Нехорошее место Кунц Дин

Глава 55

– Прошу в библиотеку, – пригласил Фогарти и провел гостей в комнату, расположенную слева по коридору.

Библиотека оказалась тем самым помещением, куда занесло Бобби и Фрэнка и которое Бобби, рассказывая о своих странствиях жене, назвал кабинетом. Обстановка ее была под стать внешнему облику дома: тот же сказочный мир хоббитов, приноровленный к испанским вкусам. Наверно, как раз в такой комнате в один из долгих оксфордских вечеров и вздумалось Толкиену взять перо и бумагу и поведать миру о приключениях Фродо. Теплая уютная комната была залита ласковым светом торшера на медной ножке и настольной лампы с цветными стеклами – совсем как от Тиффани, а может, и правда от Тиффани. Потолок был разделен на глубокие квадратные ячейки, стены увешаны книжными полками, на полу расстелен пышный китайский ковер – по краям темно-зеленый с бежевым, посредине – большей частью светло-зеленый. Его оттеняла темная дверь из дубовых пластин, соединенных в шпунт. Густо блестел бесцветный лак на массивном письменном столе красного дерева, а на обитой зеленым фетром крышке стола красовался золоченый письменный прибор, отделанный костью. Чего тут только не было, даже нож для бумаги, увеличительное стекло и ножницы. Они были аккуратно разложены перед квадратной мраморной подставкой для золотой авторучки. Старинный диван с гнутыми ножками, обитый декоративной тканью, как нельзя лучше подходил к китайскому ковру. Стояло здесь и знакомое Бобби глубокое кресло. Взглянув на него, Бобби обомлел: в кресле сидел Фрэнк.

– С ним что-то неладно. – Фогарти кивнул в сторону Фрэнка. Он даже не заметил изумления гостей – видно, решил, что они явились как раз потому, что надеялись встретить тут Фрэнка.

За то время, что они не виделись (Фрэнк исчез из агентства в 17.26), клиент превратился в совершенный полутруп. Глаза ввалились еще сильнее и точно смотрели из двух глубоких ям. Темные круги вокруг глаз расплылись и словно согнали с лица все краски – кожа приобрела безжизненно-серый оттенок. По сравнению с ним прежняя бледность казалась чуть ли не признаком здоровья.

Но самое скверное – это невидящий взгляд, который Фрэнк устремил на Дакотов. И даже не на них, а сквозь них. Смотрел и не узнавал. Рот его был открыт, будто он уже давно силится заговорить, но никак не сообразит, с чего начать. Бобби встречал такое выражение у нескольких пациентов интерната Сьело-Виста – у тех, кто по умственному развитию значительно отставал от Томаса.

– Давно он у вас? – спросил Бобби и двинулся к Фрэнку.

Джулия схватила мужа за руку.

– Не подходи.

– Он появился около семи, – ответил Фогарти. Значит, после того, как Бобби вернулся в агентство, Фрэнк странствовал неизвестно где еще полтора часа.

– Торчит здесь уже три часа, – продолжал Фогарти, – а я сижу тут и ломаю голову, как с ним поступить. Задачка не из легких. Иногда на него находит что-то вроде просветления: он реагирует на голос и более или менее толково отвечает на вопросы. А то вдруг начнет тараторить без умолку, вопросы и слышать не хочет. Наверно, ему просто надо выговориться. Болтает, болтает, хоть колом огрей – не остановится. Про вас, к примеру, он мне уши прожужжал. – Фогарти нахмурился и покачал головой. – Если вам пришла охота лезть в петлю, дело ваше. Но меня увольте. Нечего меня впутывать в эту кошмарную историю.

На первый взгляд доктор Лоренс Фогарти казался этаким добрым дедушкой, который в бытность свою врачом наверняка снискал любовь и уважение всей округи за бескорыстие и преданность делу. Голубоглазый, пухлолицый, с густой седой шевелюрой – ну прямо Дед Мороз, только что не такой упитанный. Одет он был так же, как и при первой встрече с Бобби: серые брюки, белая рубашка, синий джемпер и шлепанцы.

На носу сидели бифокальные очки, поверх которых он поглядывал на гостей.

Но, присмотревшись повнимательнее, Бобби заметил, что голубые глаза вовсе не лучатся добротой, а сверлят собеседника стальным взглядом; пухлое лицо кажется чересчур уж пухлым – как у человека, который пожил всласть, ни в чем себе не отказывая. Это было лицо не доброго дедушки, а скорее безвольного сибарита. Можно себе представить, какой обаятельной улыбкой улыбался бы широкоротый Фогарти, будь он тем самым милягой-доктором, однако лицу настоящего дока Фогарти этот широкий рот придавал хищное выражение.

– Говорите, Фрэнк о нас рассказывал? – сказал Бобби. – Зато мы про вас ничего не знаем. А хотелось бы узнать.

Фогарти опять нахмурился.

– Ну и хорошо, что не знаете. Хорошо для меня. Заберите-ка его отсюда и езжайте с богом.

– Хотите сбыть его с рук? – процедила Джулия. – Тогда вам придется рассказать нам все: кто вы, какое отношение имеете к этой истории, что вам о ней известно.

Старик взглянул в глаза Джулии, потом Бобби. Гости смотрели на него в упор.

– Фрэнк не появлялся тут уже пять лет, – сообщил Фогарти. – И вдруг сегодня сваливается как снег на голову вместе с вами, мистер Дакота. Досадно, хоть плачь. Я-то уж решил, что избавился от него навсегда. А когда он появился в последний раз...

Взгляд Фрэнка не прояснялся. Он свесил голову набок, рот его по-прежнему был открыт, точно дверь комнаты, которую впопыхах не запахнул убегавший жилец.

Покосившись на Фрэнка исподлобья, Фогарти заметил:

– В таком состоянии я его тоже никогда не видел. Возиться с ним – слуга покорный. Тем более сейчас, когда он окончательно умом тронулся. Ну что ж, хотите поговорить – давайте поговорим. Но после этого берите его под свое крылышко, а мое дело сторона.

Фогарти обошел письменный стол и опустился в кресло, обитое темно-бордовой кожей (точно такая же обивка была у кресла, в котором сидел Фрэнк).

Не дождавшись, когда же хозяин предложит им присесть, Бобби сам направился к дивану. Но Джулия опередила его и плюхнулась на диван поближе к Фрэнку. Она посмотрела на мужа так, словно хотела сказать:

"Поумерь свои благие порывы. Стоит Фрэнку вздохнуть, застонать или пустить слюни, как ты уже тянешь руки его погладить, утешить. А если ты в тот же миг провалишься в тартарары или еще куда-нибудь? Держись-ка от него подальше”.

Фогарти снял очки в черепаховой оправе, положил на стол, крепко зажмурился и двумя пальцами потер переносицу, словно хотел прогнать головную боль или собраться с мыслями, а может, и то и другое. Затем он открыл глаза, прищурился, взглянул на гостей и начал:

– Я тот самый врач, который в феврале сорок шестого года, когда Розелль Поллард появилась на свет божий, принимал роды у ее матери. Я же принимал роды и у самой Розелль. Фрэнк, близнецы, Джеймс – или Золт, как он теперь себя называет, – все они родились при моем участии. Я лечил Фрэнка от всех детских недугов. Должно быть, поэтому он и решил, что в трудную минуту может обратиться ко мне. Нашел дурака. Что я ему – врач-добряк из телемелодрам, который ко всем лезет со своей помощью? Или заботливый дядюшка, который учит уму-разуму? Мне платили – я лечил, а прочее меня не касается. И лечил-то я только Фрэнка да его мать – девчонки и Джеймс никогда не болели. О психических отклонениях умолчу: это у них врожденное и лечению не поддается.

Голова Фрэнка все так же клонилась набок. Из правого уголка рта по подбородку тянулась тонкая серебристая струйка слюны.

– Вы, очевидно, знаете про необычные способности ее детей, – перебила Джулия.

– Узнал семь лет назад, в тот самый день, когда Фрэнк ухлопал свою мамашу. К тому времени я уже вышел на пенсию, но Фрэнк по старой памяти бросился ко мне. Наболтал много лишнего, втравил меня в историю. Ему, видите ли, понадобилась моя помощь. А чем мне было ему помочь? Чем тут вообще поможешь? Я не имею привычки совать нос в чужие дела.

– Но откуда у них взялись эти способности? – допытывалась Джулия. – У вас есть какие-нибудь догадки, предположения?

Фогарти залился желчным, недобрым смехом. Если бы Бобби не раскусил старика через две минуты после знакомства, сейчас этот смех раскрыл бы ему глаза.

– Предположения имеются, будьте спокойны. И мне есть чем их подкрепить. Могу такого о Поллардах порассказать, что не обрадуетесь. Это, конечно, не моего ума дело, но тут заварилась такая каша, что нет-нет да и задумаешься. И немудрено. История приключилась скверная, дикая, но занятная. Так вот, что касается предположений, по-моему, всему виной отец Розелль. Вообще-то ее отцом считали заезжего прощелыгу, но меня не проведешь. Ее настоящий отец – брат ее матери Ярнелл Поллард. Розелль – плод насилия и кровосмешения.

Должно быть, Бобби и Джулия изменились в лице, потому что, заметив, как они приняли это известие, Фогарти снова разразился презрительным лающим смехом – Это еще что! Главное впереди, – заверил старый врач.

* * *

Бесхвостая кошка по прозвищу Зита, затаившись в кустах азалий, караулила входную дверь.

Вторая кошка, черная как полночь (на то ей и прозвище – Ночнянка), вскочила на подоконник, какие у старинных испанских домов пристроены снаружи. – Потом перепрыгнула на другой. Вот она, комната, куда старик увел гостей. Ночнянка ткнулась носом в стекло. Изнутри окно закрывали жалюзи, однако сейчас широкие планки сомкнуты не очень плотно: если поднять или пригнуть голову, кое-что видно.

Заслышав имя Фрэнка, кошка замерла – потому что в спальне дома на Пасифик-Хилл-роуд в эту минуту замерла Лилли.

Старик действительно тут, в комнате с книгами. А вон и его гости. Когда все расселись, Ночнянка пригнулась и заглянула в другую щель, пониже. Ну и ну. Мало того, что разговор крутится вокруг Фрэнка, он и сам находится в комнате. Кресло, в котором он сидел, стояло под углом к окну. Из-за высокой спинки виднелась часть лица, а на широком подлокотнике, обитом бордовой кожей, безвольно покоилась его рука.

* * *

Док Фогарти склонился над столом и, кисло улыбаясь, продолжал рассказ. Сейчас он больше всего напоминал тролля, который ждал-ждал, когда близ его берлоги под мостом заплутают беспечные ребятишки, а не дождавшись, сам отправился на поиски человечинки.

Бобби одернул свое шальное воображение. Предвзятость по отношению к Фогарти помешает разобраться, можно ли верить его словам, и оценить, насколько важны эти сведения. Для них с Джулией это вопрос жизни и смерти.

– Дом, в котором проживает эта семейка, построили в тридцатые годы Дитер и Элизабет Полларды. Дитер прежде работал в Голливуде, снимал третьесортные вестерны и тому подобную муру. На этом он сколотил кое-какой капитал. Не бог весть какое богатство, но благодаря этим деньгам он смог бросить кино, уехать из ненавистного Лос-Анджелеса и поселиться тут. На новом месте он приобрел несколько небольших предприятий и жил безбедно до конца своих дней. Так вот, Полларды переехали сюда в тридцать восьмом году, в ту пору у них уже было двое детей: пятнадцатилетний Ярнелл и шестилетняя Синтия. В сорок пятом Дитер и Элизабет разбились в автомобильной катастрофе – грузовик вез капусту из долины Санта-Инес, и водитель спьяну налетел прямо на них. Представляете номер? Так Ярнелл в двадцать два года стал главой семьи и официальным опекуном тринадцатилетней сестры.

– И он, говорите.., насильно ею овладел? – спросила Джулия.

Фогарти кивнул.

– Я в этом не сомневаюсь. Потому что на следующий год Синтия очень изменилась. Ходит как в воду опущенная, хнычет. Соседи решили, что это из-за смерти родителей, но мне сдается, что дело тут в Ярнелле, который затащил ее в постель. Не только из-за того, что молодая кровь играла, хотя парня можно понять: девочка была загляденье. Более важная причина состоит в том, что роль хозяина пришлась парню по душе: он обожал власть. А люди его склада ценят только одну власть – абсолютную, когда все вокруг им подчиняются.

"Парня можно понять...” Бобби ужаснулся. Да этот Фогарти просто нравственный урод!

Доктор заметил, что гости посматривают на него с отвращением, но как ни в чем не бывало продолжал:

– Ярнелл был своевольный шалопай, и родители от него чуть не плакали. Сильнее всего их огорчало его пристрастие к наркотикам. Он сделался наркоманом, когда большинство и слова-то этого не знало. Об ЛСД тогда понятия не имели. И все-таки кое-что из этой дряни уже тогда было в ходу: пейот, мескалин, всевозможные галлюциногены, которые получают из некоторых разновидностей кактусов, грибов и других растений. Ярнелл баловался галлюциногенами с пятнадцати лет. Его научил дружок, киноактер, который снимался в фильмах его отца в характерных ролях. Я так подробно рассказываю, потому что, как мне кажется, это и есть ответ на ту загадку, которую вы пытаетесь разгадать.

– Разгадка в том, что Ярнелл был наркоманом? – спросила Джулия.

– Не только. Еще в том, что Синтия зачала от родного брата. Действительно, из-за постоянного употребления наркотиков у Ярнелла к двадцати годам определенно появились какие-то генетические нарушения, в этом ничего удивительного. Но вот сами нарушения оказались просто удивительными. Прибавьте еще, что он сошелся с родной сестрой. Комбинации генов при таких союзах крайне ограничены. Можно себе представить, каких монстров способна наплодить такая парочка.

Фрэнк тихо застонал и вздохнул.

Все повернулись к нему. Фрэнк по-прежнему не шевелился. Он часто заморгал, но взгляд оставался остекленевшим, ниточка слюны свисала с подбородка.

Надо бы взять салфетку и вытереть ему лицо, но Бобби сдержался – в основном из-за Джулии.

– Через год после смерти родителей Ярнелл и Синтия обратились ко мне. Синтия была беременна. Ее, дескать, изнасиловал какой-то батрак не из местных. Что-то меня в этой истории насторожило. Посмотрел я, как они друг с другом держатся, и понял, в чем тут штука. Синтия все старалась скрыть беременность: носила широкие платья, а в последние месяцы и вовсе не выходила из дома. Я прямо диву давался: неужели они думают, что у нее все само пройдет? Когда она пришла ко мне, об аборте не могло быть и речи. Какой, к черту, аборт, если она уже на сносях?

Бобби слушал, и ему казалось, что по библиотеке разливается тлетворный дух. Воздух становился вязким и затхлым, словно пропитался кислым запахом пота.

– Ярнелл уверял, что хочет-де уберечь сестру от косых взглядов. Он пообещал мне приличный куш, если я приму роды не в больнице, а у себя на дому. Это было рискованно: в случае осложнений дело добром бы не кончилось. А мне в то время как раз понадобились деньги. Ну, думаю, если что не так, то ведь и концы в воду спрятать недолго. За ассистенткой дело не стало: работала у меня медсестра, Нормой звали, на нее в таких деликатных обстоятельствах можно было положиться.

"Теплая компания, – подумал Бобби. – Сам – циничный выродок в белом халате и медсестру подобрал себе под стать. Им бы работать врачами в Дахау или Освенциме, вот где пришлись бы ко двору”.

Джулия сжала колено Бобби, словно хотела удостовериться, что безумный врач, которого она слушает, – это не сон.

– Видели бы вы, какое дитятко сварганила эта девчонка! Как и следовало ожидать – хоть сейчас в кунсткамеру.

– Минуточку, – остановила доктора Джулия. – Вы только что сказали, что от этой связи родилась Розелль, мать Фрэнка.

– Совершенно верно, – кивнул Фогарти. – И она оказалась таким занятным монстром, что любой ярмарочный балаган отдал бы целое состояние за право ее показывать. Правда, полиция за такой показ по головке бы не погладила. – Фогарти сделал паузу, наслаждаясь напряженным вниманием слушателей. – Розелль была гермафродитом.

Бобби не сразу сообразил, что это значит. Потом уточнил:

– Вы хотите сказать, она была двуполая?

– Вот именно. – Фогарти сорвался с места и начал расхаживать по комнате. Разговор его неожиданно раззадорил. – Гермафродитизм – крайне редкое врожденное нарушение. Не каждому акушеру выпадает такая удача – принимать роды у матери гермафродита. Бывает траверсивный гермафродитизм – это когда наружные половые органы сформированы по признаку одного пола, а половые железы – по типу другого. Есть еще латеральный гермафродитизм – ну и прочие разновидности. Но Розелль... Розелль относилась к уникальнейшему виду гермафродитов. Она обладала одновременно и мужскими, и женскими наружными органами. – Фогарти схватил с полки толстый медицинский справочник и протянул Джулии. – Посмотрите, там на странице сто сорок шесть есть фотографии. Это как раз тот случай, о котором я рассказываю.

Джулия так поспешно передала справочник мужу, будто это не книга, а змея.

Бобби отложил справочник, даже не заглянув. Обойдется без фотографий: воображением его бог не обидел.

Он чувствовал, как холодеют руки и ноги: наверно, кровь отхлынула к голове, а то она буквально идет кругом. Бобби старался отогнать все мысли, которые вызывал у него рассказ Фогарти. Какая мерзость! И хуже всего, что, судя по странной улыбке врача, это еще цветочки – ягодки будут потом.

Фогарти все так же мерил комнату шагами.

– Влагалище, – продолжал он, – располагалось там, где ему и положено, а мужской орган был несколько смещен. Мочеиспускание происходило через мужской член, благодаря же влагалищу Розелль была способна к нормальному деторождению.

– Картина уже ясна, – не выдержала Джулия. – Технические подробности можно опустить.

Фогарти подошел к супругам и оглядел их озорными сияющими глазами, точно рассказывал пикантный случай из медицинской практики, которым не год и не два развлекал собеседников на званых обедах.

– Э, нет. Вы должны до конца понять, что она собой представляла, иначе вам и дальнейшее будет непонятно.

* * *

Хотя сознание Лилли пребывало и в теле сестры, и в телах кошек, и в теле совы, притаившейся на крыше веранды дома Фогарти, Лилли не пропускала ни слова из того, что слышала сидевшая на подоконнике Ночнянка. А слышала она все: оконное стекло чуткому кошачьему уху не помеха. Рассказ Фогарти Лилли заворожил.

Несмотря на то, что незримое присутствие Розелль в старом доме ощущалось повсюду, Лилли редко вспоминала мать. Люди вообще ее не занимали. Исключение составляла она сама да ее сестра. Ну разве еще Золт и Фрэнк. А прочие – что ей за дело до прочих? Дикие животные – вот это да. В их телах и проживала она свою подлинную жизнь. Чувствуют они проще и обостреннее, чем люди, нехитрым удовольствиям могут предаваться на каждом шагу, и при этом – никаких тебе угрызений совести. Лилли толком И не знала свою мать и особой привязанности к ней не испытывала.

Даже если бы Розелль вздумала проявить благосклонность к кому-нибудь, кроме Золта, Лилли все равно дичилась бы матери.

Рассказ Фогарти захватил ее не потому, что она услышала много нового (хотя эта история действительно была ей в новинку), но потому, что эти обстоятельства, предрешившие судьбу Розелль, во многом повлияли и на ее собственную жизнь. Пусть ее сознанию подвластны тела и души несметного множества животных, пусть она воспринимает мир так, как воспринимают они, – все равно никого на свете она так не любила, как себя самое. Дни и ночи напролет она охорашивалась и холила себя, словно какой-нибудь зверек, и не считалась ни с чем, кроме собственных желаний и прихотей. Интересовало ее лишь то, что сулило ей выгоду и удовольствия или могло сказаться на ее благополучии в будущем.

Сейчас у нее промелькнула смутная мысль: неплохо бы разыскать брата и предупредить, что Фрэнк всего в двух милях от дома. Судя по звонкому переливу ветра, Золт уже вернулся.

* * *

Фогарти вновь подошел к своему креслу, но не сел, а стал прохаживаться вдоль книжных полок. Рассказывая, он постукивал пальцем по корешкам книг.

Джулия слушала, как Полларды старательно обрекали себя на вырождение, а думала о Томасе. Родители вели правильную здоровую жизнь, но сына все-таки поразила неизлечимая болезнь. Судьба одинаково жестока и к беспутным, и к благоразумным.

– Я было решил, что, когда Ярнелл увидит этот изъян, он убьет ребенка и выбросит на свалку или сдаст в приют. Куда там. Синтия ни за что не хотела расставаться с маленькой. Говорит, хоть и увечная, а все-таки родное дитя. Она назвала девочку Розелль в честь покойной бабки. Я подозреваю, что она оставила ребенка назло Ярнеллу – чтобы каждый день смотрел на этого монстра и вспоминал, как обошелся с сестрой.

– Разве нельзя устранить признаки одного пола хирургическим путем? – спросил Бобби.

– Сейчас – запросто, а в те годы – сомневаюсь. Фогарти остановился у стола и вынул из ящика бутылку виски и стакан. Налил себе немного и закрыл бутылку. Гостям не предложил. Так даже лучше, все равно ни есть, ни пить в этом доме Джулия бы не смогла: хоть кругом и отменная чистота, но ее одолела брезгливость.

Фогарти отхлебнул теплого неразбавленного виски и продолжил:

– И потом, что толку в операции? Устранишь признаки одного пола, а ребенок подрастет, и во внешности и поведении проявятся черты как раз того пола, которого его лишили. Конечно, вторичные половые признаки можно распознать и в раннем возрасте, но и тут легко ошибиться. А в сорок шестом решить эту задачу было еще труднее. Наконец, Синтия не согласилась бы на операцию. Я же говорю: она, как видно, хотела, чтобы изъян дочки стал брату вечным укором.

– Но вы-то могли вмешаться, – не отставал Бобби. – Оповестили бы органы здравоохранения, что ли.

– Вот еще! С какой стати? А, вы считаете, мне следовало позаботиться о психическом здоровье девочки? Боже, какая наивность. – Фогарти сделал еще глоток. – Мое дело маленькое: принял роды, обещал помалкивать, получил за это кругленькую сумму – чего же еще? А родители забрали Розелль домой и свалили все на приезжего.

– Этот ребенок... Розелль.., она была вполне здорова? – вмешалась Джулия.

– Вполне. Если не считать врожденного дефекта, здоровье у нее было лошадиное. И умственно и физически она развивалась нормально, не хуже любого ребенка, и очень скоро стало ясно, что внешне она будет выглядеть как женщина. Само собой, не красавица, для манекенщицы фигурой не вышла – колода колодой. И ноги чересчур крупные, но с мужчиной не спутаешь.

Взгляд Фрэнка оставался невидящим и безучастным, но левая щека пару раз судорожно дернулась.

От виски доктор несколько размяк. Он уселся за стол, навалился на него грудью и двумя руками взялся за стакан.

– В пятьдесят девятом году, когда Розелль исполнилось тринадцать лет, Синтия умерла. Вернее, покончила с собой. Застрелилась. А через семь месяцев после смерти сестры Ярнелл явился ко мне со своей дочкой. То бишь с Розелль: он по-прежнему уверял, что она ему не дочь, а племянница. Словом, девчонка была в интересном положении. И это в четырнадцать лет – столько же было и Синтии, когда она ее родила.

– О господи! – ахнул Бобби.

Кошмарным событиям не видно конца. Они сменяли друг друга с такой быстротой, что Джулия была готова схватить бутылку и хлебнуть прямо из горлышка. Плевать, что это виски доктора Фогарти.

Фогарти сиял от удовольствия. Он сделал еще глоток и выждал паузу, чтобы гости пришли в себя.

– Ярнелл изнасиловал дочь, которую зачала от него сестра? – пробормотала Джулия.

Фогарти помолчал еще немного, наслаждаясь произведенным эффектом, и ответил:

– Нет-нет, Ярнелла от одного ее вида бросало в дрожь. Он бы ее и пальцем не тронул, за это я ручаюсь. Розелль призналась мне, в чем тут дело, и я ей верю. – Доктор опять приложился к стакану. – А дело в том, что после рождения дочери Синтия сделалась весьма набожна и пронесла эту набожность через всю жизнь. Она и Розелль воспитала в том же духе. Девочка знала Библию от корки до корки. И вот, сидя у меня в кабинете, Розелль рассказала, что давно решила стать матерью. Господь, мол, отметил ее своим перстом – это она о гермафродитизме, хороша отметина! – и она вознамерилась стать Его непорочным орудием, дабы произвести на свет благословенное потомство. С этой целью она собирала семя, исторгаемое ее мужским членом, и вносила в свой женский орган.

Бобби взвился, словно его подбросила диванная пружина, и схватил со стола бутылку.

– Еще стаканчик не найдется?

Фогарти указал на дверцу бара в углу – Джулия только что его заметила. В баре Бобби обнаружил несколько стаканов и изрядный запас виски. Видно, врач держал бутылку в столе только для того, чтобы не бегать через всю комнату каждый раз, как захочется выпить. Бобби налил два полных стакана и дал один жене.

– Я уже догадалась, что Розелль не была бесплодна, – сказала Джулия. – Раз у нее были дети, то в этом сомневаться не приходится. Но мне почему-то казалось, что мужской орган у нее не действовал.

– Она была способна к деторождению и в мужской, и в женской ипостаси. Так сказать, сойтись сама с собой в полном смысле слова она не могла, вот и прибегла к искусственному самоосеменению.

Когда нынче в агентстве, описывая путешествия с Фрэнком, Бобби сравнил их с космическим бобслеем, Джулия никак не могла взять в толк, чего он, собственно, так испугался. Теперь она, кажется, начинала понимать это ощущение. Чудовищная неразбериха в родственных отношениях Поллардов, зыбкая неопределенность пола – от всего этого ее пробрал озноб. А природа-то, видно, куда злонравнее, чем представлялось Джулии, и вовсе не чужда брожению хаоса.

– Ярнелл настаивал на аборте. Аборты тогда были делом прибыльным, потому что закон их запрещал и операции приходилось проводить втайне. Только вот незадача: оказалось, что девочка забеременела семь месяцев назад и так же, как в свое время мать, скрывала беременность от Ярнелла. Какой уж тут аборт на восьмом месяце – она бы умерла от кровотечения. Да я бы все равно отказался. Своими руками все загубить? Ни за какие коврижки! Вы только вообразите, как прихотливо смешалась в будущем ребенке кровь ближайших родственников. Отпрыск гермафродита, рожденного от связи брата с сестрой, и оплодотворивший самого себя! Мать ребенка одновременно приходится ему и отцом, бабка – двоюродной бабкой, дед – двоюродным дедом. У всех родственников – сходный генотип, причем генотип, на котором сказалось пристрастие Ярнелла к галлюциногенам. Какими дефектами чревата такая наследственность, было еще неизвестно, однако в том, что ребеночек будет знатным уродом, я не сомневался и ни за что не хотел упустить возможность увидеть его собственными глазами.

Джулия сделала большой глоток виски. Горло ей обожгло, во рту остался противный вкус. Но делать нечего. Без спиртного она не выдержит.

– Я ведь стал врачом, потому что врачи хорошо зарабатывают, – откровенничал Фогарти. – Со временем я сообразил, что, если махнуть рукой на запрет и заняться абортами, можно заработать и того больше. Я и подался по этой части. Бояться мне было нечего: дело свое я знал. А если кто-нибудь из местного начальства грозил поднять шум, тоже не страшно: дашь на лапу – и отвяжутся. Деньги потекли рекой. Теперь мне уже незачем было целыми днями принимать больных. Деньги, досуг, развлечения – всего вдоволь. Я и помыслить не мог, что мне подвернется такой интересный, с медицинской точки зрения, такой забавный случай, как эта семейка.

Если Джулия не пришибла старика на месте, то вовсе не из уважения к его сединам. Просто она хотела дослушать историю до конца, чтобы не упустить что-нибудь существенное.

– Но, увы, первенец Розелль обманул мои ожидания. Ребенок родился здоровеньким и, судя по всему, совершенно нормальным. А произошло это в шестидесятом году. Назвали младенца Фрэнк.

Сидящий в кресле Фрэнк что-то пробормотал себе под нос.

* * *

Слушая дока Фогарти чутким слухом Ночнянки, Лилли села и спустила голые ноги с кровати. Покой уютно устроившихся кошек был нарушен, обиженно заворчала Вербена: она не довольствовалась тем, что ее с сестрой объединяют одни и те же мысли, ей хотелось, чтобы и тела их никогда не разлучались. В спальне было темно, хоть глаз выколи. Лилли призвала на помощь зрение кошек, которые вились у ее ног, и направилась к двери.

Тут она вспомнила, что не одета, и вернулась к кровати натянуть трусики и майку.

Золт может злиться сколько его душе угодно – Лилли его гнев не страшил. Она вообще не боялась брата. Напротив, она только и думала, как бы довести его до бешенства и вовлечь в смертоносную игру: охотник и дичь, ястреб и мышь, брат и сестра. Золт – единственный из всех диких тварей, в чей мозг не удавалось вторгнуться ее сознанию: он хоть и дикий, а человек, люди же ее могуществу неподвластны. Есть лишь один способ соединиться с ним – влиться в него собственной кровью, хлынувшей из разодранного горла. И для него нет иного способа соединиться с сестрой, кроме как вонзить зубы в ее плоть.

В другое время Лилли нарочно ввалилась бы к брату нагишом в надежде на то, что, не стерпев ее бесстыдства, он явит свою кровожадную натуру. Но сегодня не до исполнения заветной мечты: Лилли еще не расквиталась с Фрэнком за убийство своей бедной киски Саманты. И вот ее час настал: Фрэнк в двух шагах отсюда.

Лилли оделась, выбралась из комнаты и побрела по темному коридору, ни на минуту не теряя связь с Ночнянкой, Зитой и прочими четверолапыми и пернатыми помощниками. У дверей комнаты, в которой после смерти матери поселился Золт, она остановилась. Под дверью сияла узкая полоска света.

– Золт, – окликнула она брата. – Золт, ты здесь?

* * *

Точно отсвет прошлых войн или предвестие грядущей губительной войны, черное небо рассекла яркая молния, и ночь сотряслась от оглушительного удара грома. В окнах задрожали стекла. Почти полтора часа назад, когда Бобби и Джулия уезжали из мотеля, они слышали далекие раскаты грома. Теперь неспешная гроза наконец до них добралась. Пока это лишь пристрелка, дождь еще не хлынул, но и этот зловещий фейерверк за окном как нельзя лучше подходил к рассказу доктора.

Фогарти извлек из вместительного ящика вторую бутылку и плеснул себе еще виски.

– Словом, Фрэнк меня разочаровал. Самый обычный младенец. Тоска, да и только. Но два года спустя девчонка опять забеременела. Тут уж она меня ублажила так ублажила, не то что с Фрэнком. Она снова разрешилась мальчиком и назвала его Джеймс. Это были вторые, по ее выражению, “непорочные” роды. Ее ничуть не смущало, что младенец оказался таким же чудищем, как и она сама. Она посчитала его уродство знаком того, что он также обрел благодать пред Богом и ему не грозит гнусное плотское вожделение. Тогда-то я и догадался, что у нее котелок не в порядке.

"Глушить виски после почти что бессонной ночи – не дело. Как бы не окосеть, – думал Бобби. – Мне сейчас нужна ясная голова”. Однако чутье нашептывало ему, что он может пить сколько влезет: спиртное все равно не подействует – по крайней мере в нынешних обстоятельствах. Отхлебнув еще, Бобби поинтересовался:

– Как прикажете вас понимать? Неужели этот битюг – тоже гермафродит?

– Нет, не гермафродит, а еще почище.

* * *

Золт открыл дверь.

– Чего тебе?

– Он сейчас здесь, в городе, – сказала Лилли. Глаза Золта сузились.

– Ты про Фрэнка?

– Да.

* * *

– Еще почище, – тупо повторил Бобби. Он поднялся с дивана и поставил стакан на стол.

Стакан был почти полон, но Бобби вдруг почувствовал, что тут и виски не поможет успокоиться.

Должно быть, Джулия тоже это поняла и отставила свой стакан в сторону.

– Джеймс – или Золт – родился не с двумя яичками, а с четырьмя, но без полового члена. В период внутриутробного развития яички у плода расположены в брюшной полости и лишь позднее опускаются в мошонку. Но у Золта опущение не произошло, да и не могло произойти: у него и мошонки-то не было. Кроме того, опущению препятствовал какой-то костный нарост. Поэтому все четыре яичка так и остались в брюшной полости. Однако никакого нарушения функций у них, по-видимому, не наблюдается, и они благополучно вырабатывают огромное количество тестостерона, который влияет на развитие мускулатуры. Этим отчасти объясняется его мощное сложение.

– Выходит, к половой жизни он не способен, – заключил Бобби.

– Судите сами: яички не опущены, полового органа нет. Сдается мне, что целомудреннее его в целом свете не найти.

Бобби уже ненавидел хохоток старика лютой ненавистью.

– Две пары половых желез! – ужаснулся он. – Это же сколько они выделяют тестостерона? Надо полагать, от него не только мускулатура развивается, а?

Фогарти кивнул.

– Выражаясь языком медицинских журналов, избыток тестостерона оказывает воздействие – иногда радикальное – на функции головного мозга и вызывает у больного повышенную агрессивность, вследствие чего он начинает представлять опасность для общества. Проще говоря, парня так и распирает от собственной сексуальной мощи, а дать ей выход он не в состоянии, поэтому избавляется от нее необычными способами, чаще всего – совершая зверские преступления. Такое чудовище, как этот тип, киношникам и во сне не снилось.

* * *

Сову Лилли отпустила, однако Ночнянка и Зита все еще повиновались ее воле. Несмотря на приближение грозы, кошки ни на шаг не отходили от дома Фогарти. Грома и молний они не боялись – Лилли отгоняла от них этот страх. Стоя у двери в комнату Золта, она слушала, как Фогарти рассказывает Дакотам об изъяне ее брата. Она давно знала про изъян – по словам матери, это знак того, что из всех четырех детей Золт отмечен особой милостью Божьей. Догадывалась Лилли и о связи между этим изъяном и лютым нравом Золта, из-за которого брат стал для нее таким желанным.

Вот и сейчас, глядя на него, она хотела погладить его крепкие руки, ощутить под пальцами литые мускулы – но все-таки удержалась.

– Фрэнк дома у Фогарти. Золт удивился:

– Мать говорила, Фогарти – орудие Божье. Это же он все четыре раза принимал непорочные роды. С чего бы он вдруг приютил Фрэнка? Ведь Фрэнк на стороне темных сил.

– И все-таки он у Фогарти. А с ним – какая-то парочка. Его зовут Бобби, а ее Джулия.

– Дакоты, – прошипел Золт.

– Он у Фогарти, Золт. Надо рассчитаться с ним за Саманту. Убей его и принеси сюда, а мы скормим его труп кошечкам. Он их ненавидел, так пусть теперь войдет в них и остается там на веки вечные. Небось не обрадуется.

* * *

Слушая доктора, вспыльчивая по натуре Джулия сидела как на иголках. За окном ярились молнии, негодующе грохотал гром, но Джулия крепилась и постоянно напоминала себе о необходимости держаться дипломатично. И все же она не выдержала:

– Следовательно, вы уже давно знаете, что Золт совершает зверские убийства, и даже не подумали предупредить людей об угрозе?

– С какой это радости?

– Вы что – не имеете представления об ответственности перед обществом?

– Красивое выражение, но смысла в нем ни на грош.

– Негодяй безжалостно уничтожил столько людей, и вы спокойно позволили ему...

– Людей безжалостно уничтожают испокон веков и будут уничтожать без конца. История человечества – это цепь безжалостных убийств. Гитлер уничтожил миллионы, Сталин – и того больше. А Мао Цзэдун всех переплюнул. Сейчас-то они слывут извергами, но разве мало у них было почитателей в свое время? Нынче тоже нет-нет да и услышишь: “У Гитлера и Сталина не было другого выхода, Мао просто поддерживал общественный порядок, боролся с хулиганьем”. Уму непостижимо, сколько людей восхищается убийцами, которые действуют в открытую и выдают свои кровожадные инстинкты за благородное стремление установить всеобщее братство, осуществить политические реформы, покончить с несправедливостью или – да-да! – исполнить свой долг перед обществом. Мы попросту мясо – и больше ничего. В глубине души все мы это понимаем и втайне боготворим тех, у кого хватает смелости обходиться с нами должным образом – на манер мясника.

Теперь Джулия убедилась, что перед ней закоренелый человеконенавистник. Совесть для него – пустой звук, любить он не умеет, сострадать не способен. Такие встречаются не только среди уличных подонков или дошлых компьютерных жуликов вроде Тома Расмуссена, по милости которого Бобби на той неделе чуть не отправился на тот свет. Кое-кто выбивается в доктора, адвокаты, телевизионные проповедники, политики. Спорить с такими бесполезно: все человеческие чувства им чужды.

– Зачем мне, спрашивается, изобличать Золта Полларда? Мне он не страшен – мать его величала меня орудием Божьим и велела своему выводку относиться ко мне с почтением. Грешки Поллардов – не мое дело. Знаете, после убийства матери Золт боялся, что к ним набьется полон дом полиции, и распустил слухи, будто мать переехала и живет на побережье под Сан-Диего. Едва ли соседи поверили, что полоумную кикимору в один прекрасный день потянуло встряхнуться и она теперь с утра до ночи валяется на пляже. Но все промолчали – поняли, что это не их дело. Вот и я того же мнения. Злодейства Золта перед всеми страданиями человечества – капля в море. По крайней мере, преступник с такой необычной психикой и физиологией способен на более колоритные злодейства, чем большинство. Но есть и еще одна причина. Когда Золту было восемь лет, Розелль как-то пришла поблагодарить меня за то, что я помог появиться на свет ее детишкам и сохранил тайну их рождения, вследствие чего Сатана не проведал, что эти благословенные чада пришли в мир. Да-да, именно так она и выразилась. А в знак признательности притащила мне полный чемодан денег – столько, что хоть сейчас бросай работу и уходи на покой. Я удивился: откуда такое богатство? Ведь от состояния, которое нажили в тридцатые годы Дитер и Элизабет, остались жалкие крохи. И Розелль мне кое-что рассказала о талантах Золта. Так, в общих чертах. Но из ее слов стало ясно, что нужда ей не грозит. Тогда-то я и понял, что у дурной наследственности есть и свои недурные стороны.

Фогарти поднял стакан и провозгласил: