Маленький горбун Сегюр София

Глава XIV. Счастливые минуты Христины

Дамы прошли к тому месту на лугу, где лежал Морис, подле него был его отец, по-прежнему подавленный несчастьем, а также Дезорм и граф де Семиан.

Морис пришел в себя, и уже мог говорить. Он жаловался на боль от ожогов, на боль в ушибленных ногах, в спине и при каждом движении жалобно стонал. Жизель де Сибран опустилась на колени подле него совершенно молча. На потемневшее от дыма и выражавшее страдание лицо Мориса падали крупные горькие слезы бедной матери.

Она поцеловала его в лоб, потом, молчаливая и неподвижная, села близ него. Вскоре она попросила своих приятельниц оставить ее наедине с сыном и увести остальных детей, после этого ей захотелось, чтобы Мориса отнесли поближе к Адольфу и дали ей возможность быть с обоими больными.

Де Нансе взялся исполнить ее поручение и ушел вместе с Франсуа. Христина ни на минуту не отходила от маленького горбуна, пока Изабелла не позвала свою воспитанницу, чтобы отвести ее к экипажу матери.

Но, когда они появились во дворе, оказалось, что Каролина Дезорм уехала. Не видя ни Изабеллы, ни Христины, ветреная молодая женщина спросила, где они, ей кто-то ответил, что, по всей вероятности, господин Дезорм увез их домой, на этом она и успокоилась. Каролина не стала разыскивать дочь и ее няню и преспокойно укатила в Орм.

Когда Христина увидела, что о ней забыли, она страшно испугалась, но ее тотчас же успокоил де Нансе, ласково сказав ей:

– Не тревожься, Христиночка, я отвезу тебя с Франсуа и Изабеллой в наш дом, ты переночуешь там вместе с няней. Я буду очень рад, что она приедет к нам, я хочу попросить ее помочь приготовить помещение для семьи Гибер.

– Благодарю, благодарю вас, – сказала Христина и стала целовать руку, которую он протянул ей. – Какой вы добрый! Как счастлив Франсуа, и как я рада, что у него такой чудесный папа.

– Спасибо, мой милый папочка, – в свою очередь закричал Франсуа, и его добрые глазки заблестели от радости. – Скорее сядем в экипаж, не то, пожалуй, Христинина мама вернется и увезет ее от нас.

Христина легко вскочила в коляску и уселась подле де Нансе, Франсуа поместился против нее, Изабелла села рядом с ним. Де Нансе улыбался, глядя на встревоженных детей, и, чтобы успокоить их, велел кучеру пустить лошадей крупной рысью.

В Нансе хозяин дома поручил Изабелле поместить Христину в прежнюю маленькую детскую Франсуа, находившуюся рядом с комнатой няни. Радостный мальчик провел Христину в эту маленькую комнатку, нежно поцеловал ее и няню и пошел в свою спальню, находившуюся рядом со спальней де Нансе.

Перед тем как лечь в постель, он долго и горячо молился Богу и от души благодарил его за то, что он дал ему такого доброго отца и милую приятельницу. Франсуа заснул довольный и вполне счастливый. Его не беспокоила мысль о горбе, над которым смеялись люди глупые и жестокие, он отлично понимал, что другие, более умные, справедливые и добрые, не могли видеть ничего смешного в его телесном недостатке.

Между тем де Нансе и не подумал об отдыхе, хотя и сильно устал за этот день. Вместе с Изабеллой и Батильдой он наблюдал, как готовили комнаты для семьи Гибер и их слуг. Поэтому, когда его соседи приехали, все уже было вполне готово. Де Нансе встретил их на крыльце, показал отведенную для них часть дома, сказал, что они могут требовать все, что им понадобится, и быстро ушел к себе, чтобы прервать поток их благодарности. На мгновение он остановился в комнате Франсуа, поцеловал спящего мальчика, в свою очередь поблагодарил Бога за то, что он даровал ему такого хорошего сына, и наконец лег спать.

На следующий день Христина проснулась поздно, и в первую минуту с изумлением рассматривала чужую комнату. Потом она, конечно, вспомнила все, что случилось накануне, и ее сердечко радостно забилось при мысли, что она сейчас снова увидит Франсуа и де Нансе.

Как только Изабелла одела ее и она прочитала утренние молитвы, в комнату вошел Франсуа. Христина подбежала к другу и бросилась ему на шею.

– О, Франсуа, – сказала она, – оставь меня здесь навсегда! Мне так хорошо у вас. Мое сердечко совсем спокойно, точно спит…

– Я был бы доволен, если бы ты навсегда осталась у нас, но твои папа и мама не захотят отдать тебя нам, – заметил мальчик.

– Почему? Они так заняты… Ведь вчера они забыли меня в этом сгоревшем доме.

– Это случилось потому, – ответил Франсуа, – что все были испуганы и поражены пожаром, но они, конечно, пришлют за тобой сейчас же. А пока пойдем со мной, утро я всегда провожу с папой. Я уже сказал ему, что ты придешь пить шоколад с нами. Хочешь?

– Конечно, конечно, мой голубчик Франсуа. Как хорошо, что ты это придумал.

Изабелла с нежностью смотрела на двоих друзей. Франсуа подбежал к няне, поцеловал ее, взял Христину за руку, и дети бегом направились к де Нансе, который в ожидании сына сидел и писал.

– Здравствуй, мой милый, добрый папочка, – сказал Франсуа, обвивая руками его шею.

В ту же минуту кто-то поцеловал де Нансе в другую щеку, и две маленькие ручки обняли его с другой стороны. Он обернулся и увидел Христину.

– Пожалуйста, – сказала она, – позвольте мне навсегда остаться с вами и Франсуа. Мне было бы так хорошо у вас! Я любила бы вас так сильно… так же сильно, как Франсуа. – И ее ручки еще крепче сжали его.

– Мое милое дитя, – сказал де Нансе, – я был бы счастлив, если бы ты жила у нас, но этого нельзя сделать. У тебя есть отец и мать.

Маленькие ручки Христины бессильно упали, ее личико затуманилось.

Де Нансе ласково улыбнулся девочке и нежно поцеловал ее:

– Наш завтрак готов, и всем нам хочется есть. Пойдемте!

Он дал Христине и Франсуа по чашке шоколада, а сам выпил чаю. Дети все время весело разговаривали, их рассуждения забавляли де Нансе, а нежная дружба трогала его. Глядя на девочку, он сожалел, что не может навсегда оставить ее у себя. Франсуа был бы так счастлив от этого. Однако и себе он повторил то же, что сказал ей: «Это невозможно».

Де Нансе позволил детям немного поиграть в саду, потом сказал Христине:

– Я думаю, Христиночка, нужно велеть запрячь коляску и отвезти тебя домой. Твои родители, наверное, беспокоятся о тебе.

– Как! Уже? – в один голос воскликнули дети.

– Да, дети, «уже», но вы скоро увидитесь и будете часто встречаться. Пусть Изабелла водит тебя гулять в нашу сторону, мы же с Франсуа станем выбирать прогулки по дороге к Орму. А потом, разве мы не можем приходить в Орм? Разве ты не можешь навещать твою тетушку графиню де Семиан в то время, когда и мы будем приезжать к ней?

Де Нансе велел заложить лошадей и, когда коляску подали, поместился в ней вместе с Франсуа, Христиной и Изабеллой, через четверть часа все четверо уже были в имении Орм. Дезорм и его жена сидели в гостиной. Увидев входящих, Каролина весело улыбнулась и приветливо сказала, обращаясь к де Нансе:

– Как вы любезны, сосед, и как мило с вашей стороны, что вы сами привезли Христину. Я так и знала, что кто-нибудь доставит ее домой.

– Почему это наш сосед де Нансе привез Христину? Откуда вы приехали с ней? – спросил Дезорм.

– Я приехал от себя.

– Ах, да, Жорж, – заметила Каролина, – обращаясь к мужу, я и забыла тебе сказать, что вчера вечером я оставила Христину на пожаре, так как думала, что ты ее увез. Неудивительно, что я потеряла голову, это был такой ужасный пожар! Но сегодня утром, узнав, что Христины еще нет дома, я решила, что или наш сосед де Нансе или твоя сестра де Семиан взяли ее к себе и привезут к нам.

– Однако, Каролина, ты злоупотребляешь любезностью нашего соседа де Нансе, – попенял ей муж.

– Нисколько, – отмахнулась Каролина, – я вполне уверена, что де Нансе был счастлив оказать мне услугу.

– Эту услугу – да, – ответил де Нансе. – Говорю это вполне искренне и чистосердечно.

– Вот видишь, видишь? – с торжеством воскликнула Каролина. – Ты всегда воображаешь, будто все думают по-твоему… Я вполне уверена, что, если бы мне нужно было отправиться в долгое путешествие и если бы я попросила де Нансе взять на время моего отсутствия Христину к себе, наш сосед с удовольствием сделал бы это.

– Не только с удовольствием, – ответил де Нансе, – а с восторгом. Я был бы счастлив, если бы Христина поселилась у меня в доме.

– Ах, как вы любезны! – заметила Каролина.

– Ах, Каролина, зачем ты делаешь невозможные предположения? – упрекнул жену Дезорм. – Не угодно ли вам позавтракать с нами? – спросил он, обращаясь к де Нансе.

– Благодарю вас, – ответил тот, – но не могу остаться, у меня в доме наши бедные погоревшие соседи, и я еще не видел их сегодня.

Де Нансе посидел немного в гостиной Каролины, потом уехал вместе с Франсуа. Христина осталась с Изабеллой.

Глава XV. Печальные последствия пожара

Некоторое время все шло спокойно, и ни в одном из соседних имений не случалось ничего необыкновенного. Христина почти каждый день виделась с Франсуа, Габриелью и Бернаром – то она бывала у них, то они приезжали в Орм. Франсуа привязывался к Христине все больше и больше, и благодаря тому, что Изабелла старалась как можно чаще видеться со своим прежним воспитанником, дети встречались и во время прогулок, и в имении графа и графини де Семиан. Чтобы повеселить сына, де Нансе теперь постоянно устраивал детские завтраки и маленькие обеды. Это были самые лучшие дни для Христины и Франсуа.

Паоло продолжал давать уроки обоим детям, и его ученики делали замечательные успехи. Каролина Дезорм сначала хотела, чтобы итальянец занимался с Христиной бесплатно, но Жорж Дезорм, который боялся показаться смешным еще больше, чем не угодить жене, стал платить ему, чем прекратил злые толки. Все соседи, за исключением де Нансе и Семиан, давно уже стали подсмеиваться над Каролиной, главное же – над тем, что она думала только о себе и своих удовольствиях, как молоденькая девушка, и не хотела тратить на дочь ни сантима[16].

Итак, для Христины и Франсуа шла спокойная жизнь. Были счастливы также де Нансе, который жил только радостями сына, и Изабелла, очень полюбившая Христину за ее нежность к Франсуа и за те хорошие стороны характера, которые удалось развить в ней де Нансе. Де Нансе любил маленькую Дезорм как отец и старался воспитывать ее, потому что родители совсем не думали о девочке. Он давал ей добрые и ласковые советы, и она всегда с благодарностью принимала их и старалась следовать им.

Каролина то и дело забывала, что у нее есть дочь. Легкомысленной женщине казалось, будто она очень любит Христину, но мысли о нарядах и удовольствиях так поглощали ее, что она забывала о девочке. Слабый и равнодушный Дезорм временами чувствовал приливы нежности к Христине, но скоро успокаивался, говоря себе, что за ней смотрит разумная и добрая Изабелла, переставал заниматься воспитанием дочери и только старался как можно приятнее провести время.

Таким образом, Дезормы предоставили Изабелле воспитывать Христину как ей вздумается. Благодаря этому умная няня с помощью де Нансе воспитала в ней чувство благочестия и любви к Богу и людям. Она также водила ее к священнику вместе с Франсуа, который в этом году должен был пойти к первому причастию.

С первых же дней поступления Изабеллы к Христине маленькому горбуну и его подруге представился прекрасный случай выказать свое милосердие и доброту по отношению к Морису и Адольфу.

Адольф сильно страдал от ожогов, но в сравнении с тем, что испытывал бедный Морис, все, что он чувствовал, было пустяками. Все тело Мориса покрывали ожоги, и доктор находил еще, что он сильно ушиб себе спину, что его позвонки сместились, а ноги получили сильные повреждения.

В первую же ночь обоих братьев отнесли в дом их родителей и положили в постель. Призванные доктора тотчас же занялись ранеными. Паоло попросил, чтобы ему позволили присутствовать при операции, он пытался дать некоторые советы врачам, которые вправляли Морису вывихнутые суставы и складывали его сломанные кости. Но те лишь посмеялись над советами итальянца и отказались принять их.

Паоло ушел из комнаты больных, печально покачивая своей длинноволосой головой. На следующий день он сказал де Нансе:

– Плохо, плохо Морису! Он быть горбатый, ему ужасно плохо вправить ноги, очень плохо! Они не слушать меня, эти глупые люди!

Операция длилась около получаса, и Морис все время страшно кричал. Когда она была окончена, мальчик не мог шевельнуться из-за повязок, которые сжимали ему ноги и плечи. Приходилось давать ему есть и пить, вытирать лицо, как маленькому ребенку. Избалованный и своевольный мальчик приходил от этого в отчаяние, сердился, кричал, и от волнения ему делалось еще хуже.

В первое время его жизнь была в опасности и к нему никого не пускали, но через месяц де Нансе спросил родителей Мориса, не позволят ли они Франсуа приходить к больному, чтобы немного развлекать и утешать его. Муж и жена Сибран с радостью согласились на это предложение и на следующий же день сказали несчастному, что Франсуа придет к нему.

– Зачем вы согласились? – со стоном спросил Морис. – Он будет в восторге, видя, что я так болен. Мы с Адольфом смеялись над его ростом и горбом, и он, конечно, продолжает сердиться на нас.

– Бедный дружочек, – сказала ему мать, – тебе так скучно и ты так ужасно страдаешь, что мы с твоим папой решили поразвлечь тебя.

– Хорошо развлечение! – пробормотал Морис.

– Приятное времяпрепровождение, – прибавил Адольф.

Несмотря на свое недовольство, они не захотели, чтобы их мать написала письмо Франсуа де Нансе с отказом принять его.

На следующий день приехал маленький горбун. Войдя в комнату больных, он ласково и приветливо поздоровался с ними, но ни Морис, ни Адольф не пошевелились и ничего не ответили ему.

– Вам было очень больно? Еще и теперь больно? – участливо спросил Франсуа.

Не было никакого ответа.

– Мы так горевали, что с вами случилось это несчастье, – продолжал маленький де Нансе. – Папа каждый день присылал спрашивать о вашем здоровье, и, когда мы узнали, что вам стало немножко лучше, я тотчас же попросил позволения навестить вас… Особенно тебя, мой бедный Морис, ведь ты не можешь пошевелиться… Может быть, я утомляю вас? Скажите мне откровенно, и я приду завтра или послезавтра.

Бедному Франсуа было немного неловко, он решительно не знал, нужно ли ему остаться или лучше уйти. Некоторое время мальчик ждал, не заговорят ли с ним больные, но они упорно молчали. Тогда он поднялся с места и сказал:

– До свидания, Морис, до свидания, Адольф, я опять приду к вам вместе с папой и не останусь здесь долго, чтобы не утомлять вас.

Он ушел, ему было грустно, что Морис и Адольф так дурно приняли его, но в добром и великодушном сердечке горбатого мальчика не шевельнулось никакого злого чувства. «Не нужно обижаться на них, – подумал он, – ведь они ужасно несчастны, они очень больны и страдают. Может быть, шум и разговор неприятны им?.. В следующий раз я постараюсь говорить с ними о таких вещах, которые их могут занять».

Христина знала, что ее друг был у Мориса и Адольфа, и на следующий день отправилась к нему, чтобы узнать, как прошло свидание.

– Им все еще очень нехорошо, – ответил Франсуа.

– Они были довольны, что ты к ним пришел? – продолжала расспрашивать Христина.

– Н-не знаю, они мне не сказали этого.

– Они рассказали тебе, почему загорелась гостиная?

– Нет, я не расспрашивал их об этом.

– О чем же вы разговаривали? – с удивлением спросила Христина.

– Да они совсем не разговаривали, говорил я один.

– Боже мой, Боже мой! – проговорила Христина, всплеснув руками. – Разве у них сгорели языки?

Франсуа улыбнулся, сказав:

– Нет, только они все равно молчат.

Христина пристально вгляделась в лицо друга:

– Франсуа, они сказали или сделали что-нибудь очень злое, и ты не хочешь говорить об этом? Ты краснеешь, я вижу, что угадала.

– Да, Христина, – со смехом сказал подошедший к детям де Нансе. – Они не сказали ему ни одного слова, не ответили ему ни «да», ни «нет». Ни один из них даже не посмотрел на него, и Франсуа все-таки хочет вернуться к ним.

– Ты слишком добр, Франсуа, – сказала Христина. – Ты слишком добр. Не правда ли? – обратилась она к де Нансе.

– Нельзя быть слишком добрым, Христиночка, – ответил ей де Нансе, – и мы редко бываем даже достаточно добрыми. Если Франсуа опять пойдет к Морису и Адольфу, он сделает вдвойне доброе дело. Во-первых, отплатит добром за зло; во-вторых, навестит несчастных, жестоко страдающих мальчиков, которым еще долго придется лежать… в особенности Морису. Может быть, его второе посещение тронет их. Если они будут часто видеться с Франсуа, они, возможно, станут лучше.

– Вот это правда, – согласилась Христина. – Когда побудешь с Франсуа и с вами, всегда делаешься немного лучше… Поэтому-то я была бы так рада навсегда поселиться у вас. О, если бы вы согласились взять меня!

– Ах, ты, моя бедняжечка, – сказал де Нансе, целуя ее, – перестань думать о том, что невозможно.

– Когда я буду старая, – продолжала мечтать Христина, – и мне позволят делать все, что я захочу, обязательно перееду к вам и останусь навсегда.

– Ну тогда посмотрим, – улыбнулся де Нансе. – Нам некуда торопиться, время еще есть. А теперь пойди поиграй с Франсуа, я же сяду работать.

– Что же вы делаете? Как вы работаете? – спросила Христина.

– Какая ты любопытная! – заметил де Нансе и прибавил: – Я пишу книгу, которой ты не поймешь.

– Вы думаете? А мне кажется, я пойму. О чем в ней говорится?

– О воспитании детей и о…

– И совсем это не трудно понять, – сказала Христина. – Нужно только делать, как вы, вот и все. Я отлично понимаю, что вы от многого отказываетесь для Франсуа. Я вижу, что для его воспитания вы всегда живете в деревне, что вы знакомитесь только с людьми, которые могут принести ему пользу или доставить удовольствие, что вы позволяете мне так часто мешать и надоедать вам ради Франсуа, что для Франсуа вы учите меня быть доброй, любить Бога и людей, что вы любите меня для Франсуа, что вы…

Де Нансе обнял ее и нежно сказал:

– Довольно, моя дорогая. Ты слишком скромна относительно себя и слишком многое видишь в других отношениях. Правда, сперва я полюбил тебя и стал звать к нам ради Франсуа, но очень скоро полюбил за тебя саму, и после Франсуа тебя я люблю больше всех на свете. Мой мальчик это знает, мы часто говорим о тебе, и оба очень тебя любим.

Христина бросилась ему на шею.

– Ах как все это хорошо! – воскликнула она. – Как я довольна, как я счастлива и как люблю вас! Если бы вы знали только, как мне неприятно говорить вам «господин де Нансе». Мне всегда хочется назвать вас папой.

– Никогда не делай этого, дитя мое, – серьезно сказал де Нансе. – Это было бы нехорошо.

– Почему нехорошо? – удивилась Христина.

– Потому что, делая это, ты точно обвиняла бы своего родного отца. Это значило бы: де Нансе для меня лучше моего настоящего папы, и я его люблю больше, чем родного отца.

– Да ведь это же правда.

– Молчи, Христиночка, молчи. Никогда не говори так.

Христина стояла, не говоря ни слова и прислонившись головой к плечу де Нансе.

– О чем ты думаешь, Христиночка?

– О том, что я стала очень счастлива с тех пор, как узнала вас и Франсуа. Он такой добрый!

Де Нансе улыбнулся и сказал:

– Да, он очень добрый, только смотри, он все-таки, пожалуй, рассердится на тебя, ему уже давно хочется поиграть с тобой, а приходится только стоять и смотреть на нас.

– Тебе скучно, Франсуа? – спросила Христина.

– Ни чуточки, – ответил мальчик. – Я люблю слушать, как ты говоришь папе приятные вещи и как он отвечает тебе.

– Ты пойдешь завтра к Морису?

– Да, конечно, я обещал ему.

– Хочешь, я пойду с тобой?

– Очень хотел бы, если папа проводит тебя.

– Нет, – сказал де Нансе, – я тебя не возьму.

– Почему? – спросила Христина.

– У меня есть на то свои причины, – ответил он, – и тебе незачем знать о них.

– Ведь я хотела идти только, чтобы Франсуа не было слишком скучно. Ведь я их терпеть не могу… То есть… не очень люблю, – поправилась она.

– Хорошо, что ты поправилась, – заметил де Нансе, – недобро и нехорошо ненавидеть кого бы то ни было. Ну, а теперь, дети мои, уходите, вы мешаете мне писать.

Франсуа и Христина побежали к Изабелле и принялись играть подле нее. Скоро пришел Паоло Перонни и позвал Франсуа заниматься. Детям пришлось проститься до следующего дня.

Глава XVI. Перемены в Морисе

На следующий день, еще до появления Христины, которая обыкновенно приходила около трех часов, окончив уроки с Паоло, Франсуа вместе с отцом отправился в усадьбу Сибран. Как и накануне, мальчик один прошел во второй этаж в комнату Мориса и Адольфа, которые очень удивились, снова увидев его. Лицо Мориса вспыхнуло, и он, казалось, хотел заговорить, но не произнес ни слова.

– Здравствуй, Морис, здравствуй, Адольф, – сказал Франсуа. – Надеюсь, сегодня вам немного лучше? Вы оба не такие бледные, как вчера, и ваши глаза живее. Я не останусь у вас долго… как вчера. Я вам расскажу только, что семья Гибер завтра переедет в Аржентан. Там они нашли очень симпатичный дом, а их усадьбу будут перестраивать. Кажется, они ничего не потеряют, потому что из страхового общества им выдадут много денег. Ну, до свидания, мой бедный Морис, до свидания, Адольф! Я постоянно молюсь о вашем исцелении.

Франсуа дружески кивнул им головой и пошел к двери.

– Франсуа, – слабым голосом позвал Морис.

Маленький де Нансе быстро подошел к его постели.

– Прости меня, Франсуа, – сказал Морис. – Прости Адольфа. Ты добрый, хороший, очень хороший. А мы были злы, особенно я. Как я наказан, Франсуа! Если бы ты знал, как все у меня болит. И постоянно, все время. Все эти повязки, все эти тиски так жмут меня, не дают двинуться, у меня нет ни минуты отдыха.

– Бедный мой Морис, – сердечно произнес Франсуа. – Как ужасно, что случилось это страшное несчастье! Мне грустно, страшно грустно, что я не в силах тебе помочь. Но если бы я мог хоть немножко развлечь тебя и Адольфа, я бы каждый день приходил к вам.

– Приходи, добрый, славный Франсуа, – попросил Морис. – Приходи каждый день и сиди у нас подольше.

– Ну, значит, до завтра, мой милый Морис, до завтра, Адольф!

Едва он вышел, как печальные глаза Мориса обратились к Адольфу.

– Почему ты ничего не сказал ему? – спросил он брата. – Неужели тебя не тронула доброта славного Франсуа, с которым мы обращались так дурно? Ведь еще третьего дня мы грубо молчали, когда он пришел, между тем, несмотря на нашу невежливость, он хочет продолжать бывать у нас.

– Я ненавижу этого гадкого горбуна, – заявил Адольф, – все горбатые злы, ты прежде сам говорил это.

– Я говорил необдуманно и дурно, – заметил Морис. – Франсуа очень добр.

– Разве можно сказать, какой он, – продолжал Адольф, – злой или добрый?

– То, что он делает для нас, доказывает, что он добр. Пожалуйста, если Франсуа придет к нам завтра, будь с ним повежливее и скажи ему хоть несколько слов.

Адольф ничего не ответил. Усталый Морис тоже замолчал.

По дороге домой Франсуа радостно пересказал отцу все, что ему говорил Морис. Де Нансе тоже был доволен и заметил сыну, что доброта и снисходительность всегда сильнее суровости и строгости.

– Продолжай свое доброе дело, дружочек, – прибавил он, – может быть, Морис совсем исправится. Право, самое высшее счастье сделать злого добрым.

Христина пришла в восторг, узнав обо всем, и принялась упрашивать Франсуа постараться смягчить также и Адольфа.

Франсуа каждый день бывал у больных мальчиков. Через месяц Адольф поправился от ожогов, но, несмотря на просьбы Мориса, несмотря на неисчерпаемую доброту Франсуа, он не смягчился к маленькому де Нансе, доброта и приветливость горбатого мальчика не тронули его. Бедный Морис, пораженный великодушием Франсуа, напротив, стал терпеливее и мягче и с каждым днем покорялся своей судьбе все больше и больше. Через два месяца доктор позволил ему встать.

Но едва бедняжка поднялся с постели, тотчас же от слабости опустился на прежнее место. Вторая, более счастливая попытка, позволила ему удержаться на ногах. Он повернулся к зеркалу и пришел в ужас: Морис увидел, что его ноги сведены, вывернуты и сильно укорочены, одно плечо выдалось вперед и поднялось выше другого, спина сгорбилась… На лице, ранее скрытом повязками, теперь виднелись пятна и шрамы от ожогов. У Адольфа на лице тоже остались следы, но гораздо менее заметные.

Несчастный Морис громко закричал от ужаса и почти без сил упал на кровать. Жизель Сибран бросилась подле него на колени, закрыв лицо руками, отец быстро вышел из комнаты, чтобы скрыть от сына свое горе.

– Боже мой, Боже мой! – в отчаянии закричал Морис. – Боже, сжалься надо мной, не оставь меня таким, как я теперь! Что со мной будет? Я не хочу жить и видеть, что надо мной насмехаются.

Встав, он снова подошел к зеркалу и заплакал:

– Я страшен, я ужасен! Сам Франсуа испугается меня. Правда, он горбун, но у него прямые, не согнутые ноги и хорошенькое лицо. А я-то, я-то! Мама, мамочка! Помоги, помоги мне. Пожалей меня, спаси…

Жизель подняла заплаканное лицо, снова посмотрела на Мориса, но не могла выговорить ни слова и, боясь лишиться чувств от жалости к сыну, не ответив ему, встала и выбежала вслед за мужем, чтобы плакать вместе с ним.

Морис остался один перед зеркалом. Чем больше он рассматривал свою искалеченную фигуру, тем более ужасной и отталкивающей казалась она ему. На бледном лице шрамы и красные пятна были еще заметнее. От слабости ноги мальчика сгибались. Пока он стоял перед зеркалом, дверь медленно отворилась и в комнату вошел Франсуа. Добрый мальчик всегда боялся чем-нибудь опечалить или обидеть других и потому, хотя и с трудом, но сдержал изумленное восклицание при виде Мориса, он почти не узнал его и скорее догадался, что это он. Сибран быстро повернулся: по выражению лица Франсуа он хотел узнать, что тот почувствовал при виде его. Но на лице горбатого мальчика он увидел только выражение глубокой жалости и искренней нежности.

– Бедный мой Морис, – сказал Франсуа, – бедненький! Какое несчастье. Боже мой, какое ужасное несчастье!

И он нежно обнял и поддержал Мориса, который чуть не лишился сознания. Он усадил его в кресло, сам присел рядом с ним и горько заплакал. Плакал и Морис.

– Ничего, голубчик, – через несколько минут сказал Франсуа, – ничего, ты, может быть, поправишься и станешь таким же, как был прежде. Не теряй надежды. Ты очень слаб и не можешь держаться прямо. Через несколько дней, самое большее – через несколько недель, к тебе вернется прежняя сила и ты выпрямишься.

– Нет, Франсуа, – ответил Морис, – я чувствую, что уже никогда не сделаюсь прямым. А мои ноги? Как они могут поправиться? Они вывернуты и сведены. А плечо? Разве оно может отодвинуться назад и сделаться таким, как было? Посмотри на меня и на себя. Помнишь, как я смеялся над твоим горбом, как я находил его безобразным и мучил тебя этим? Теперь я могу только завидовать твоей наружности. Я никогда не осмелюсь никому показаться, я никогда больше не выйду из своей комнаты…

– И сделаешь худо, мой бедный Морис, – ласково сказал Франсуа. – Ты заболеешь, тебе будет страшно скучно, и твои страдания еще усилятся.

– Ты думаешь, приятно, – проворчал Морис, – видеть, как все смеются и перешептываются между собой, слышать, как маленькие дети кричат: «Горбун, горбун! Смотрите, вон идет горбун!»

Франсуа нежно обнял и поддержал Мориса, который чуть не лишился сознания.

Франсуа улыбнулся кротко и печально:

– Да, тяжело, и я это знаю лучше всех. Тяжело и грустно слышать злые насмешки. Но привыкаешь понемногу, а потом как приятно встретить кого-нибудь доброго, кто жалеет тебя, видеть дружбу, слышать ласковые слова, знать, что тебя любят. Право, Морис, это счастье – награда за тяжесть моего положения.

– Ты мог бы сказать «нашего» положения, – с горечью заметил Морис. – Но я слушаю тебя, и мне становится легче, я не чувствую уже такого отчаяния. И потом, может быть, действительно, со временем я сделаюсь не таким безобразным.

Франсуа долго пробыл у Мориса. Когда он уходил, отчаяние мальчика немного улеглось, он обещал маленькому де Нансе надеяться, подчиняться воле Божией, не волноваться и послушно исполнять все предписания доктора, даже если он велит ему гулять пешком и кататься в экипаже.

Пока Франсуа сидел у Мориса, Адольф не показывался из своей комнаты, он еще не видел брата на ногах. Когда маленький де Нансе ушел, появился Адольф и, увидев ужасную фигуру Мориса, громко воскликнул:

– Какой ты урод, Морис! Что за фигура! Плечи-то, плечи! А ноги? А лицо? Право, мне тебя жаль. Это ужасно!

– Я вижу свое безобразие, Адольф, – печально ответил Морис. – Зачем ты мне говоришь о нем?

– Помнишь, как ты насмехался над Франсуа? – продолжал Адольф. – А ведь теперь ты гораздо, гораздо хуже его. Ах, если бы ты видел себя.

– Я видел себя в зеркале.

– И не испугался? – с любопытством спросил Адольф.

– Не испугался, но плакал… И Франсуа плакал со мной.

– Значит, по-твоему, я тоже должен плакать? – бессердечно спросил Адольф. – Ну уж, извини. Мне, конечно, очень грустно, что с тобой случилось такое несчастье, но я, право, не могу плакать, как ребенок, из-за того, что ты стал калекой.

– Как недобро ты говоришь со мной, Адольф. Франсуа меня утешал, ободрял, а ты ведь мой брат! Тебе следовало бы меня пожалеть, между тем у тебя не нашлось ни слова утешения…

– Франсуа плакал вместе с тобой, потому что он тоже горбатый, – возразил Адольф. – А что же могу я сделать или сказать, скажи, пожалуйста?

– Уйди, Адольф, – нахмурился Морис. – Я хочу остаться один, мне тяжело тебя видеть и мне жаль тебя.

– Меня? Ты очень добр, – заметил Адольф. – Мне грустно, что с тобой случилось несчастье, но не могу же я плакать или умирать от отчаяния? Предоставляю это чувствительному Франсуа. До свидания, я ухожу с папой. Не плачь, мы тебе купим что-нибудь. Через час мы вернемся.

Адольф ушел. Морис в отчаянии сжал руки и стал громко жаловаться на равнодушие и жестокость брата, он сравнил его с Франсуа и невольно спросил себя, почему они так не походят друг на друга. Думая долго и упорно об этом, он наконец понял, что он сам и Адольф слишком любили себя, свои удовольствия и развлечения, между тем как Франсуа любил бедных и несчастных, забывал о себе для других и всегда думал прежде об исполнении обязанностей, а потом уже о развлечениях.

«Я тоже, как Адольф, больше всего любил себя. Нужно поговорить об этом с Франсуа, постараюсь приучиться иначе думать и чувствовать, и тогда, может быть, я стану счастливее», – мысленно сказал себе Морис.

Глава XVII. Счастливая выдумка Каролины

По обыкновению, на следующий день в Нансе пришла Христина, чтобы узнать, как чувствует себя больной. Когда она услышала, до какой степени ожоги и неудачное падение обезобразили Мориса и в каком отчаянии он был, когда к нему пришел Франсуа, слезы набежали на ее глаза. Тем не менее она очень обрадовалась, услышав о втором успехе своего друга.

– Я уверена, – сказала она, – что в конце концов ты сделаешь его превосходным мальчиком. Будет то же, что со мной, ты заставляешь меня делаться лучше из дружбы к тебе. Я просто не знаю, чего бы я не сделала для тебя.

– Конечно, ты не сделала бы ничего дурного, – улыбаясь заметил Франсуа.

– Ну, конечно, нет. Во-первых, потому, что ты не посоветовал бы мне ничего дурного, а потом, потому, что я огорчила бы этим тебя, а также и твоего папу.

– Ах, какая ты славная, Христина! Как жаль, что у бедного Мориса, если он останется калекой, не будет такой доброй маленькой Христины.

– Пусть он подружится с одной из сестер Гибер!

– Да ведь они совсем не похожи на мою Христину…

Дети не могли продолжать разговор, потому что в эту минуту вошел лакей и позвал их к де Нансе. Они тотчас же побежали к нему.

– Ты нас звал, папа? – спросил Франсуа.

– Да, милые дети, – ответил он, – я только что получил записку от госпожи Дезорм, которая просит меня тотчас же явиться к ней с тобой, Франсуа, и с тобой, Христина. Для чего это нужно, я не знаю. Собирайтесь же, дети, мы пойдем пешком через луга.

Через пять минут Франсуа, Христина и Изабелла были готовы, де Нансе и Изабелла шли позади. «Чего хочет от меня эта странная, незлая, но такая взбалмошная женщина? Она всегда придумывает до того нелепые вещи, что я боюсь чего-нибудь неприятного для моей маленькой Христины… а следовательно, и для моего голубчика Франсуа, – думал он. – Впрочем, мы это скоро узнаем».

Мысли де Нансе были прерваны: Каролина уже шла ему навстречу. Она не могла терпеливо дожидаться дома и теперь бежала, делая уморительные прыжки, точно двенадцатилетняя девочка, по дороге она то срывала цветок, то принималась ловить бабочку, скакала на одной ножке, подпрыгивала, хлопала в ладоши.

– Скорее, скорее, идите сюда, сосед де Нансе! – кричала она. – Я хочу рассказать вам приятную, удивительную новость. Мой муж купил дом в Париже! Чудесный дом. Я буду давать балы, устраивать концерты… Впрочем, нет, не концерты. Музыка – такая скука… Лучше живые картины. И вы будете стоять в картине. Вы исполните роль царя Ассура, я буду царицей Эсфирью, мой муж – Мардохей[17]. Ха-ха-ха! Какой смешной будет Жорж в костюме Мардохея, с длинной белой бородой. Неправда ли, это будет весело?

– Вероятно, очень весело, – серьезно ответил де Нансе. – Но ведь не для того же, чтобы рассказать мне все это, вы позвали меня с детьми?

– Для этого, для этого! – быстро закивала головой Каролина. – Я хотела предложить вам снять квартиру в моем новом доме. Например, в нижнем этаже, я отдам вам ее за десять тысяч франков в год. Но с одним условием: в дни приемов мы будем ужинать в вашей столовой.

– Извините, соседка, но это невозможно, – покачал головой де Нансе. – Во-первых, я совсем не собираюсь участвовать в живых картинах; во-вторых, зимой я живу в деревне с моим сыном.

– В деревне? – подняла брови Каролина. – Как жаль! Я так хорошо все придумала. Вы были бы таким прекрасным Ассуром!

Де Нансе невольно улыбнулся. Новая затея взбалмошной Каролины показалась ему до того смешной, что он, желая показать, как все это несообразно, сказал ей: