Тенета для безголосых птиц Сазанович Елена

– Ага! Или закопают еще глубже, – радостно заключил Юрка.

– Пожалуй, что верно, – поддержал меня Дроздов, не обращая внимания на последнюю реплику. – Если до утра не найдут – дела плохи. Значит, на верху просто не в курсе, что мы здесь. К тому же, если Вадька… То спасатели могут и не знать, что здесь есть глубокий подвал.

В конце концов все согласились немного поспать. Не думаю, что это было единственно правильным решением. Скорее, в экстремальной ситуации люди всегда пытаются что-то сделать, даже, если ничего сделать нельзя. Но так я думал раньше, когда подобное происходило с кем-то другим и где-то далеко от меня и моих друзей. Мы же, с точки зрения нормального человека, повели себя более, чем ненормально. Хотя, возможно, просто слишком много смешали коньяка, вина и пива, и, к счастью, еще не осознали все серьезность своего положения.

Я расстелил пиджак на полу у стены, на куске ковровой дорожки, который вначале пришлось расчистить от бутылочных осколков и штукатурки. Мужики тоже последовали моему примеру. А Лада с Варей расположились в двух почти уцелевших креслах.

– Ты, думаю, – обратилась Лада к Варе, с ногами забираясь в кресло и по ходу смахивая кирпичную крошку, – могла бы расположиться и на полу, рядом с джентльменами. Вон их сколько – выбирай любого. Или в темноте боишься ошибиться и не на того нарваться?

Наверное, ее все-таки сильно тряхануло. Из холодной интеллектуалки она в миг превратилась в пошловатую базарную торгашку. А, возможно, в критической ситуации решила ни во что не играть. И просто быть такой, какой и есть на самом деле.

– Перестань, – устало сказала Варя, свернувшись калачиком в кресле. Она всегда умела покориться ситуации, когда это было необходимо.

Мы молчали. Тишина стояла пугающей, сырой, затягивающей холодом и сковывающей тело. Она сдавливала горло так сильно, что трудно было даже дышать. Хотя, наверное, это был страх.

– А давайте рассказывать страшные истории, – Юрка попытался бороться с этой убийственной тишиной. – Я их знаю целую кучу, еще с пионерлагеря.

Он сделал небольшую паузу и, не дождавшись никакой реакции, продолжил.

– Ну, например, такая. Жили-были две девочки, – начал таинственно, нараспев рассказывать Юрка, понизив голос на два тона. – Маленькие такие, хорошенькие девочки. И была у них мама. И однажды мама ушла на ночь и заперла их на замок и сказала: “Девочки, только никому не открывайте…”

– Прекрати! – истерично взвизгнула Лада. – Сейчас же! Прекрати, идиот!

И вдруг зарыдала. Страшно, постоянно икая и взвизгивая. И я услышал спокойный шепот Вари.

– Ну же, все хорошо, Лада, все хорошо. Мы обязательно, обязательно отсюда выберемся… Вот посмотришь. Все образуется… Утром… Утром все будет хорошо. Нужно только дождаться утра.

– Утром! – истерично визжала Лада. – А ты знаешь, ты знаешь, что такое утро? Когда здесь… Все равно… Всегда… Навеки… Лишь ночь!

– Лада, пожалуйста, – голос Вари стал тише и настойчивее.

Я давно знал, что Варежка не только умеет приспосабливаться к ситуации, но и крепко держать эту ситуацию в руках. А слабой она лишь притворялась. Для таких, как я. Чем таких как я всегда и покоряла. Как оказалось – в отличие от Лады, которая «в сильную» лишь играла.

– Лада, ну, перестань же, пожалуйста, – еще настойчивее повторила Варя. – Возьми себя в руки. Мы обязательно дождемся утра.

– Ты-то! Ты чего хочешь дождешься! И обязательно с помощью замечательных парней! Они тебе в этом помогут! Когда и помирать не страшно! Да?! Скажи, да?!.. Ты всегда добивалась, чего хотела! И при этом оставалась милой, славной девочкой. Ничего не понимающей в жизни и любви! А ты… А ты как никто, понимала и жизнь, и любовь. И главное – могла поймать объект для этого. Словить, вцепиться мертвой хваткой и не отпускать. И при этом хлопать невинными глазками…

Ситуация вновь накалялась. Мы, три здоровых мужика, молчали. Не то, чтобы не хотели ее разрядить, а просто слегка испугались. Все, наверное, на свете бояться подобных разборок. Впрочем, возможно, все же это было лучше гнетущей мертвой тишины. Во всяком случае эти разборки создавали хотя бы имитацию жизни. И приближали утро.

– Лада, ну, пожалуйста, Лада, успокойся, – тихо и спокойно твердила Варька.

Ей нравилось, что она такая тихая, спокойная. И главное – сильная. В отличие от железной интеллектуалки. Варя снова побеждала.

– Ненавижу! Тебя ненавижу! И всю жизнь ненавидела! Мне противно смотреть на тебя! Мне противно! Хорошо, что темно, и я тебя не вижу! Мне просто противно! – Лада искала слова и не находила, несмотря на то, что закончила литературный с красным дипломом. – Мне просто противно! Что ты путного совершила в жизни?! Рассказики, новеллки… И хвалили-то их за твои красивые глазки. Ах, Варвара написала! Скажите, какое чудо! А сами пялились на коленки! Ах, Варенька придумала! Замечательно! А сами мечтали прижать тебя в укромном уголке!.. Вот и вся цена твоему таланту.

– Ну, Лада, – монолог сокурсницы явно задел Варю за живое. – Ты прекрасно знаешь, что ради новеллок и рассказиков я не пользовалась ни коленками, ни глазками.

– Ах, скажите, какая невинность! Тебе и не нужно пользоваться! Ты всем, всем оставляла шансик, каждый раз в итоге умывая руки. Зато в воздухе витал аромат духов Вареньки и тайна неразгаданной ее души. И ты всегда – чистенькой – умудрялась сухой выкарабкиваться из любой мутной воды! Зато всегда – готовые публикации в центральных журналах… Недотрога Варя, на которую чуть ли не нужно молиться! Интересно, как долго на тебя молился Монахов!

Поскольку имя мое было упомянуто всуе, я посчитал нужным вставить и свое веское слово.

– А почему бы и не помолиться на хорошенькую и умненькую девушку, учитывая, что молитвами дело не ограничилось, – отомстил я Ладе.

Что с успехом и удалось. Она истерично расхохоталась.

– Ну и где теперь твоя хорошенькая и умненькая пассия? Вернее – с кем?

Я огляделся. Кромешная темнота. И только черные силуэты.

– Теперь, насколько позволяет видеть мой зоркий глаз, она рядом с тобой, Лада. Почти на одном островке. Но я осмелюсь предложить ей другое место под солнцем. Может, мой остров не настолько удобен, но здесь и теплее, и безопаснее.

Варя не раздумывала. Она выпорхнула из комфортабельного кресла и наощупь пробралась к моему пиджаку. И я с удовольствием помог ей разместиться рядышком.

– Уж не ты ли устроил этот взрыв, Монахов, – не унималась Лада.

Но я уже не слушал ее. Мы сидели спиной к спине и я физически ощущал свою Варю. Заново вспоминая ее каждое прикосновение, ее учащенное дыхание, ее выразительные глаза. Моя спина медленно деревенела. Я уже не знал, где я. Мне уже было все равно, где я. И не хотелось думать об этом сыром подвале, ставшем для нас темницей. А только – о Варе. Мои воспоминания о нашем общем прошлом были болезненными до умиротворения. И умиротворенными до боли. Но вспоминала ли об этом же и она, я не знал.

– В конце концов, можно поиграть во что-нибудь, – раздался голос Раскрутина. Я от неожиданности вздрогнул, только теперь начиная опять понимать ситуацию. – Все равно никто не уснет. А до утра еще долго. И хотя солнышко не блеснет в наше окошко, мы хотя бы услышим наших спасителей. Ну так как, убьем время игрой?

– В городки или морской бой? – съязвила Лада.

– В нашем положении самое подходящее – прятки, – пошутил и я.

– Скучные вы люди, – вздохнул Раскрутин. – Вспомните хотя бы, как десять лет назад в этом самом кафе, правда, при более благоприятных обстоятельствах, мы играли «в правду». Ну же, черти, вспомнили?

Мы промолчали, хотя наверняка никто этого не забыл. Я вновь вспомнил картинку из нашего прошлого…

Желтые блики свечей на столе уютного кафе. Вокруг сидим мы с весьма сосредоточенными лицами. За окном кружатся белые хлопья снега в свете полной луны. Юрка Раскрутин, такой же круглолицый и румяный, правда, еще не обрюзгший и совсем молодой, зажигает бенгальский огонек. Он взрывается золотистыми искрами, разбрасывая их во все стороны, словно маленький салют в честь нашей дружбы. Мы передаем его по кругу, и каждый спешит поскорее избавиться от этой эстафетной палочки. Чтобы спихнуть правду на товарища. Свою правду никто открывать не хочет – никакую. Последние искры бенгальского огня осыпаются в ладонях Вари, такой юной, такой нежной и такой моей. И она испуганно вздрагивает. Она тоже не хочет правды.

– Ты со мной останешься навсегда, Варежка? – спешно спрашиваю я, от волнения глотая окончания слов, словно кто-то хочет украсть у меня право на правду. Ради какой-то другой правды.

И испуг в ее синих-синих, бездонных-бездонных глазах. Я отлично помню этот испуг. Откуда он тогда появился?.. Сколько раз на этот простой, как наша любовь, вопрос она легко отвечала – да, да, да! Что же изменилось? Всего лишь маленькое кафе, всего лишь зима, всего лишь полгода до выпускного и всего лишь игра. Что же изменилось?.. И что она тогда ответила? Боже, что же она тогда ответила? Ах да – может быть. Может быть – да? Или может быть – нет?.. Это уже не важно.

– Э, нет, так не пойдет, – Юрка Раскрутин был удивлен не меньше моего. – Отвечай-ка прямо!

Ведь для всех наша с Варей любовь была всегда очень понятной. К тому же игра «в правду» существует только два слова – да или нет. Ну, отвечай же, Варежка!.. И вновь этот испуг. И синие-синие бездонные-бездонные глаза слегка помутнели.

– Не нужно, Юрка, – вдруг резко перебил Раскрутина я сам. – Не нужно, это же не допрос…

Когда началась эта ложь, я не заметил. “Может быть” приравнивалось в данной ситуации только к отрицательному ответу. Но я отчаянно гнал от себя эти мысли. И боялся, что она скажет: “Нет”. Я хотел оставить для себя шанс. Я готов был оказаться обманутым. Потому что в ту зиму я не хотел правды. А до лета было так далеко…

И вот спустя десять лет это же маленькое кафе недалеко от дороги и опять мои однокурсники. Хотя нас уже меньше и мы не такие молодые. И уже совсем иные обстоятельства давят на нас – замкнутое пространство, полуразрушенные стены подвала, запах гари и сырости. И почему-то вновь – похожее желание поиграть «в правду». И какая теперь она, эта правда? И во сколько она нам обойдется?

– Ну что, ребята! – весело балагурил Раскрутин. – В конце концов, правда перед смертью – почти что исповедь.

– Спасибо за надежду, – прохрипела Лада. – Но я лично категорически против исповедей. К тому же среди нас нет батюшки, кто отпустил бы грехи.

– Впрочем, почему бы и нет? – Дроздов неожиданно поддержал Юрку. – Да и за разговорами время бежит гораздо быстрее.

Всегда правильный и самодостаточный Дроздов не боялся правды. А, возможно, даже очень хотел ее узнать. Похоже, у него самого жизнь была безупречна.

– Ну, а как вы, ребятки? – Раскрутин бросил вопрос в темноту. И мы с Варей поняли, что он обращается к нам.

– Нам абсолютно все равно, – уверенно ответила Варя. За нас двоих.

Как когда-то она и решала все за нас двоих. И я почти всегда соглашался с ней. Как, впрочем, и теперь. Учитывая, что мне и впрямь было все равно. Я, как и Раскрутин, давно не боялся правды. Хотя моя жизнь и не была такой уж безупречной.

– Т-с-с-с, – вдруг Юрка прижал палец к губам. – Вы ничего не слышите? Ну же, прислушайтесь.

И впрямь, где-то сверху слышались какие-то слабые звуки. Похоже, нас скоро, совсем скоро спасут. Мы повеселели, почти одновременно вскочили с места и стали наперебой кричать и тарабанить кулаками по стенам. Про игру «в правду» все сразу забыли.

Мы орали до тех пор, пока не осипли. Пока костяшки пальцев не были разбиты в кровь. И дольше всех не унималась Лада. Когда мы, обессилевшие, опустошенные неоправданной надеждой на спасение и смирившиеся с нескорым освобождением, опять разбрелись по подвалу, Лада отчаянно продолжала стучать по стене и всхлипывать.

– Ну же, пожалуйста, помогите, – сил у нее хватало лишь на то, чтобы монотонно, с одинаковыми интервалами, царапать неровную стену.

Дрозд почти силой оттащил ее и усадил в кресло.

– Ну же, Лада, все в порядке. Спасение – всего лишь дело времени. Ведь прошло еще так мало. Надо потерпеть.

Она как-то резко выдохнула воздух и вдруг затихла.

– Это судьба, – вновь вернулся к теме Юрка. – Теперь, мои дорогие, вам не уйти от правды. А она нас здорово отвлечет. И развлечет, если хотите.

Никто уже не сопротивлялся Юркиному почину. В конце концов, он был прав. Нужно было чем-то отвлечься. Мы расселись в самом центре своей темницы тесным кольцом. Бенгальских огней у нас не было, поэтому пришлось довольствоваться спичками. Их было много, и сгорали они быстро. В таких условиях за ночь можно было вдоволь насытиться любой правдой.

– Может быть, для храбрости пропустим по бутылочке? – Раскрутин в предвкушении удовольствия потирал руки.

– А не проще ли просто напиться и выложить все как на духу, – предложил я. – К чему усложнять все какой-то дурацкой игрой?

– Может, оно и проще, – согласился Юрка. Ему мое предложение пришлось по вкусу, но все-таки показалось слишком упрощенным и не соответствующим ситуации. – Все же лучше на трезвую голову. Так честнее. А то ведь правду можно приукрасить так, что никто ее и не узнает. Можно и оправдать. По пьяни это сделать проще простого…

Между тем я поднялся и осторожно пробрался к уцелевшим стеллажам. Мне не верилось, что практичный бизнесмен Вадик Руденко не хранил (на всякий пожарный случай) в своем драгоценном подвале какой-нибудь фонарик. Еще менее верилось, что романтик и повеса (тот же) Вадик Руденко не приберег здесь же какие-нибудь свечи. Для создания особой атмосферы в особые моменты. Вскоре я нашел и то, и другое. Вадька меня не подвел.

Довольный я вернулся на место, ослепляя неожиданным светом своих товарищей. Которые, впрочем, вместо заслуженной благодарности, меня лишь обругали. И больше всех кипятился Дроздов.

– Это непозволительная роскошь для нас – так тратить батарейки! Бог знает, сколько нам еще здесь придется торчать.

Но на одну свечку Дроздов милостиво согласился. Мы укрепили ее в центре подвала, поставив в осколок «Моцарта», и сели вокруг плотным кружком.

Раскрутин достал из кармана коробок и ловко чиркнул спичкой. В подземелье затрепетал маленький огонек. Я резко повернулся в сторону Вари, которая смотрела на меня широко распахнутыми глазами… И мы начали свою странную игру.

Спичка поспешно переходила по кругу из рук в руки. Уже обожженными пальцами я ловко всучил ее Раскрутину, примостившемуся от меня слева. И в его толстых, неуклюжих пальцах она тут же погасла.

– Хитер ты, братец, – усмехнулся он. И в его голосе почувствовалось напряжение. – Но так и быть, валяй.

Я задумался. Мне и в голову не приходило, что этакое можно спросить у Юрки. В принципе, он был добродушный и открытый парень, всегда вполне довольный собой, хотя и далеко не безгрешен. Но его реальные, приземленные грехи меня мало интересовали. На сегодняшний день он выглядел очень довольным жизнью, которая, судя по всему, у него удалась. Но я не знал наверняка: какую цену он заплатил за свою дорогую, комфортную, но совершенно бесславную жизнь. Его имя не мелькало ни на обложках книг, ни на театральных афишах, ни в титрах кинофильмов. Зато его физиономия постоянно мелькала в богемных тусовках. Хотя и в самых последних, эпизодических ролях. И мне оставалось только догадываться о цене всего этого. И я спросил его тихо, практически, наугад.

– Юрка, эти десять лет ты пишешь роман с условным названием “Фауст и Мефистофель” про себя?

И, похоже, попал точно в цель. Раскрутин вздрогнул, как от неожиданного удара в челюсть. Даже в полутьме я почти физически почувствовал его перепуганный взгляд. Наверное, даже взрыва он не настолько испугался.

– Ну же! – наступал я, – Отвечай! Только два слова – да или нет!

– Да! – вскрикнул он. – Да, черт тебя побери!.. Кстати, почему бы и нет! Это не самый худший роман. И – опять же – я не единственный его автор.

Юрка, первым поплатившийся за «правдивую» игру (к слову, по собственной инициативе) резко замолчал. Возникла неловкая пауза.

– Да-а-а, – удивленно протянул Дроздов, и в темноте вспыхнул огонек его сигареты. – Вот как все получается. Теперь все ясно…

– Да что тебе ясно, – как-то устало и грустно возразил Юрка. – Ни черта тебе не может быть ясно.

– А я давно все знала, ну и что, – Лада в знак солидарности присела возле Юрки на корточки и обняла его.

– Да ничего, – сердито пыхтел сигаретой Дрозд. – Абсолютно ничего такого! Подумаешь! Один из самых талантливых студентов нашего курса. Пусть слегка расхлябанный, слегка безответственный стиль… Но сколько легкости! И при этом – философии и социального накала! А я-то думал, куда пропал Раскрутин? А он оказывается никуда пропадать и не собирался! Он, оказывается, по прежнему пишет!

Женька наконец удостоил Юрку вниманием, повернувшись к нему.

– Просто пишешь за другого, какого-нибудь бездарного жлоба, и за это получаешь деньги. Если не секрет, сколько тебе платят? За сколько ты продаешь свой талант?

– Не секрет, – по-прежнему грустно ответил Раскрутин. – Я не продешевил, будь уверен…

– Прекратите, – вмешался наконец я. – Дрозд, если на то пошло, это вообще не наше дело. Каждый сам выбирает свой путь. И продать имя еще не значит – продать душу.

– Как знать, – Дроздов был категоричен. – Все начинается с малого, с малюсенького. В начале твои романы присваивает другой, потом, глядишь, и твою судьбу. Отредактирует ее и назовет своим именем. Не успеешь оглянуться, а тебя уже нет. Пустое место, ошибка природы, позавчерашний мираж. А был ли мальчик Юра? И было ли у него детство, отрочество и юность? И ради кого он решил не быть? Ради бездаря и денежного мешка, ради ничтожества, которому вдруг вздумалось с жиру потеснить на Олимпе других?.. Нет, это уже выходит за рамки личностного, это уже потакание мерзости, наглости и бездарности. Это уже – преступление.

Женькина сигарета потухла, и он перевел дух.

– Это мое преступление, Дрозд, – спокойно ответил Юрка. – И это мое имя. И это моя жизнь. И если я хочу быть пустым местом – это тоже мое право. В конце концов, ты не допускаешь, что мне это нравится? Слава – это всего лишь суета, зависть и троекратное приумножение врагов. А мне во всяком случае никто не мешает. А еще платят. Хорошо платят за мой покой. И за мою, кстати, очень счастливую жизнь.

Опять повисло молчание, потому что в Юркином голосе слышалось мало счастья…

Раскрутин первым вышел из игры, и ему теперь было проще. В отличие от нас он уже не боялся правды. Его правда была уже вынесена на суд. Будто освободившись от чего-то, он вскочил, подошел к стене и изо всей силы затарабанил по кирпичам.

– Черт побери! Вытащите вы нас когда-нибудь из этого ада!!!

И лишь эхо ответило ему:

– Да-а-а!!!

Юрка уселся на место, вызывающе громко чирикнул спичкой, досчитал до четырех и передал другому. Маленький огонек еле теплившейся правды вновь прошелся по кругу. Теперь судьба (в виде потухщей спички) остановилась на Женьке Дроздове, отомстив ему. Вопрос теперь был за Раскрутиным. И я заметил, как они в упор посмотрели друг на друга. Первым не выдержал всегда выдержанный Женька.

– Ну же, я к твоим услугам.

Теперь Юрка затянулся сигаретой и выпустил в потолок несколько колечек дыма.

– Скажи, Дрозд, великий критик под фамилией Дежнев – это ты?

И глубокомысленно замолчал.

– Да, – коротко и спокойно ответил Дрозд.

– Так я и думал. Тебя выдал всего лишь стиль. Хотя… Хотя я долго сомневался. Ты не продавал имя, ты всего лишь его изменил. Хотя гораздо честнее было – подписывать свои творения своей же фамилией. Я бы, например, тогда меньше обижался.

– Обижаться на правду вообще нельзя. И не важно под какой фамилией она звучит, – отрезал Дроздов.

– Смотря в какой форме она высказана. И вообще, если это правда.

Мы словно находились в зрительном зале, наблюдая непонятную завязку неизвестного спектакля. Но мне эта пьеса уже становилась неинтересной. В конце концов, это их личное дело. И Юрка озвучил мои мысли.

– Ладно, Дрозд, кто старое помянет… Считай, я забыл. Главное, сегодня ты развеял мои сомнения. Конечно, мне было бы легче, если бы ты не был Дежневым…

– А мне нечего стыдиться, Раскрутин… Ты ведь – мой институтский товарищ, поэтому я и поставил другую фамилию. Я посчитал, что так будет корректней. Эту фамилию уже хорошо знали, и было глупо ее менять. Даже ради тебя. Критик Дежнев пришелся читателям по вкусу. А ты сам понимаешь, что такое сейчас критика, если ее просто нет.

– Низкий литературный уровень, перепевы ведущих классиков, жалкие потуги на философию, претенциозность, отсутствие идеи и мысли – это ты называешь корректностью?

– У тебя хорошая память на плохое, – голос непробиваемого Дроздова предательски дрогнул.

– Ошибаешься, у меня всего лишь хорошая память на поворотные моменты. Именно тогда я все послал к черту и решил прекратить все игры в совесть и переживания за судьбы Отечества. Как оказалось, свободные места для совестливых и честных тоже разобраны. А я решил просто жить. И, думаю, сделал правильный выбор.

– Легко же ты сдался, Раскрутин. Когда я разложил тебя на лопатки, ты ведь был далеко не мальчиком.

– Может, и нет. Но я был слишком молод, чтобы не поверить ведущему критику Дежневу, славящемуся своей честностью и борьбой за правду. Хотя гораздо больше такие, как вы, любят себя в борьбе, чем саму борьбу. Вы торчите от своей положительности и совестливости. И вам вас достаточно. Сами же орете на каждом углу, почему вас так мало поддерживает интеллигенция. И сами же не желаете никого пускать в свой круг. Не дай Бог, кто-то посягнет на это. Святые места заняты. Почему-то вы считаете, что право на любовь к человечеству заслуживаете только вы… Все это довольно мелко… И о какой корректности ты говоришь. Будь я тысячу раз бездарен, ты не имел право так со мной поступать. Ведь я обратился именно в ваше издание! Вот и получается простая арифметика. Вас не мало, вы просто хотите, чтобы вас было мало. Так проще пробраться на страницы истории.

– Да прекрати ты истерику, Раскрутин! – заорал Женька. Хотя именно он и был сейчас близок к истерике. Ему очень не нравился такой разговор. – Глупость какая! Что ты несешь!

– Ни черта не понимаю! – в сердцах выкрикнула Лада. – Ни черта! К черту ваши местнические споры! И к черту вашу игру в правду! Я хочу домой! Я просто хочу домой.

Она вскочила с места, побежала, споткнулась о сломанные кресла, упала и громко расплакалась. Дроздов бережно приподнял ее и отвел на место.

– Пойми, Лада, правды на двоих не бывает… Если нас здесь пятеро… И если уж так получилось… Четыре стены и надежда на утро… Но мы обязательно отсюда выберемся. А до утра еще есть время. И его нужно попросту убить. Пойми, это всего лишь игра. И не более.

Мы вновь уселись кружком. И вновь спичка пошла по кругу. На этот раз она обожгла тоненькие пальчики Вари. Она тут же сжалась в колючий комочек, ожидая не менее колючего вопроса от Лады, сидевшей справа и гордо забросившей голову вверх. Лада садистски наслаждалась этой минутой, растягивая удовольствие. А, возможно, придумывала вопрос побольнее. Хотя я знал, что у таких дам каверзные вопросы просто вертятся на языке.

– Скажи, Варенька, – зловеще протянула Лада, – это ты все придумала и устроила?

– Я не понимаю, – голос Варежки дрогнул.

– Все ты понимаешь, милая… Все!

– Нет же, честное слово… Я не… Я понятия не…

– Лада, – сурово я обратился к Мальевской. – Что за вопрос? Из области абстракции, сюрреализма? Понятно, что ты в этом поднаторела. Но правила игры требуют ясности.

– Ну да! Вечно эти проблемы с девчонками! – веселился Раскрутин. – Ничего толком не умеют – даже задать толковый вопрос.

– Поконкретнее хотите? Попонятнее? – кипятилась Лада. – Хорошо, пусть будет по-вашему. Пусть! Варя, Варенька, Варежка! Это ты позвонила мне на утро после выпускного и гнусавым голоском «незнакомки» заявила, что Юрка Раскрутин провел ночь с Варенькой? То есть с тобой? Что у них была та-а-акая любовь! Ну же, отвечай? Ты или нет?

– Я не… Я никуда не… Не звонила… Я не…

– Ну уж нет! – Лада подскочила к Варе и, присев на корточках, вцепилась ей в плечи. – Ну уж нет! Выходит, что все обязаны выдавливать из себя правду, какой бы гнусной она ни была, а ты, как всегда – исключение. Милая, нежная, очень женственная Варенька имеет право на ложь? Ну уж нет… Говори, ты? Ты? Ты?…

– Да! Да! Да! – Варя глухо заплакала, уткнувшись лицом в поджатые коленки.

– Только не рыдай, ради Бога, на плече у Монахова. Он такого не заслужил! Чтобы утешать тебя за крупные мелкотравчатые пакости, которые ты сама же для него и сотворила. И возрадуйся, что наконец-то облегчила душу. А голосок твой, хоть ты его и классно подделала, я все же узнала. К сожалению, несколько позже, потому что сразу даже не осмелилась бы подумать о таком. Что ты на такое способна… Но голосок я запомнила, сфотографировала на память. И вдруг через пару лет – как озарение…

Я плохо слушал и слышал Ладу. Я медленно поднялся с пола. Ноги мои затекли и меня слегка шатало. Я походил и прислонился к холодной стене.

– Варя, Варя, – тихо позвал я ее, плохо соображая. – Но зачем… Зачем ты на себя же наговорила…

Варя не ответила. Она по-прежнему сидела, уткнувшись лицом в поджатые коленки. Ее плечи слегка вздрагивали. Но я не мог видеть ее слез. Было слишком темно.

– Варя, я не понимаю…

– Оставь ее, Монахов, – Лада осторожно приблизилась ко мне и встала рядом. – Это все так просто. Проще не бывает. Все рассчитано до мелочей. С математической точностью. Варенька, твоя славная Варежка за твоей спиной собиралась замуж за другого. Но ты был. И честный, хотя может быть и не очень, и горячо любящий, и искренний в любви. Куда же прикажешь тебя деть? Чтобы самой остаться невинной и непогрешимой. Вот тут-то и понадобился большой повод для большой размолвки. Который она и создала своими руками… Все просто: позвонила мне «чужим» голосом и сообщила о своей же «измене». Я, естественно, перезваниваю тебе. Ты прямиком бежишь к Раскрутину и там застаешь свою Варежку. Как и подобает при подобной драме, бьешь ему морду, ее презираешь, оскорбляешь – со всеми вытекающими. Потом, уже поостыв, находишь силы во всем разобраться. И узнаешь, что Раскрутин ночью ездил к бабушке и только-только вернулся. А Варенька ночевала дома и поутру забежала к Юрке на минутку. Всего лишь за твоей книжкой, которую ты хотел сдать в библиотеку. А это был всего лишь анонимный звонок недоброжелателя, которому ты легко поверил, потому что был молод и горяч. Но Варенька не прощает твоего недоверия. Она оскорблена и унижена до глубины души. И отказывается тебя видеть. Вы расходитесь. И в расстроенных чувствах ты уезжаешь в Крым, впрочем, рассчитывая на то, что по возвращении все забудется и образуется. Но по возвращении ты уже встречаешься не со своей любимой, а с чужой женой… Вот и вся история, Монахов. Ты, видимо, долго кусал локти и бился головой о стену, обвиняя себя. А она при вашей последней встрече наверняка потупила свои хорошенькие глазки и тихо вымолвила: «Ты сам виноват…»

– Варя, – я позвал девушку, все еще плохо соображая. – Но зачем, Варя? И за что?..

– Тише, ну тише же, я слышу, – почему-то прошептала Варя.

– Что? – не понял я. Но все же прислушался.

Наверху, действительно, очень тихо был слышен какой-то шум.

– Боже, совсем скоро, – сквозь слезы шептала Варя. – Совсем скоро. И вся ваша правда уже будет совсем никому не нужна. Станет совсем лишней. И снова наступит настоящее. И новый день, и новый вечер. А прошлое… Оно пусть останется здесь… Навсегда… Его не нужно разгребать вместе с завалами… Я… Я не знаю, что тебе ответить, Леша. И зачем отвечать. Когда совсем скоро наступит настоящее. И у тебя, и у меня.

Юрка сделал попытку разрядить напряженную атмосферу. И опять зажег спичку. И мы по его команде заняли свои места на холодном полу.

– Впрочем, – заметил он, – не проще ли всем сразу все выложить? К чему это надуманный фейерверк? Вас ведь всего двое осталось. Кто еще держит неправду за пазухой?

Но никто не поддержал его легкомысленное предложение. Нам проще было играть в формальности. Словно кто-то нас тянул за язык. Словно лишь этот маленький огонек способен был заставить говорить правду.

Еще мгновение, и спичка бы потухла в моих ладонях, но я проворно всучил ее Ладе. Право на вопрос оставалось за Дроздовым. И он, долго не думая, спросил:

– А ты, Лада, ведь не зря поспешила сообщить Монаху об измене. Все эти годы ты была влюблена в Раскрутина?

Юрка поперхнулся сигаретным дымом и громко закашлял. Похоже, Дроздов все же сумел ему отомстить. Не думаю, чтобы Раскрутин обрадовался подобному заявлению. Я сам удивился этому повороту не меньше. Как ни странно. Эта Женькина констатация-вопрос произвела на меня гораздо большее впечатление, нежели правда о кознях моей бывшей возлюбленной. И я уставился на Ладу.

Да уж… Сочетание «Лада и любовь» выглядело довольно неправдоподобным и трудно укладывалось в голове. Эта стриженная, заносчивая, нарочито неженственная эмансипэ не раз заявляла, что понятие любви для нее вообще не существует. И хотя она имела привычку стрелять глазами во всех парней подряд, это выглядело всего лишь позерством, желанием утвердиться и доказать себе (и другим), что она вполне может нравиться… Но чтобы любить… К тому же столько лет и одного! К тому же так тайно! Этого бабника, пьяницу и гуляку Раскрутина! В конце концов кто-то же должен в этой чертовой игре сказать категоричное – нет!..

– Да! – категорично заявила Лада. – Да, да, да! Я всегда любила Раскрутина! А что, за это расстреливают?

Положение Юрки было незавидным. Не хотел бы я оказаться на его месте. Хотя и мое место выглядело не самым лучшим в этих четырех стенах.

Юрка вновь громко закашлял, наверное, от неловкости.

– Лада, – фальшиво пропел он. – Лада, я всегда к тебе относился с уважением, ну… с трепетным уважением. И мое… уважение… (похоже, кроме “уважение” Юрка не мог подобрать нужных слов, несмотря на все свои литературные способности) Да, Лада, и мне всегда казалось, я был даже уверен, что литература, духовные ценности, полет интеллектуальной мысли для тебя превыше всего. Нежели это приземленное, упрощенное, пошловатое понятие – любовь…

Лада протестующе вытянула руку вперед, как постовой милиционер, сигнализирующий, что водитель нарушил правила дорожного движения.

– Такое ощущение, Юрка, что я делаю тебе предложение, а ты не знаешь, как отказать, чтобы не обидеть.

– Ну что ты! Что ты! – Этот лысый стареющий ловелас забарахтал толстыми руками, так и не зная, как выбраться из этого водоворота щекотливых объяснений. И хотя подобных ситуаций у него в жизни было навалом, Лада являлась особым случаем.

– Что ты, Лада! Мне так польстило твое признание. Честное слово! Если бы я знал!.. Если бы только посмел догадываться! – Юрка уже явно перебирал.

– Перестань! Прекрати сейчас же! – голос Лады дрогнул на последней ноте. Она вскочила с места и, нарушив трезвые правила игры, схватила с покосившегося буфета бутылку пива и с жадностью сделала несколько больших глотков. – Если бы ты знал… И что? Что было бы, если бы ты знал! Не считай меня дурочкой. Хотя, если бы ты меня таковой считал, у меня было бы гораздо больше шансов. Но я, к сожалению, далеко не дурочка.

– Конечно, не дурочка, – промямлил Юрка. Он понятия не имел, что любовь, за которой он всю жизнь гонялся, так жестоко ему отомстит. Настигнув в самой критической ситуации, когда вовсе не до любви. – Конечно, не дурочка, Лада.

– Прекрати издеваться! – Лада не владела собой, с жадностью поглощая пиво и периодически всхлипывая. – Ты же всю жизнь на меня плевал! Какие-то пустые, глупые, развратные девицы вертелись возле тебя! И в жены ты выбрал не лучше!

– Конечно, не лучше, – эхом повторил Юрка, готовый даже предать свою жену, лишь бы его оставили в покое. – Ты, конечно же, лучше всех, Лада. А твои произведения… Это и впрямь большая литература. Философия в дымке сюрреалистичной реальности… Да мне с тобой и тягаться не под силу с моими жалкими детективишками под чужим именем. Честное слово, я тебя не достоин.

Юрка как мог умасливал Ладу, давил на ее тщеславие. Но при этом совершал одну ошибку за другой.

– Да плевать я хотела на большую литературу! Плевать! На философии и сюрреализмы вместе взятые! Я просто хотела замуж! Я хотела любви! Любимого человека! Нормальной семьи! Неужели вы думаете, я бы стала заниматься всей этой чушью, если бы у меня была настоящая любовь. И какой к черту сюрреализм, если бы я знала реальность настоящей, стоящей жизни! – Лада глотнула последние пивные капли и со злостью швырнула бутылку в угол. Она звонко шлепнулась о кирпичную стену и вдребезги разбилась.

Юрка Раскрутин пробрался сквозь руины к Ладе и приобнял ее.

– Прости, Владик, я не хотел. И впрямь какая-то дурацкая игра.

Но нельзя было не признать, что и эта дурацкая игра, и этот взрывной монолог пошли Ладе на пользу. Она даже похорошела.

– Ну ладно, – я поднялся с места и машинально отряхнул брюки. – Больше не имеет смысла продолжать эту забаву. Я последний в очереди. И последний вопрос за тобой, Варя. И я на него с готовностью отвечу.

– Пусть кто-нибудь другой его задаст. Я не знаю, что спрашивать, – я не видел лица Вари, но понимал, что ей ужасно неловко.

– За это время можно было и придумать. Прошло уже несколько часов, как начались эти пытки.

– Или несколько лет? – Варя тоже поднялась. И положила руку на мое плечо. И слегка его пожала.

Я резко освободился.

– Ну же, я тебя слушаю, Варя.

– Скажи, если бы тебе представилась возможность прямо сейчас изменить свою жизнь, поменять свой дом, свою жену, свою профессию… Ты бы сделал это?

– Нет Варя, – не раздумывая ответил я. – Я бы этого не сделал. Потому что меня устраивает все. И моя жизнь, и моя жена, и мой дом, и моя профессия.

Варя вновь уселась на мой пиджак.

– Что ж, ты единственный, кто в этой игре сказал «нет». И единственный, кому удалось обмануть правду.

– Если тебе так удобно думать… Если тебе легче так думать, пусть будет так. Ты же хотела другой правды.

– Конечно, другой, – встрепенулась Лада. – Ей нужно вновь и вновь убеждаться в своей неотразимости. Ей нужно, Монахов, чтобы ты сейчас же отшвырнул все, что строил годами, и бросился к ее ногам. Она ждет именно этого…

И все же Варя оказалась права. Я солгал в этой игре. И мне одному ложь сошла с рук. А возможно, все просто устали от правды и от этих разборок. Лада же готова была принять любую ложь, лишь бы она была против Вари.

Игра, от которой остался лишь неприятный осадок, завершилась. В ней не было победителей. Каждый из нас обнажил самые неприятные (или даже – неприличные) частички своей души. Даже я, когда лукавил, именно своим враньем подписался под тем, насколько пуста и ничтожна моя жизнь. Хотя с этим я давно примирился.

Когда наступило утро, мы узнали всего лишь по часам. Стрелки которых показали именно на утро. Хотя мы по-прежнему находились в молчаливой, сырой, разваленной и угнетающей ночи. Более того, сверху мы уже не слышали никакого шума. И это означало дурной знак.

– Похоже, что реальность оказалась печальней, чем мы думали, – подвел ночные итоги Дроздов. – И мы обязаны с нею смириться. Вадька, безусловно, погиб. Поскольку он единственный знал, что мы в подвале, и нас никто и не собирался откапывать.

Неприятный холодок прошелестел по подземелью. Мы были брошены и убиты. Мы были мертвецами. И только мы на этой земле знали, что еще живы.

– А где-то наверху, где-то над нами уже утро, – заговорил белым стихом Раскрутин. – Птички щебечут, заря по полям гуляет, осенние цветы просыпаются…

Раскрутин был плохим поэтом, поэтому скромно перешел к прозе.

– А моя жена уже готовит завтрак. Интересно, что сегодня у нас? Бутерброд с ветчиной или яичница с сыром…

– Прекрати! Замолчи! – Лада ходила большими солдатскими шагами взад вперед, спотыкаясь о завалы. В темноте она напоминала худого изможденного зверя, загнанного в клетку. – Как ты можешь! Как ты смеешь! Мы в западне! И нам никогда отсюда не выбраться!

Лада резко остановилась и уткнулась лбом в холодную стену. И опять заплакала.

– Ну же, Лада, не нужно, мы что-нибудь обязательно придумаем, – попытался я утешить ее. – Вот увидишь. Так не бывает, чтобы ничего нельзя было сделать.

Лада лихорадочно, словно в полубреду, ощупывала стену. Била по ней ногами, периодически взывая о помощи.

– Ну конечно, ну как же, так не бывает… Чтобы не было выхода, – Лада в очередной раз со злостью треснула ботинком по непробиваемой стене. По сторонам с треском разлетелись кирпичные осколки и громко ударились о пол. – О, Боже! Юрка, Юрка, скорее же! Зажги фонарик!

Лада резко схватила меня за руку и приложила ее к стене, за которой я нащупал холодный металл. И тут же вспыхнул фонарный огонь в руках Юрки. И осветил часть узкого металла. Мы стали быстро отбивать кирпичи, освобождая металлическую дверь.

– Ребята! – ликовала Лада. – Мы спасены! Это дверь! Она нас выведет на волю! На свободу!

Мы столпились напротив узкой двери, на которой висел большой амбарный замок.

– Эта дверь может нас завести прямиком в ад, и, может быть, стоит подумать прежде, чем переступить ее порог! – хохотнул Юрка. – Я лично туда не спешу.

– Достал ты со своими шуточками! Уже давно никто не смеется! – грубо прервал его Дрозд, ощупывая холодную сталь замка. – Сейчас важно найти ключи.

– Если они существуют в природе, – скептически заметил я.

– Если существует замок, обязательно должен быть и ключ к нему. Это простая истина, Монах.

– Да, но вполне возможно, что даже Вадик не знал об этом запасном выходе, – поддержала меня Варя. – Судя по виду, ему лет двести. Вполне возможно, что и золотой ключик остался в далеком прошлом.

– Да будет все так усложнять, мужики! – Раскрутин вытащил перочинный ножик из внутреннего кармана пиджака. – На фига нам вообще ключи. Этот допотопный замок дышит на ладан!

И Юрка тут же наглядно проиллюстрировал свои слова. Замок глухо щелкнул и тяжело упал наземь. А Раскрутин всей своей тушей налег на тяжелую дверь. Борьба Раскрутина и двери продолжалась недолго и завершилась победой живого человека над мертвой материей. Дверь недовольно захрипела и уступила. И мы из полутьмы, к которой уже привыкли, увидели вообще непроглядную темень. Куда нам предстояло двигаться. И мы не знали, что нас там ждет.

Юрка осветил узкий проход.

– Ну вот и все. Пожалуй, стоит рискнуть, чтобы потом с чистой совестью упиться шампанским. Учитывая, что у нас нет другого выхода, а выход только один. Вполне возможно, что этот тоннель и выведет путников на свет Божий. Хотя, не исключено, что он нас приведет в тупик. Но в любом случае боеприпасами запастись стоит.

Юрка был прав – выход оставался только один. Учитывая, что уже и дышать в подвале становилось труднее и труднее. К тому же мы по собственной глупости умудрились еще и обкурить все. Видимо, слишком оптимистично смотрели в будущее.