пропала. Она звонила мне вечером в понедельник, сказала, что ее только что отпустили из милиции, куда забрали уже после того, как движение на трассе восстановилось. Мы попрощались, а назавтра мне позвонила ее соседка, которая сказала, что тетка в рыжей шубе домой так и не пришла. Я, если честно, не думаю, что это как-то связано с отменой льгот, – может, заночевала у друзей, может, прости Господи, просто под машину попала, – но соседка, как и все остальные химкинские бабушки, убеждена: тетка в рыжей шубе не пришла домой, потому что ее снова забрали в милицию и сейчас избивают в застенках химкинского райотдела внутренних дел.
И, понимая, что химкинская ментовка – место отвратительное, но пыточных камер для бабушек в ней пока нет, я понимаю, почему соседки тетки в рыжей шубе думают, что она сгинула в этих пыточных. Во-первых, про нее, про тетку ту, по химкинскому телевидению рассказывал сам губернатор Громов. Он сказал, что органам правопорядка удалось найти организатора перекрытия трассы – это (цитирую губернатора по пересказу бабушек-телезрительниц) «женщина непенсионного возраста, хорошо одетая (рыжая шуба – это, конечно, да. – О.К.), пользуется дорогой косметикой». Мне особенно последний аргумент нравится, про косметику; вроде губернатор не самого дикого региона, рыночная экономика и прочие цивилизованные дела на вверенной территории расцветают – но, тем не менее «хорошо одета» и «дорогая косметика» для него атрибуты врага.
Во-вторых, я понимаю настроение тех бабушек потому, что местная милиция, которой было поручено очистить от них проезжую часть, со своей задачей справилась в соответствии с самыми потаенными мечтами любого из тех, кому нравится роман Горького «Мать»: грузовики с бойцами, собаки (собаки-то зачем?!) и прочие скрытые и явные цитаты из 1905 и 1993 годов. Говоря о провокаторах (причем говоря несогласованно – одни требуют возбудить уголовные дела против зачинщиков, другие валят все на перегибы на местах), власть – и я не знаю, насколько умышленно (скорее всего, неумышленно, потому что власть у нас, чего уж там, глупая) – дала беспроигрышный пас неизвестным организаторам акции протеста в Химках.
Теперь собственно об организаторах. Вчера мне позвонили нацболы и спросили, не знаю ли я, как с этими организаторами связаться (прекрасно нацболов понимаю – они первыми пообещали «за наших стариков уши отрезать», а теперь кто-то успешно пытается их опередить в этом благородном деле). Я не знаю, и, насколько могу судить, не знает никто. Сами бабушки, например, говорят, что их совершенно не волнует, кто вывел их на трассу, – гораздо важнее, что тетка в рыжей шубе (а они ее хорошо знают, она коренная химчанка и вроде действительно хорошая тетка) исчезла неизвестно куда. Были листовки? Да, были. В почтовых ящиках, на стенах, заборах, даже на мусорных баках. На листовках стояла подпись «Союз пенсионеров Подмосковья» – тот самый союз, который поставляет «Идущим вместе» массовку, когда нужны пожилые лица для репортажей Первого канала. Я даже позвонил лидеру «Идущих» Васе Якеменко, и он сказал мне, что "многие рядовые члены союза пенсионеров симпатизируют патриотической программе «Идущих вместе», – по-другому Якеменко, кажется, вообще не умеет разговаривать. Почему бы не предположить, что акцию в Химках «Идущие» и устроили: в самом деле, в победе «оранжевой революции» в России – если такая революция у нас случится – никто особенно не сомневается; с другой стороны, никто не сомневается и в том, что Путин намерен президентствовать долго. Единственный способ соединить эти две несомненные перспективы – представить в роли российского Ющенко самого Владимира Владимировича Путина. А почему бы и нет? Неужели трудно представить, как колонна бабушек – не за деньги, действительно не за деньги, а по убеждению – с портретами Путина, а то и с ним самим во главе, по доброй традиции последних лет выбрасывает в окно, скажем, кресло того же губернатора Громова, – кому этот Громов, в конце концов, нужен?
Словно в подтверждение этой в общем-то абсурдной (а других быть не может) версии в газете «МК», которая, как известно, далеко не «Лимонка» и даже не «Коммерсантъ», вдруг появляется настоящая революционная прокламация. Надо полагать, со дня на день и «Комсомолка» подтянется – куда же без нее. И Екатерина Андреева, показывая нам кадры очередной демонстрации протеста, скажет, что эмоции людей можно понять.
А бабушки из Химок между тем ни о чем таком не думают. У них тетка пропала. В рыжей шубе.
12 января 2005
Copy-paste
Тревожные известия приходят из городка Бежецк Тверской области. Жители этого самого Бежецка (жителей почему-то никто не называет по именам; единственный источник, на который ссылаются авторы всех сообщений, – некий Кирилл Кабанов, глава Национального антикоррупционного комитета) свидетельствуют о зачистках, проводимых там неизвестными людьми в камуфляже. Этих людей очевидцы сумели идентифицировать как бойцов спецназа Госнаркоконтроля. Ленты информагентств скупы на подробности, но и этих кратких сообщений достаточно для того, чтобы испугаться: «Врывались в кафе, в места общественного отдыха, мужчин с применением силы раздевали на глазах у женщин и ставили на колени; вроде бы два раза стреляли на улице, непонятно холостыми или боевыми патронами». Это «вроде бы» уже завтра, а то и сегодня отвалится от фразы, останется просто – стреляли. Естественно, боевыми. Мужчин били, да. А женщины – неужели их не трогали? Не может быть. Если мужчин били, то женщин, конечно, насиловали. Очевидцы расскажут о двух ведрах использованных презервативов, которые уборщицы вынесли из офиса местного управления Госнаркоконтроля. Потом – через неделю или две – жители Бежецка приедут в Москву и объявят голодовку. Чего потребуют? Может, отставки мэра, может, чего-нибудь еще. В конце года в очередном докладе какой-либо международной правозащитной организации события в Бежецке (а к тому времени появится емкий и хлесткий штамп, например «кровавая бойня в Бежецке») наряду с событиями в башкирском Благовещенске будут упомянуты в качестве наиболее ярких примеров полицейского произвола в России.
Я далек от мысли о том, что в нашей стране нет полицейского произвола. Он есть. У каждого имеется собственный опыт подобного рода – если самого не били или иным образом обижали милиционеры, то какого-нибудь знакомого – точно. Госнаркоконтроль, о котором идет речь в бежецкой истории, – это даже не милиция, это самая одиозная силовая структура из существующих ныне. С тех пор как два года назад бойцов упраздненной налоговой полиции бросили на борьбу с наркотиками, наркотиков в стране меньше не стало, а новое ведомство если чем и прославилось, так это издевательскими прозвищами вроде Госкомдурь или Госнаркокартель, слухами о тесном партнерстве сотрудников ведомства с наркомафией и совершенно шизофренической агитпродукцией, которую иначе как в состоянии наркотического транса, конечно, не сочинишь.
Все это так. Но почему-то, читая сообщения из Бежецка, думаю не о произволе или особенностях работы Госнаркоконтроля, а совсем о другом.
Пару лет назад я забрел на сайт какого-то (я действительно не помню его названия) издательского дома, который издавал популярные газеты чуть ли не во всех регионах России. Газеты назывались по-разному, но, судя по сайту, имели между собой много общего. Напечатана, допустим, в ярославской газете заметка о том, что в Ярославле на улице Ленина пенсионерка зарубила топором своего внука и съела его ухо, – душераздирающая история. Но если почитать, скажем, тульскую, воронежскую и красноярскую газеты, выяснится, что и в Туле, и в Воронеже, и в Красноярске – правда, на совсем других улицах – тоже живут пенсионерки, которые зарубили своих внуков и что-нибудь у них съели. Ясно, что на самом деле никаких пенсионерок не было – ни в Туле, ни в Ярославле, – но понять это можно было, только прочитав несколько региональных газет (кстати, до сих пор не понимаю, зачем их нужно было выкладывать на один сайт), а этого никто не делал, и люди в разных городах, судя по тиражам газет, верили в этих старушек с топорами и прочие глупости.
Это, строго говоря, вопрос профессионализма или непрофессионализма – можно было нанять вменяемых журналистов, которые находили бы настоящие душераздирающие истории в каждом городе, но вот проще оказалось пользоваться нехитрой технологией copy-paste. Еще недавно эта технология была уделом ленивых газетчиков. Теперь она обрела гораздо более широкие формы.
Сколько в последние годы было бархатных революций, в ходе которых по телевизору обязательно показывали выбрасываемое в окно кресло поверженного диктатора, будь то Милошевич, Шеварднадзе или Абашидзе? Когда картинка повторяется один в один, поверить в случайность совпадений просто невозможно – наоборот, хочется пожать руку неизвестному герою, однажды придумавшему эффектный ход с летящим в окно креслом.
Телевизионная картинка из бункера Масхадова неотличима от картинки с бункером, в котором поймали Саддама, – при том, что в обоих случаях циркулируют слухи о том, что Саддам и Масхадов на самом деле скрывались в совсем других местах.
Так и здесь. Милицейский произвол – это, конечно, ужасно, но в душераздирающих историях о нем привлекают внимание не леденящие душу подробности зверств оборотней в погонах, а то обстоятельство, что истерика по поводу этих зверств начинается не по факту зачистки (как правило, не имеющей никаких материальных свидетельств), а по факту приезда в очередной Благовещенск делегации надоевших до тошноты правозащитников в сопровождении неизменного журналистского пула оппозиционных изданий.
Совсем недавно российские пиарщики были по-настоящему круты: создавали фальшивые сайты, подавая пример западным коллегам, писали краской из баллончика на биллбордах опекаемого кандидата гадости про его погибшего в Чечне сына, завоевывая таким образом симпатии избирателей, создавали «Союзы натуралов», – в общем, творили по-настоящему. Не понимаю, куда все это делось. Не понимаю, почему сейчас все эти игры разума сводятся ровно к одному – к тупому copy-paste, клонированию одних и тех же сюжетов для последующей вялой и никому не нужной истерики в маргинальных СМИ.
16 марта 2005
Генералы на сугробе
В выходные я посетил Всеармейское офицерское собрание. О том, что на нем были приняты судьбоносные документы – «Военная доктрина России», «Боевой устав народного ополчения» – и был избран Высший офицерский совет, коллеги уже писали. На самом деле все эти решения были настолько судьбоносны, что принимались через несколько часов после собрания на какой-то конспиративной квартире узким кругом руководителей офицерской общественности. Тайные заговоры на конспиративных квартирах – это, конечно, хорошо, но только тогда, когда в заговорах участвует кто-нибудь посерьезнее, чем несколько бодрых отставников, навсегда застрявших в мире своих воспоминаний о былых временах. Поэтому ни слова о боевых уставах народных ополчений и высших офицерских советах – просто неинтересно.
Да и на самом офицерском собрании тоже ничего интересного не было. Единственная интрига – с неожиданно погасшим в арендованном зале светом. Плюс невероятно растерянная милиция: потому что одно дело бить пацана в анархической футболочке и совсем другое – даже повышать голос на пожилого гражданина в шинели с погонами генерал-полковника. Это было душераздирающее зрелище: крупный мужчина, милицейский полковник, начальник милиции общественной безопасности Западного округа буквально заискивает перед генералом Ивашовым, который, строго говоря, в самом деле нарушал общественный порядок, потому что собирался митинговать прямо перед оцепленным зданием Академии госслужбы, а разрешения на митинг у него не было. «Товарищ генерал, не нарушайте», – умолял милиционер, и нетрудно было заметить, что ему стыдно перед подчиненными, на которых он наверняка постоянно орет, и они его боятся, а тут вдруг эти сержанты и старшины видят, как их начальник унижается перед митингующим генералом.
Впервые на моей памяти на митинге (а офицерское собрание на улице – это, конечно, митинг) возникла ситуация, когда милиция оказалась на грани отказа выполнять свои милиционерские обязанности. Более того – этот отказ, по сути, и произошел, милиция согласилась не разгонять собравшихся, а разрешила им немножко помитинговать в скверике перед академией.
Вообще-то так и начинаются революции. Милиция с народом, не стреляйте в своих братьев (отцов, детей – нужное подчеркнуть) и т. д. Но ничего этого, конечно, не было.
Ивашов сказал офицерам, что нужно пройти в скверик, попутно шуганув одиозного Терехова из Союза офицеров – он в тот момент очень некстати кричал в мегафон что-то про евреев, – и офицерское собрание в полном составе промаршировало к нужному месту. Там вдоль дорожки лежал снег, и лидеры протестующих офицеров залезли на сугроб; на меня эта деталь почему-то исключительное впечатление произвела, все-таки сугроб – очень злая пародия на ленинский броневик, особенно если на сугробе стоят пусть бывшие, но все-таки министр обороны и замначальника Генштаба. С сугроба Ивашов и Родионов по очереди обратились к собравшимся – мол, пора действовать, надо бороться – и, глядя на эти каракуль папах и седин серебро, нетрудно было сообразить, что ни бороться, ни действовать эти люди не способны физически; не важно, что перед нами генерал армии Родионов, бывший министр обороны, а ранее легендарный командующий Закавказским округом, который разгонял демонстрантов на проспекте Руставели в восемьдесят девятом году, и генерал-полковник Ивашов, еще пять лет назад главный ястреб Генштаба, лучший друг всей оси зла и главная головная боль для НАТО, – без своих постов и с пометкой «в отставке» при воинских званиях эти двое – не более чем два трогательных, жалких старичка, непонятно зачем вскарабкавшихся на сугроб. И все.
Не знаю, помнит кто-то или нет – вряд ли многие осенью девяносто первого года читали газету «Правда». А это было очень интересно, в том смысле что двадцать первого числа Ельцин своим указом ее запретил, а через неделю «Правда» возобновила свой выпуск. Все осталось по-прежнему – логотип, шрифты, верстка, авторы (это потом из «Правды» все увольняться стали, а тогда, в первые дни после возобновления, никто не успел сориентироваться), – но, Боже мой, как сильно эта газета отличалась от той «Правды», которая выходила неделей ранее! Хотя, казалось бы – что произошло? Да ничего, просто «Правда» лишилась статуса главной газеты страны. В ее случае это оказалось решающим ударом.
С генералами на сугробе – то же самое. Они лишились должностей и званий – и тут вдруг выяснилось, что больше ничего у них за душой нет. Так быть не должно, бывший министр обороны – это и без министерства личность, но вот как-то получается, что нет, не личность. По крайней мере, в данном, сугубо конкретном случае.
Они стоят на сугробе, и их жалко. Они – жертвы родовой травмы русских государственных деятелей: не умеют из власти переходить в оппозицию, умеют быть только бывшими. И с ними, этими бывшими, у нас никогда ничего не получится. Максимум, на что они способны, – вскарабкаться на сугроб. А вечером, дома, набрав горячей воды в тазик, отогревать озябшие в парадных генеральских ботиночках старческие ноги.
Единственное, что радует, – из нынешних грызловых и список тоже никогда настоящей оппозиции не получится. Только один вопрос остается: а когда и, главное, как они станут бывшими?
23 февраля 2005
Между Жириновским и Убожко
Встретил недавно на улице своего приятеля Петю, аппаратчика КПРФ. Петя дал мне листовку. В листовке было написано: « Александр Македонский в 30 лет покорил весь мир. Аркадий Гайдар в 16 командовал полком. В 25 лет Фидель Кастро возглавил Великую Кубинскую революцию. А чего достиг ты?! Почему твое имя не известно людям? Хочешь стать лидером? Мы предлагаем тебе участвовать в работе Комитета Молодежи „Хватит!“».
«Хватит» по-грузински будет «кмара». До украинской революции все говорили, что России нужна русская «Кмара». Теперь говорят, что нужна «Пора». Говорить об этом, впрочем, давно не обязательно – русская «Пора» уже существует, и главное, не одна, далеко не одна.
Во-первых, есть собственно «Пора»: в дни украинских событий российский киберсквоттер Морозов зарегистрировал сайт pora.org.ru (по аналогии с модным в те дни украинским pora.org.ua) и объявил, что русская «Пора» – это он. Потом к Морозову присоединился бывший деятель «Либеральной России» Березовского Сидельников (сейчас его из «Поры» уже прогнали) и журналист Яковлев, который в силу его наиболее активного присутствия в ЖЖ немедленно сделался лицом «Поры». О существовании каких-либо еще активистов русской «Поры» доподлинно ничего не известно, но, так или иначе, «Пора» в России существует, и это нужно иметь в виду.
Во-вторых, есть «Оборона» Ильи Яшина. По справедливости, даже не «во-вторых», а «во-первых», потому что именно Яшин раньше всех начал ходить на митинги в футболке с нарисованным на ней сжатым кулаком – еще в начале прошлого года. Невероятно, но факт – было время, когда я еще не знал о том, что этого парня зовут Яшин, и в заметках о митингах с его участием так и писал: "какой-то юноша в футболке «Кмары». В «Обороне» кроме яшинского молодежного «Яблока» состоят активисты молодежного СПС (среди них обязательного упоминания заслуживает знаменитая Кариша); и тех, и других, впрочем, мало, но это в данном случае не важно, продолжаем записывать: «Оборона», еще один претендент на звание русской «Поры».
В-третьих, есть движение «Ура!», интересное прежде всего названием, удачно рифмующимся со словом «пора». Названием бывшая молодежная «Родина» (а это именно она, никого другого там нет) обязана своему новому лидеру Сергею Шаргунову. Шаргунов – писатель, единственная его опубликованная книга называется тоже «Ура!», и Сергея можно только похвалить за оригинальный подход к продвижению своей книги на рынке. В движении «Ура!» кроме харизматического Шаргунова заслуживают упоминания еще двое: Олег Бондаренко, бывший лидер организации, ныне работающий ее пресс-секретарем (бывает и так, оказывается), и Леня Развозжаев – брутальный мужчина из Сибири, человек с четырьмя классами образования, недавно ударивший огромного охранника Жириновского ногой в живот.
В-четвертых, есть Авангард красной молодежи – организация, хоть и не претендующая на какую-либо особую роль в гипотетической революции, но зарекомендовавшая себя на этом рынке регулярными драками лидера АКМ Сергея Удальцова с милицией. Кроме того, Удальцов состоит в прямой родственной связи с другим Удальцовым, который улица на Юго-Западе, – и в этом смысле также уникален как представитель единственной в России революционной династии.
В-пятых, есть НБП. Сколько бы ни говорил Лимонов, что его партия – это партия, а не молодежное движение, по факту НБП остается массовым объединением именно молодежи. Судя по нескольким последним интервью Березовского, политэмиграция всерьез присматривается именно к нацболам как потенциальной русской «Поре». Наверняка Невзлин тоже сказал бы о них что-нибудь доброе, но Леонид Борисович за последние недели надавал столько интервью по поводу и без повода, что его мнение уже никому не интересно – любой редактор, если его имя не Евгений Киселев, теперь справедливо выбросит очередное невзлинское интервью в корзину.
И наконец, есть или вот-вот появится (у них 19 числа первое собрание) движение «Хватит!» моего приятеля Пети из КПРФ.
Итак, шесть примерно равновеликих движений, с одинаковым успехом (точнее неуспехом) способных претендовать на звание русской «Поры». В девяносто девятом году среди многочисленных фишек, с помощью которых оппоненты мочили Лужкова-Примакова, была такая. «Отечество» сняло ролик – сидит Примаков в кожаном кресле на фоне дубовых панелей какого-то солидного кабинета и говорит: «У меня есть одна минута на канале, который про меня постоянно врет». Что сделали оппоненты Примакова? Они сняли два точно таких же ролика в точно таких же интерьерах – но с участием Жириновского и ныне покойного маргинала со смешной фамилией Убожко. И ролик с Примаковым шел в обрамлении этих двух роликов: вначале выступал Жириновский, потом собственно Примаков, следом за ним – Убожко, и все трое говорили одно и то же, намертво сливаясь в сознании избирателя в один малосимпатичный образ.
Сейчас в точно такой же ловушке находится идея массового протестного движения молодежи: русская «Пора» (а никто не знает, какая из этих шести организаций и есть настоящая «Пора») уже зажата между условным Жириновским и условным Убожко – но совершенно без посторонней помощи, сама по себе (если, конечно, отказаться от параноидальной мысли о том, что все вокруг – проект Суркова). Представим: 2007 год, какая-нибудь партия Каспарова-Рыжкова набрала 0,5 процента, международные наблюдатели говорят: это, мол, подтасовка, на самом деле не 0,5, а 0,6, – и возмущенная молодежь как бы стихийно выходит на майдан. Точнее – на майданы, даже майданчики. Десять активистов «Обороны» – на Манежную, пять активистов движения «Ура!» – на Лубянку, трое из «Хватит!» – на Пушкинскую, плюс Удальцов неподалеку дерется с ментами, а нацболы захватывают Центризбирком и через полчаса садятся в тюрьму. Вот и вся революция.
Вася Якеменко, дорогой, – ты после публикации моей колонки о тебе поменял номер мобильного, приходится теперь с тобой общаться таким вот образом, через РЖ, – ты понимаешь что твои «Наши» никому не нужны? Революция, против которой ты борешься, сама себя съела. Позови хоругвеносцев и возвращайся к борьбе с калоедами – это, по крайней мере, веселее.
13 апреля 2005
Гражданское общество
Во вторник я опоздал к Мещанскому суду. Когда я пришел от метро «Комсомольская» на улицу Каланчевскую, приговор Ходорковскому уже вынесли, и через дорогу от суда уже стояло гражданское общество и скандировало «Позор».
Словосочетание «гражданское общество» я употребляю здесь абсолютно без иронии. У людей, которые две с половиной недели кричали у Мещанского суда «Свободу МБХ!» и другие жизнеутверждающие лозунги, не было никаких стимулов – ни материальных, ни карьерных, ни каких-то еще, – чтобы каждый день ходить на Каланчевскую. Скажу больше – более искренних людей я вообще давно не видел, тем более в таком количестве. Эти двести (среднесуточные данные) человек искренне, очень искренне верят в то, что их судьба, судьба их страны зависит от судьбы бывшего комсомольского функционера, которому случилось в течение нескольких лет побыть самым богатым человеком страны. Они искренне верят, они искренне кричат «Свободу!» и «Позор!», они искренне плакали, услышав о том, что их герою суд дал девять лет колонии.
Вот бабушка с заплаканными глазами воздевает к небу маленький кулак. Она говорит, что наступил тридцать седьмой год и что она боится звонков в дверь – ей кажется, что за ней вот-вот придут, точно так же, как полтора с небольшим года назад пришли за тем, кого она называет Мишенькой. Бабушку не смущает то обстоятельство, что Мишенька на момент ареста был миллиардером, а у нее ничего нет, даже льгот, и вообще по-хорошему ей следует бояться, наоборот, тишины в дверном звонке, бояться того, что за ней, за старой бабушкой, не придут, скажем, вызванные ею по телефону врачи «скорой помощи» или дети-внуки, если таковые есть. Бабушка не боится ничего, кроме того, что ее может ждать судьба Ходорковского, – и бабушка, конечно, очень сильно ошибается.
Вообще, это главная проблема тех людей, которые две недели искренне ходили на Каланчевскую поддерживать Ходорковского. Они не могут объяснить, почему они его поддерживают, почему считают суд несправедливым, а прокуратуру – предвзятой. Мантры про «самую прозрачную компанию» и «басманное правосудие» знают, но больше ничего сказать не могут. Потому что не знают.
Помню, было какое-то мероприятие с фуршетом для журналистов, и на нем помимо остальных была девушка – молодая-молодая, восторженная такая – из одного либерального интернет-издания, которая вообще непонятно как на этом фуршете оказалась, потому что весь год каждый день ходила в зал Мещанского суда писать репортажи о ходе процесса, а больше никуда не ходила. И вот эта девушка рассказывает: мол, повезло вчера мне, когда объявили перерыв, успела подойти к клетке, и МБХ мне прямо в глаза посмотрел и улыбнулся. В буфете кинотеатра «Перекоп» на Каланчевской, куда, как рассказывают, в перерывах ходили обедать адвокаты и журналисты, эта история, может быть, и вызвала бы восхищенные возгласы – черт подери, прямо в глаза посмотрел, да? А тут была немножко другая компания, и девушку спросили: «Ну и что?» И она почему-то смутилась, стала говорить, что ей было приятно, что на нее обратил внимание Михаил Борисович, потому что она очень за него переживает и очень хочет, чтобы его поскорее выпустили. А когда ее спросили, а почему, собственно, его должны выпускать, ответила (цитирую почти дословно): «Но ведь он же такой воспитанный, интеллигентный, красивый!» Ей казалось, что это – серьезный аргумент в пользу немедленного освобождения подсудимого, и она не поняла, почему все, кто слышал ее, вдруг засмеялись. Громко засмеялись.
Не нужно, однако, думать, что для нашего гражданского общества свет клином сошелся на процессе Ходорковского. Ходорковского, в конце концов, защищает только половина гражданского общества. Другая половина в это время защищает другую потенциальную жертву российского правосудия – женщину по фамилии Иванникова, которая зарезала вроде бы пытавшегося ее изнасиловать мужчину. Женщине грозит срок за убийство, патриотическая общественность требует женщину оправдать. Гражданское общество – я опять употребляю это выражение без иронии – устраивает пикеты в поддержку женщины, печатает листовки с пересказом ее показаний следствию, радуется, когда удается организовать заметку о ней в газете или сюжет по телевизору. И как у первой половины гражданского общества есть свои мантры про прозрачную компанию, так и у второй – риторический вопрос «Хотели бы вы, чтобы на ее месте оказалась ваша жена-дочь-сестра?» или похожий на каламбур лозунг «Нам запрещают защищаться»; а стоит только кому-то даже не возразить, а просто сказать что-то не соответствующее этим мантрам в СМИ или даже в ЖЖ – тут же налетает гражданское общество с криками про жену, дочь и сестру, и круг окончательно замыкается.
Если вы подумали, что эта колонка о том, как одни идиоты непонятно зачем защищают жулика, а другие идиоты тоже непонятно зачем так же рьяно защищают убийцу, то это не совсем так. Во-первых, нельзя людей огульно называть идиотами. Во-вторых, я не знаю, жулик Ходорковский или нет, убийца или нет Иванникова. Действительно не знаю, некомпетентен я в этом. В-третьих, меня прежде всего беспокоит то, что гражданское общество в нашей стране устроено так, что двести человек защищают Ходорковского, еще сто – Иванникову, и те и другие друг на друга никакого внимания не обращают, в итоге получается, что идешь по Каланчевской – а там гражданское общество стоит в виде кучки маргиналов на тротуаре. А мимо нормальные люди ходят. И милицейское оцепление рядом стоит.
А на самом деле надо, чтобы не кучки маргиналов боролись за нечто не интересное остальным кучкам маргиналов, а все гражданское общество боролось за что-нибудь, касающееся всех. По-моему, это не такая фантастика, как может показаться на первый взгляд. Люди, защищающие Ходорковского, и люди, защищающие Иванникову, – у них же очень много общего. Хотя бы в том смысле, что ни те, ни другие не способны толком объяснить, за что и против чего они борются. Значит, и тем и другим нужно учиться доказывать оппонентам и наблюдателям свою правоту. И тех и других, полагаю, могла бы научить этому большая, выходящая за рамки их традиционного круга дискуссия о том, от чего можно отказываться во имя гражданского общества, а от чего нельзя. У меня есть стойкое ощущение, что гражданское общество станет настоящим только тогда, когда вместе с Мариной Литвинович защищать Ходорковского выйдет (конечно, с какими-нибудь оговорками – но выйдет) Константин Крылов, а вместе с Константином Крыловым защищать Иванникову выйдет Марина Литвинович.
1 июня 2005
Обнимая Яшина и Воробьеву
Двадцать шестого апреля около шести вечера у меня зазвонил телефон, я взял трубку, и, как обычно, веселый голос моего друга Ильи Яшина спросил меня: Кашин, мол, угадай, где я сейчас, откуда звоню?
– Конечно, из ментовки, – ответил я и оказался прав – почти за час до начала традиционной демонстрации белорусской оппозиции «Чернобыльский шлях» белорусская милиция задержала приехавшего в Минск Илью и его друзей-соратников. Наутро минский суд приговорил задержанных к нескольким суткам административного ареста. В Москве началась предсказуемая истерика – каждый день оставшиеся в России активисты молодежных «Яблока» и СПС выходили на несанкционированные митинги к белорусскому посольству, требуя освобождения арестованных товарищей, и я тоже ходил туда – вначале просто как репортер, затем, когда начались выходные, как частное лицо, недовольное арестом друзей в соседнем, пускай братском, но все-таки чужом государстве. Я стоял, слушая речи ораторов и вялые крики милиционеров (они сознавались, что получили установку – антилукашенковские митинги не разгонять), и думал о том, что я скажу Яшину и остальным, когда они, отсидев положенные сутки, вернутся в Москву.
На четвертый день неожиданно стало известно, что минский горсуд пересмотрел собственное решение об аресте русских активистов и все 14 человек едут на поезде домой. Поезд прибывал по расписанию на Белорусский вокзал около пяти утра, и, стоя на перроне, я поглядывал на позирующего перед телекамерами идеолога СПС Гозмана и думал: «Ну вот, еще несколько минут, и я скажу Яшину, его заместительнице Воробьевой и всем остальным, что я о них думаю». Женский голос по вокзальной трансляции объявил о том, что нумерация вагонов отсчитывается с хвоста поезда, уже тогда, когда головной вагон появился на перроне. Кто-то из встречающих – кажется, пресс-секретарь «Яблока» Казаков, сообразив, что мы не там стоим, бросился бежать по перрону от вокзала, за ним побежали телеоператоры и фотографы, еще через несколько секунд помчался навстречу поезду и я – несколько лет не приходилось мне бегать наперегонки с кем бы то ни было, но тут – я сам не ожидал, – я легко оставил позади и Казакова, и фотографов с операторами. И когда Яшин и Воробьева соскочили с подножки своего пятого вагона, я, обогнав остальных встречающих, раскинув руки, обнял обоих – и Илью, и Ирку, и долго тискал их в объятиях, моментально забыв все злые слова, которые я для них заготовил. Потом Яшин пафосно говорил в телекамеры, что там, в белорусских застенках, он и его товарищи поклялись друг другу до последней капли крови бороться, чтобы в России не установился режим, аналогичный лукашенковскому. Я слушал и понимал – никогда, совсем никогда я не скажу этим очень симпатичным мне молодым людям ни одного слова, опровергающего их детские наивные представления о диктатуре и демократии.
И действительно, когда назавтра мы собрались за одним столом и Яшин рассказывал мне о нечеловеческих условиях в лукашенковских застенках – не давали полотенец и туалетной бумаги, кровати в камере были излишне жесткими и так далее, – я пытался вяло возражать – мол, трое суток в тюрьме с последующей триумфальной в пиаровском смысле депортацией на родину – это еще не признак кровавой диктатуры, и кровать без матраса – это еще не пытка, а потом подумал – а зачем спорить? Не важно в данном случае то, что Лукашенко – никакой не тиран, а, напротив, один из немногих, наряду с Уго Чавесом и Ким Чен Иром реальный оппозиционер мировому диктатору Бушу, и существование его вегетарианского, дающего заезжим революционерам по десять суток, а потом стыдливо пересматривающего приговоры режима – залог того, что еще не весь мир превратился в один большой Ирак. Рыдающей от радости на перроне Ирине Воробьевой, произносящему на том же перроне пафосные глупости Илье Яшину это на самом деле не особо важно – а чувство обретенной и оттого гораздо более ценной свободы – вот оно действительно стоит очень дорого. И не только для четырнадцати пародийных узников, потому что свободы нам в современной России, правда, очень не хватает. Но если я, во многом обуржуазившийся на своей непыльной работе корреспондент деловой газеты, с этим смириться еще могу, то пускай с этим не мирятся Яшин и его друзья, и пусть в большой стране будет полтора десятка милых смешных подростков, для которых свобода – абсолютная ценность.
Это можно назвать когнитивным диссонансом – к Лукашенко я отношусь с симпатией с достаточно юных лет, еще с тех пор, как после ареста в Минске незаконно перешедших литовскую границу корреспондентов ОРТ Шеремета и Завадского калининградский губернатор отказался пускать Лукашенко в область – мол, сначала освободи российских граждан, а потом приезжай. Подлый характер ельцинско-путинской России тогда впервые обозначился в полной мере – на протяжении последних восьми лет, после референдума о пересмотре конституции Белорусской ССР, не было в мире страны, которая с большим удовольствием вытирала о Белоруссию ноги. Вначале – с помощью провокаторов типа Шеремета, затем – с помощью прямой президентской брани, вроде знаменитого путинского о мухах и котлетах. Лукашенко нельзя не уважать, но ровно с такой же симпатией нельзя не относиться и к отмороженным молодым либералам яшинского поколения, которые с одинаковой страстью забрасывают здание ФСБ на Лубянке шариками с краской, протестуя против устанавливающего в России авторитарного режима, и борются против отчаянно свободолюбивого Лукашенко. Чтобы справиться с этим диссонансом, я рассуждаю так: если и окажется Лукашенко на нарах в Гааге рядом с Милошевичем, то вовсе не потому, что этого добьются Яшин с Воробьевой, а только потому, что белорусского президента, как совсем недавно его украинского, киргизского, грузинского и югославского коллег, сольет путинская Москва. Яшин и компания ничего не решают в современной постсоветской политике, так пускай выходят с лозунгами против кого угодно, заведомо не добиваясь результата, но попутно – что гораздо важнее – зарабатывая политические очки. На смену меховым колобкам из бескрылой «Единой России» все равно рано или поздно кто-нибудь придет, так пускай же роль сменщиков нынешней бюрократии достанется не бесцветным органчикам из «Наших», а безбашенным полуанархистам из яшинской «Обороны» или, допустим, НБП.
Как ни грустно признавать, Лукашенко обречен. – Бог даст, мы еще спросим с тех, кто привел его, самого верного союзника России, к скамье европейского трибунала в Гааге. А пока – пока позволим на славу отпиарившимся в минском СИЗО русским подросткам бороться за Россию. Они пафосны и во многом глупы – но они честны и искренни, и есть основания полагать, что в циничном и лживом двадцать первом веке честность может стать решающим фактором, залогом успеха. Ведь что ни говорите – не в силе Бог, а в правде.
4 мая 2005
После революции
Знакомство с партизанами порядка, приключившееся несколько дней назад, окончательно убедило меня в том, что революция в России победит; революция, естественно, в том смысле, какой это слово обрело в последние два-три года – после Сербии, Грузии и, разумеется, Украины. То есть не «бежит матрос, бежит солдат, стреляет на ходу», а – большая площадь с плазменными экранами над ней, розовощекой молодежью с наушниками mp3-плееров на ушах, снующими в толпе вдохновенными репортерами в оранжевых шарфиках, прямой трансляцией по CNN, послом Соединенных Штатов, время от времени консультирующим вождей восстания на конспиративных квартирах… Милиция или армия, не важно, откажется стрелять в народ, мрачноватые офицеры группы «Альфа», нарушив на пару дней свой гастрольный график, выйдут на площадь и тоже скажут что-то ободряющее, с ними выйдет и что-нибудь споет группа «Любэ», на исходе третьего или четвертого дня противостояния власть как-то неожиданно поменяется, в эфир Первого канала выйдет растрепанный, но припудренный Леонид Парфенов, экс-президенту Путину разрешат пожить в Ново-Огареве, Богданова и Богданчикова, не говоря уже о Дерипаске с Абрамовичем, никто, конечно, сажать не будет – ну разве что отберут у «Байкал Финанс Групп» «Юганскнефтегаз» и вернут законному владельцу – по этому поводу Брюс Мизамор устроит банкет в гостинице «Метрополь». Может быть, еще – выгонят из «Газпромбанка» его вице-президента Сергея Сергеевича Иванова, но это мелочь, конечно: Сергею Сергеевичу не составит труда сделать какую-нибудь другую карьеру. Жизнь, в общем, начнет налаживаться.
В Россию вернутся Невзлин и Березовский. За Гусинского не ручаюсь, но чем черт не шутит. Василий Якеменко, наоборот, куда-нибудь уедет – деньги на жизнь, слава Богу, есть.
А мы останемся.
Останемся, что немаловажно, не одни. Вот скажите – вы можете представить, что куда-нибудь денется Никита Сергеевич Михалков? Я не представляю. Да и он, наверное, тоже. Не думаю, что ему будет сложно напомнить Борису Абрамовичу Березовскому о том, что он, Никита Сергеевич, в свое время приезжал в Карачаево-Черкесию со своим свежеотснятым «Сибирским цирюльником» агитировать черкесов за кандидата в Госдуму Березовского? Напомнит. При необходимости поагитирует еще раз – и, может быть, не сумеет добиться того, чтобы его папе позволили сочинить еще один государственный гимн, но все равно не пропадет. За Никиту Сергеевича беспокоиться не нужно.
Не нужно беспокоиться и за, допустим, Евгения Вагановича Петросяна. В самом деле – с ним-то, всенародным любимцем, что может случиться? Ничего. Как шутил, так и будет шутить. И КВН по телевизору тоже будут показывать. И Максима Галкина. Вы думаете, Максим Галкин не сумеет спародировать Касьянова или кто там станет нашим президентом? Сумеет, вся страна хохотать будет. Да и дуэты с Аллой Пугачевой новая власть, конечно, не запретит.
И Олег Михайлович Газманов никуда не денется. Ему даже не придется напрягаться и писать новые песни – хиты девяносто первого года «Свежий ветер» и «Тень буревестника» в современной r'n'b аранжировке вполне могут стать гимнами русской революции – чем они хуже известной песенки «Нас богато и нас не подолати»? Да ничем, и даже лучше.
А вот в послереволюционных перспективах своего доброго друга Ильи Яшина я, если честно, сомневаюсь. То есть понятно, что после революции он не пойдет доучиваться в свой вуз, но и передовые отряды гражданского общества, столь любовно создаваемые Ильей сегодня, – ну кому они будут нужны после того, как оранжевое или какого там оно цвета будет знамя взовьется над Кремлем? Вы сохраняете презервативы после использования? Вряд ли. Вот и русская «Кмара» или «Пора» точно так же никому не будет нужна после исполнения отведенной ей роли. Разве нет? Скажи, Илья?
Нацболов, которые сейчас сидят, конечно, выпустят из тюрем и пару раз покажут по телевизору. Я тоже, Бог даст, у них возьму интервью. Но что с ними будет потом, догадаться тоже несложно. Знаете, раз в год в августе возле Дома правительства на Краснопресненской набережной собирается с десяток полубезумных граждан, которые, кажется, только по случаю памятной даты ненадолго выходят из перманентного запоя? Это идейные защитники демократии из девяносто первого года, сейчас они – натуральные отбросы общества. А ведь и им когда-то была нужна Другая Россия, хоть Лимонов в то время еще не придумал этого названия.
Пенсионеры, которые весь январь будоражили страну демонстрациями по поводу отмены льгот (и наверняка, когда потеплеет, побудоражат еще), возвращения льгот, конечно, не дождутся; не дождутся по двум причинам – во-первых, никто новых льгот не учредит, во-вторых – пенсионеры к тому времени в основном поумирают. Это, конечно, не значит, что волнений, связанных с социальными реформами, не будет, – будут, ведь будут же реформы, правда? Значит, никуда не денется и нынешняя милиция с ОМОНом, только – вот парадокс! – зверства ОМОНа почему-то не будут, как сейчас, вызывать протеста у либеральной интеллигенции, зато слово «быдло» по отношению к выходящим на демонстрации гражданам вернется в лексикон просвещенной публики и прочно в нем закрепится.
Студенты, может быть, смогут спокойно учиться в своих институтах – с отсрочками от армии все будет нормально. В армии, строго говоря, все останется по-прежнему – и служить будут те же простые парни из рабочих районов, где нету работы, и тысячи мрачноватых воинских частей, разбросанные по стране, ни во что приличное не превратятся, и нового оружия и техники не будет. Разве что войска, наверное, уйдут из Чечни, и воевать в Чечне не придется. И в Ингушетии тоже, и в Дагестане, и в Ставрополье, и на остальных территориях, отвоеванных у революционной России свободолюбивой Ичкерией.
Меня, надеюсь, к тому времени не выгонят из «Коммерсанта». И о чем писать заметки, тоже найдется – новости всегда есть. Раз в месяц, может быть реже, мы будем встречаться с Ильей Яшиным, пить водку (сейчас Илья принципиально не пьет и никогда не пил, если не врет, конечно) и вспоминать о революционном две тысячи пятом годе. Будем спорить о том, что мы делали не так и как так вышло, что нас обманули. И снова пить водку.
В самом деле – не с Василием же Якеменко ее пить?!
2 марта 2005
Жизнь Памяти
Жизнь памяти как умирают крокодилы
Нас засудил «Альфа-банк», а вот, например, журнал «Крокодил» вообще закрыли. Закрыли в очередной раз – только за те три года, что он назывался «Новым крокодилом» (оригинальный бренд кому-то не тому перепродали лет пять назад), это третий, что ли, случай, если не четвертый. Сейчас главный редактор говорит, что это уже окончательно и «Крокодила» больше не будет никогда.
Мне вдвойне обидно, что он закрылся, – в последнем, сверстанном, но так и не вышедшем номере на второй полосе стоял мой фельетон. Неоднозначный, в общем-то, фельетон, потому что я очень слабо представляю, как нужно писать для «Крокодила». В этом фельетоне я рассказывал об ультрасовременном заводе с белоснежными цехами и тонированными стеклами, на котором с полностью автоматизированных линий сходят стильные конторские счеты. В конце я спрашивал читателя, бывают ли такие заводы; читатель наверняка ответил бы, что нет, не бывает, а я отвечал читателю – а наше телевидение – разве не такой завод? Техника великолепна, содержание не менее архаично, чем те же конторские счеты. Как-то так.
Мог бы, конечно, «Крокодил» пожить еще хотя бы неделю. Тогда бы я стал последним его автором – а это уже, прямо скажем, равнозначно попаданию в историю. «Крокодил» – может быть, и не эпоха, но, пожалуй, самый странный советский артефакт. Даже и сравнить его не с чем.
Во-первых, почему советский сатирический журнал, приложение к изданию с унылым названием «Рабочая газета», назвали «Крокодилом» (это как у Ильфа – откуда, мол, у русского человека фамилия Попугаев)? Почему крокодил держит в лапах вилы и курит трубку? Почему, когда все аналогичные журналы ликвидировали, остался именно «Крокодил» – при том, что какой-нибудь «Бегемот» (чем бегемот хуже крокодила?) или, в конце концов, «Красный перец» закрыли с официальной формулировкой "объединен с журналом «Крокодил»! Это была стройная иерархия, вертикаль сатирической печати, если угодно. В Москве был общесоюзный «Крокодил», в республиках, союзных и автономных, были свои журналы – на Украине «Перець», в Белоруссии «Вожык», в Литве «Шлуота», в Грузии «Нианги», что в переводе с грузинского тоже значит «Крокодил». В конце шестидесятых Сергей Михалков написал басню про короля, который терпел наглые выходки своего шута; мораль басни гласила: "Ведь не было тогда у короля ни «Крокодила» и ни «Фитиля», – и непонятно было, то ли у баснописца такая антисоветская фига в кармане, то ли он действительно имеет в виду необычайную смелость и наглость «Крокодила».
Если «Правда» и прочие официальные советские СМИ хоть и с искажениями (точнее – с недомолвками), но все-таки отражали существующую реальность, то «Крокодил» был вестником несуществующего мира, в котором жили дяди Сэмы в цилиндрах, уродливые стиляги, красноносые пьяницы, вытачивающие на своих станках бракованные детали, – и прочие, не менее интересные персонажи. На журнальном логотипе, как уже было сказано, крокодил держал в лапах вилы – поэтому главная рубрика журнала так и называлась – «Вилы в бок»; я до сих пор не знаю, что значит «в бок» в этом случае – или втыкать инструмент в чей-нибудь бок, или когда крокодил держит вилы именно так, как на картинке, это и называется – держать в бок. Рубрика была главной потому, что, согласно общепринятому мнению, если в ней про кого-нибудь писали, то этого несчастного вышестоящая инстанция немедленно снимала с работы. Но поскольку заметки в этой рубрике (их называли просто – вилами) были маленькими и неинтересными в принципе (действительно, кому интересно читать о том, что в каком-нибудь райцентре на районном складе сгнила капуста?), писать их поручали молодым авторам. В редакции «Крокодила» до сих пор, наверное, живет легенда о маститом Валентине Катаеве, который однажды незадолго до смерти для смеха написал «вилы» и был этим очень горд. А еще была рубрика «Нарочно не придумаешь», в которую люди со всей страны присылали смешные вещи – что-то типа маразмов, которые несколько лет назад было модно выкладывать в интернете. Рубрика «Ба, знакомые все лица!» с дружеским шаржем на какого-нибудь известного человека и подписью-эпиграммой. Например, под рисунком, изображающим политобозревателя Бовина, было написано, что «он всегда весомей всех», – тонкий намек на массивную фигуру Александр а Евгеньевича.
«Крокодил» был важным элементом советского масс-культа. Выходивший каждые десять дней, он отличался от обычных изданий такой периодичности тем, что и прошлогодний, и позапрошлогодний номер можно было читать с таким же интересом, как свежий. О той же «Правде», например, такого сказать было нельзя.
А потом все стало по-другому. Удивительное дело – журнал, существовавший (вспомним басню Михалкова) как легальный канал для критики существующих порядков, не смог стать флагманом перестроечной прессы. На фоне тогдашних «Огонька» и «Московских новостей» «Крокодил» с его знакомыми все лицами стал выглядеть как нечто извлеченное из запасников провинциального музея – но все равно жил и даже, кажется, не терял читателей, тираж не падал. Его перестали читать только после гайдаровской либерализации – тогда, впрочем, тиражи упали у всех, и у «Огонька» тоже. Но и тогда «Крокодил» жил, все с теми же «Вилами в бок». Это выглядело как лыжная база летом – то есть печально. Но журнал жил, а умер только сейчас.
Вот этот период – между смертельным ударом и собственно смертью – наверное, самый страшный период для любого СМИ. Есть, например, один издательский дом. В девяносто шестом году он выпускал специальную антикоммунистическую газету, которая помогла Ельцину остаться президентом, в девяносто девятом Ельцин отдельным письмом поздравлял читателей с Новым годом, в двухтысячном три журналиста этой газеты написали о ельцинском преемнике целую панегирическую книгу – а сейчас вроде все так же, тот же издательский дом и те же журналисты, только постепенно нарастает какое-то нехорошее чувство. Интересно, в «Крокодиле» так было?
28 октября 2004
Прорыв фронта перестройки
Уже как минимум полгода в книжном супермаркете на Тверской целая витрина посвящена одной книге: на больших кусках картона крупными буквами творческая интеллигенция делится впечатлениями об этом произведении. Олег Табаков, Галина Волчек, Виктория Токарева, Станислав Говорухин, еще кто-то, и каждый пишет – ничего, мол, лучше за свою жизнь не читал, великая книга, великая судьба и так далее.
Понятия не имею, почему из сотен книг, которые продаются в этом магазине, так активно рекламируется именно она. Видимо, покупают плохо. Вот и моего внимания томик мемуаров Вадима Туманова даже с помощью такой рекламы не привлек, и я не стал покупать эту великую, по мнению мастеров культуры, книгу.
О Вадиме Туманове знаю мало. Знаю, что старатель. Знаю, что сидел. Знаю, что дружил с Высоцким, и последний даже посвятил ему несколько песен – в частности «Был побег на рывок» (о том, как Туманов бежал из лагеря) и совершенно дурацкую «Вачу» (собственно про старателей). И больше ничего о Туманове не знаю – неинтересно.
А тут мне подарили странную книгу – юбилейный сборник газеты «Социалистическая индустрия», изданный небольшим по советским меркам тиражом к двадцатилетию газеты, это восемьдесят девятый год. В том же восемьдесят девятом году газета была неизвестно почему закрыта, оказавшись единственной газетой ЦК КПСС, ликвидированной в горбачевские времена. Но составители сборника об этом, конечно, еще не знали, в предисловии главного редактора много пафосных слов о перестройке и надеждах, с ней связанных, а дальше – самые яркие очерки, которые в «Социалистической индустрии» за двадцать лет печатались.
Советская журналистика – явление специфическое. Найти в море слов и сложноподчиненных предложений хоть какой-нибудь (хотя бы что «смежники подкачали») смысл – это требует определенных навыков. Вот я и тренировал эти навыки, читая все очерки подряд: о подвиге какого-то сталевара Грязнова, об автомобиле «Москвич-2141», который не уступал бы лучшим мировым образцам, если бы не пресловутые смежники, о нехватке мест в общежитиях для лимитчиков Ленинграда, – ну и так далее, о чем еще могла писать газета с таким названием. К концу книги я устал, и очерк «Вам это и не снилось», датированный уже маем 1987 года, то есть самой перестроечной перестройкой, когда «ленинские нормы» еще причудливо переплетались с «общечеловеческими ценностями», просто пробежал глазами, не вчитываясь. Однако текст «Хочу жить богато», который шел в сборнике следом за этим очерком, заставил меня вернуться к «Вам это и не снилось». Очерк оказался интересным.
В Чите убили водителя местной старательской артели. Как выяснило следствие, водитель собирался увольняться, а председатель артели не хотел, чтобы тот уходил. Пришлось убивать. На место события выехал спецкор «Социндустрии», который выяснил, что это только так называется – артель, а на самом деле самая настоящая организованная преступная группа. Автор пишет: «Ныне, когда кооперативы растут как грибы, возьмемся предостеречь тех, кто умиляется при виде любой подобной вывески. Эта прогрессивная форма хозяйствования, открывающая, несомненно, большие возможности для деловых, предприимчивых и честных людей, в то же время оказалась очень удобной и для деляг и преступников». И приводит в пример артель «Печора», которую тогда возглавлял Вадим Туманов.
Набор обвинений в адрес Туманова в статье – такой очень советский компромат: попринимал на работу каких-то министерских родственников, которым платит зарплату, при том, что они живут в Москве и в артели не были ни разу. Министерство за это не обращает внимания на то, как Туманов ворует, а он ворует, дома себе на курортах строит, а поваром у него в доме работает шеф какого-то московского ресторана. Словом, «все будет хорошо, если золото, этот скользкий металл, будут добывать люди с чистыми руками».
Следом, как уже было сказано, идет статья «Хочу жить богато». Продолжение предыдущей. Из нее мы узнаем, что после того очерка тему продолжили журнал «Коммунист», газеты «Московские новости», «Советская Россия», «Строительная газета», «Литературная газета» и телепередача «Взгляд». Во всех этих СМИ прошли материалы в защиту Вадима Туманова, который, во-первых, «прораб перестройки», во-вторых – «жертва сталинских репрессий», в-третьих – «близкий друг Высоцкого». И на этого человека с несправедливыми нападками покушается «Социалистическая индустрия».
«Откуда эта кампания? – спрашивает журналист „Социндустрии“. – Неужели опять по указке сверху, как это бывало в не столь давние времена? Нет, в данном случае это никак не проходит: Центральный комитет партии принял специальное постановление, в котором признал статью „Вам это и не снилось“ правильной. Значит, остается только одно объяснение: кто-то снизу, обладая очень широкими возможностями, сумел воспользоваться гласностью и срежиссировать кампанию в защиту Туманова по своему сценарию». В общем, обиделась «Социалистическая индустрия» и решила доказать, что ее автор был прав, называя Туманова нехорошими по советским меркам словами. Сделать это оказалось просто. Во-первых, журналисты выяснили, что свой первый срок Туманов получил за хищение из столовой пароходства, в котором тогда матросил, какой-то крупной суммы. Второй – за то, что во время ограбления кассы того же пароходства Туманов стоял с ножом около спящего сторожа, чтобы, если тот проснется, его зарезать. Еще в лагерной характеристике, которую раздобыли авторы статьи, было сказано, что Туманов «пользуется большим авторитетом среди воров-рецидивистов, в марте 1951 года отказался ото всех видов работы, порезав кожу живота лезвием бритвы». Еще в статье было интервью уволенного из артели старателя, который рассказывал, что «план выполнили, но на трудодень получили по восемь рублей. Как нам потом объяснили, Туманов задолжал государству огромную сумму, вот ее и покрыли за счет нас».
Заканчивается статья так: «До поры до времени такие, как Туманов, пребывали в тени, предпочитая не высовываться, втихую ворочая миллионными состояниями. Теперь эти малознакомые нам силы вышли на арену борьбы за перестройку. Действуют, наступают, пытаются расширить и укрепить свой плацдарм в обществе. И надо признать – им есть на кого опереться. Пока мы по привычке спорим со всяким там „левым инакомыслием“, они, эти силы, готовят прорыв фронта перестройки, под ее лозунгами, извратив под себя ее смысл и суть».
Автор статьи в «Социалистической индустрии» в своем восемьдесят седьмом году еще не знал, что никакого фронта перестройки в социалистически-индустриальном смысле нет и не было, а самой газете с милым, нелепым совковым названием оставалось существовать считанные месяцы. Я не знаю, почему закрыли эту газету, но думаю, что именно поэтому: противостоять приличному обществу намного сложнее и опаснее, чем противостоять, как говорили тогда, административно-командной системе, или, как мы говорим сейчас, государству. Попробуйте сегодня сказать в приличном обществе что-нибудь негативное, допустим, о Данилове с Сутягиным. Или о свободолюбивом украинском народе, будь он неладен. Ничего хорошего не выйдет.
Вот и о Туманове годы спустя пишут совсем по-другому, чем когда-то в «Социндустрии»: «Какие нужны слова, чтобы поведать о человеке, который заложил основы современных производственных отношений в России, вопреки господствовавшей идеологии, подавлявшей любые проявления предпринимательства?» Знаю, что к словам советских журналистов нужно относиться очень осторожно, но в этом случае почему-то верю именно им, а не тому, что в витрине книжного на Тверской пишут о «легендарном золотопромышленнике» Виктория Токарева и Станислав Говорухин. И, думаю, я прав.
19 января 2005
Тридцатая любовь
Литературные, как, впрочем, и всякие другие пристрастия – явление очень субъективное, и я не хочу никому навязывать свое мнение (тем более что и не получится – даже если бы хотелось), но всерьез считаю роман Владимира Георгиевича Сорокина «Тридцатая любовь Марины» одной из, может быть, пяти лучших книг, когда-либо написанных на русском языке.
Уж не знаю, насколько справедлив был автор к действительности одна тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, в котором происходит действие романа (наверняка справедлив), но то обстоятельство, что сюжет книги идеально ложится на действительность, окружающую меня сегодня, здесь, в Москве две тысячи пятого, – вот от этого обстоятельства мне, честно скажу, делается не по себе. Все, что есть сейчас, слишком похоже на происходившее вокруг Марины, и, наверное, то, что я, автор этой колонки, – не женщина-лесбиянка, является единственным различием между мной и сорокинской героиней.
Поясню. Марина у Сорокина – девушка, чья социальная активность, безусловно, выше средней по стране. Она тусуется с какими-то панками, поющими песню «Наблюй, наблюй, а вытрет мать моя» и пьющими мочу из стаканов (на то автор и калоед), пьянствует с американским славистом, изучающим русский мат и декламирующим стихи Баркова, ходит в гости к диссидентам, которых главная забота – очередная голодовка находящихся в лагерях соратников, дружит с чиновником из ЦК, подкармливающим ее пайками из спецбуфета, и так далее; иными словами, все, абсолютно все формы живой жизни в тогдашней Москве доступны Марине, мимо нее не проходит ничего.
И она, будучи девушкой неглупой, даже прямо скажем – умной, прекрасно понимает, насколько убога и омерзительна эта живая жизнь. Насколько чудовищны и панки, и диссиденты, и славист, который, напившись, выкрикивает что-то русофобское, на что Марина как нормальный русский человек искренне обижается. Круг за кругом проходит она этот советско-интеллигентский ад, понимает, что по-хорошему ей нужно срочно из этого ада вырваться, – и вырывается. Куда? А путь только один. Такого мощного финала нет ни у одной самой великой книги – оргазм с парторгом (та самая тридцатая любовь) под звуки гимна, утром – портрет Солженицына в костер и, по протекции того же парторга, – на завод. Язык незаметно становится из живого суконно-соцреалистическим, героиня вдруг называется уже не Мариной, а по фамилии – Алексеевой, а еще через сколько-то страниц – и вовсе товарищем Алексеевой, и многостраничная компиляция из газетных передовиц и генсековских речей, в которую так же незаметно превращается повествование, совсем не удивляет – а как иначе? Тут без вариантов – либо «Наблюй, наблюй, а вытрет мать моя», либо «Следует усовершенствовать нормативные документы по вопросам материального поощрения изобретателей и содействующих им работников, установить строгий контроль за правильным расходованием средств, ассигнуемых на эти цели. Изобретатели вносят ценный вклад в научно-технический прогресс. Пусть же плоды их дерзаний и творчества лучше служат дальнейшему повышению экономического и оборонного могущества социалистического Отечества, росту благосостояния советских людей».
Хочу извиниться за такой продолжительный пересказ. Но, простите, это, в самом деле, феноменально – все формы жизни сегодня по умолчанию оппозиционны, как и в восемьдесят третьем: те же диссидентские голодовки в лагерях и на воле, те же малоприятные контркультурщики, циничные государственники, русофобствующие иностранцы и так далее.
И единственная альтернатива всему этому ровно одна. Надевать майку с текстом гимна на спине и строиться в колонны на Ленинском проспекте или где-то еще – где скажут. Слушать, как либеральная интеллигенция дразнит тебя быдлом, и главное – привыкать к тому, что никому не интересно, как тебя зовут.
Это действительно так. Нетрудно представить, как можно дружить с Ильей Яшиным, или Ириной Воробьевой, или с любым из национал-большевиков – будь то пресс-секретарь «тоталитарной секты» Саша Аверин, лидер московских нацболов Сергей Смирнов или редактор «Лимонки» Алексей Волынец. А представьте себя в дружеских отношениях с Василием Якеменко. Это же нонсенс, этого не может быть, потому что не может быть никогда. Василий, конечно, гений молодежного маркетинга и персона с отчасти магнетическим обаянием, но представить его своим другом – ну как? У него же нет никаких особых примет – никто даже из хорошо его знающих не вспомнит, какую музыку слушает Василий, какие книжки и фильмы любит, как предпочитает проводить свободное время, за какую футбольную команду болеет и так далее.
Года три-четыре назад в Калининграде я жил с родителями и поэтому часто ночевал в гостинице «Патриот» неподалеку от дома. В баре этой гостиницы чуть ли не каждый раз встречал одного парня, функционера «Идущих вместе» из Москвы. Он регулярно приезжал в Калининград, помогая организовываться местной организации этого движения, а «Идущие» арендовали этаж в том же здании, где была моя тогдашняя редакция (я даже однажды, прельстившись дефицитной тогда майкой с Путиным, зашел к ним и записался в «Идущие» – и, кстати, до сих пор не выходил из организации), я часто видел его в нашем редакционном дворе, поэтому, встречая его в гостинице, всегда здоровался с ним, перебрасываясь дежурными фразами. И когда я заметил его на недавнем съезде «Наших» среди функционеров уже этого, нового движения, действительно обрадовался ему как старому знакомому. Позвал его где-нибудь посидеть и поболтать – типа по старой дружбе.
Поболтали, ага. Сидишь, говоришь с человеком – а он тебе в ответ так непринужденно сыплет цитатами из манифеста «Наших»: глобальное лидерство, поколение пораженцев и так далее. Вначале думаешь – издевается, потом понимаешь: да нет же, они действительно по-другому не умеют разговаривать, вот в чем дело-то.
Я работаю в газете «Коммерсантъ», главным акционером которой является Борис Абрамович Березовский. Я не могу сказать о себе – мол, работаю на Березовского. И не потому, что я такой смелый и бескомпромиссный, а потому что не требуется от меня, чтобы я на Березовского работал, шел в ногу с его пропагандистами, воспевал украинскую революцию и называл Путина кровавым карликом.
А от государственников именно что требуется шагать строем – шаг, как говорится, влево, шаг вправо и так далее. Про «Комсомолку» даже говорить уже не стоит – да если бы одна «Комсомолка». Вот появилась молодежная газета «Реакция», сотрудники которой сами называют ее «сурковским проектом». На ощупь приятная, такие тонкие глянцевые страницы, как «Спидинфо» в детстве. Содержание поражает незыблемостью и откровенностью идеологической линии. В каждом номере что-нибудь нехорошее о растущих на одной ветке лимонах и яблоках и что-нибудь хорошее о «Наших». Знаете, как называлась статья об их акции на Ленинском? «60 тысяч чувств локтя» она называлась. В финале «Тридцатой любви Марины» эти «чувства локтя» очень органично смотрелись бы рядом с «Надо всячески искоренять шаблонный подход к организации учебы, разработка учебных программ должна идти с учетом конкретных условий отрасли, интересов слушателей», – и это действительно ужасно. Ну не верю я, что альтернативой уродцам, разрывающим на сцене «Евровидения» пластмассовые цепи, может быть только такая мертвечина! Вот я не хочу оранжевой революции в России, и куда мне идти, чтобы работать в согласии с совестью? Если наша власть действительно озабочена сохранением суверенитета, предотвращением внешнего управления и прочими важными вещами, какого черта она хотя бы не намекнет пресловутому социально ориентированному бизнесу, который, кстати, обширно представлен и на медийном рынке, что неплохо бы создать нормальную, а не в стиле старой «Правды», газету? Власть действительно не понимает, что истеричный и глупый либеральный публицист, разговаривающий на живом языке собственными словами, всегда выиграет у биоробота типа Екатерины Андреевой, или притворяется? Если не понимает – то пошла она вон, такая власть, потому что это некомпетентность. Если притворяется – тем более пошла вон, потому что это вредительство.
Ничего хорошего, правда, все равно не будет. Так что страну жалко, конечно. Ну и себя тоже – так и умру на обломках России без собственной Тридцатой любви.
25 мая 2005
Каноническая автобиография
Олег Владимирович Кашин родился 17 июня 1980 года в Калининграде в семье инженера (впоследствии ставшего моряком) и врача.
С 1983 по 1987 год воспитывался в детском саду областного УВД «Золотая звездочка». В саду не было ни одного ребенка, чьи родители были бы милиционерами. С тех пор Олег Владимирович Кашин не любит милицию, у которой даже детские сады коррумпированы.
В 1987–1990 годах учился в средней школе № 30 Калининграда, затем – до 1995 года – в построенной через дорогу школе № 38. В 1990 году Олег Владимирович был идеологом и организатором школьной забастовки, которая, в конце концов, провалилась.
20 июня 1997 года закончил с золотой медалью Калининградский морской лицей и поступил на первый курс Балтийской государственной академии рыбопромыслового флота.
С февраля 1998 года по февраль 2000 года – еженедельно под псевдонимом публиковал в газете «Калининградская правда» публицистические статьи левопатриотической направленности, имевшие большую популярность у аудитории. Как отмечала в редакционной статье «И мальчики красно-коричневые в глазах» газета «Новый наблюдатель», статьи Олега Владимировича Кашина могли стать достаточным основанием для закрытия «Калининградской правды» за пропаганду экстремизма.
В июне-сентябре 1999 года в качестве палубного практиканта учебного парусного судна «Крузенштерн» принимал участие в парусной регате «Катти сарк». В сентябре 1999 года успешно прошел испытания на квалификацию «матрос международного класса». В апреле-сентябре 2000 года в качестве штурманского практиканта на том же судне участвовал в регате «Толл шип-2000», по итогам которой получил первый разряд по парусному спорту.
С августа 2001 по май 2003 года – корреспондент «Комсомольской правды в Калининграде». Специализировался на эксклюзивных интервью и специальных репортажах. Олегу Владимировичу Кашину дал свое первое интервью в звании адмирала командующий Балтфлотом Владимир Валуев, первое интервью в качестве спецпредставителя президента по калининградской проблеме – Дмитрий Рогозин. Олег Владимирович Кашин был единственным калининградским журналистом, взявшим интервью у посла Новой Зеландии Джефа Ворда и кинорежиссера Джеймса Кэмерона во время их приездов в Калининград. Интервью Олегу Владимировичу Кашину давали также философ Александр Зиновьев, политологи Глеб Павловский и Сергей Кара-Мурза, писатели Александр Проханов, Борис Акунин и Владимир Сорокин и многие другие. По инициативе Олега Владимировича Кашина читателей «Комсомольской правды в Калининграде» поздравила с новым 2003 годом Людмила Путина.
Репортаж Олега Владимировича Кашина о строительстве мемориального комплекса солдатам и офицерам немецко-фашистского вермахта вызвал широкий общественный резонанс. Депутаты Горсовета были вынуждены приостановить строительство мемориала почти на год.
Очерк Олега Владимировича Кашина о старейшем калининградском акушере-гинекологе Викторе Лапидусе послужил причиной присуждения доктору Лапидусу звания почетного гражданина Калининграда.
Репортаж Олега Владимировича Кашина «Белочка утопилась от жары», опубликованный летом 2002 года, вошел в калининградский журналистский фольклор как безупречный образец создания «сенсационного» материала при полном отсутствии фактов и без искажения действительности.
Также, работая в «Комсомольской правде» в Калининграде, Олег Владимирович Кашин вел колонку литературной критики в журнале «Королевские ворота».
В сентябре 2002 – мае 2003 года Олег Владимирович Кашин вел авторскую информационно-аналитическую программу «Околоток-шоу» на волнах ФМ-радиостанции «Окей-радио». Программа номинировалась на Премию А.С. Попова в 2003 году.
В декабре 2001 – январе 2002 года Олег Владимирович Кашин проходил военные сборы в качестве штурманского практиканта сторожевого корабля «Дружный» Балтийского флота. Имеет звание лейтенанта ВМФ.
27 июня 2002 года Олег Владимирович Кашин создал Живой Журнал.
1 марта 2003 года Олег Владимирович Кашин закончил Балтийскую академию, успешно защитив диплом «Сравнительный анализ диаграмм остойчивости Ремеза с диаграммами ИМО». Имеет квалификацию «инженер-судоводитель».
С июня 2003 года живет и работает в Москве. До августа 2003 года – внештатный автор ряда московских изданий, с 6 августа 2003 года – корреспондент отдела «Общество» издательского дома «Коммерсантъ».
За короткий срок Олег Владимирович Кашин сумел стать ведущим молодежно-политическим журналистом страны. Народная мудрость гласит, что если о молодежном движении не написал Олег Владимирович Кашин, то этого движения не существует. Взвешенность и сбалансированность журналистской позиции Олега Владимировича Кашина сделали его репутацию в молодежно-политических кругах безупречной – Олега Владимировича Кашина одинаково уважают и ценят национал-большевики и «Наши», молодые «Яблочники» и молодая «Родина».
Также в 2003–2004 году Олег Владимирович Кашин фактически легализовал на газетных страницах тему противостояния жителей Москвы с властями и застройщиками, оказавшую существенное воздействие на формирование гражданского общества в России.
В форс-мажорных обстоятельствах Олег Владимирович Кашин – всегда там, где тяжело. Он был первым журналистом, оказавшимся у дома, в котором погиб президент Ичкерии Масхадов, он опознавал погибших пассажиров взорванных террористами самолетов летом 2004 года, хоронил сгоревших в шахте кузбасских шахтеров весной того же года, встречал гробы с телами русских специалистов из Ирака, хоронил спасателей, погибших при штурме школы в Беслане и так далее. Неоднократно задерживался милицией за исполнение журналистских обязанностей, бывал бит.
Победитель конкурса журналистов «Произвол в законе» 2004 года.
Читать бесплатно другие книги:
