По ту сторону преступления и наказания. Попытки одоленного одолеть Амери Жан

В. Г. Зебальд глазами ночной птицы. О Жане Амери

Шуршание, и потрескивание, и шипение. Как обычно говаривали? Берегись, не то вспыхнешь ярким пламенем. Ярким пламенем. Пусть так моя беда сгорит и угаснет в огне.

Жан Амери. Лефё, или Разрыв

Когда в середине 1960-х годов Жан Амери после долгого молчания выступил перед немецкоязычной общественностью со своими эссе[15] об изгнании, Сопротивлении, пытке и геноциде, литераторы отнюдь не симпатичной ему новой республики уже некоторое время занимались этим комплексом тем, стараясь возместить огромный моральный дефицит, типичный для писательской продукции послевоенной эпохи примерно до 1960 года. Нелегко представить себе, какие барьеры пришлось преодолевать Амери, когда он решил вмешаться в разгорающиеся споры. Тот факт, что пережитое им перестало быть табу в публичном дискурсе, безусловно помог ему обозначить собственную позицию; но, с другой стороны, его задача усложнялась как раз потому, что в этих спорах, все же знаменовавших шаг вперед по сравнению с поразительным индифферентизмом 1950-х, звучало крайне мало аутентичных голосов, а рвение, с каким литература теперь претендовала на «Освенцим» как на свою территорию, в иных аспектах было не менее отвратительно, чем предшествующий отказ затрагивать эту ужасную тему. С удивительной ловкостью кое-кто сколачивал моральный капитал, нападая на коллективную амнезию, которую, кстати, поощряла и литература, и это обстоятельство опять-таки без труда ставило человека вроде Жана Амери, действительно пережившего все кошмары, в неблагоприятное положение, вновь делало его другим в противоположность всем тем, кто вслед за великим инквизитором Хоххутом нес на продажу свою толику обвинений, причем обращение к уходящей в историю чудовищной главе недавнего прошлого никоим образом не умаляло качества их собственной жизни. В самом деле, лишь немногим авторам, например Петеру Вайсу, удалось найти подобающую данному предмету строгость языка и сделать из литературного дознания о геноциде нечто большее, чем обязательное упражнение, пестрящее невольными погрешностями. Эта аргументация не предназначена с ходу перечеркивать появившиеся в 1960-х годах комментарии к окончательному решению, в которых приглаженно-обобщенные драматические и лирические приемы нередко препятствуют точности понимания ужасных событий, ведь, невзирая на все свои этические и эстетические изъяны, данные комментарии образуют первую фазу продолжающегося поныне процесса, приведшего меж тем к много более обоснованным и дифференцированным выводам, – процесса отыскания справедливости посредством писательства.

В этом плане работам Амери изначально принадлежало совершенно особое место, и не случайно, поскольку реалии геноцида уяснились ему не просто в ходе их историографической и юридической проработки, а поскольку он в самом что ни на есть буквальном смысле уже два с половиной десятилетия был оккупирован разрушением, причиненным ему и таким, как он. Абстрактного разговора о жертвах национал-социализма, слишком уж легко признававшего его чудовищную вину, в штудиях Амери о его личном прошлом и настоящем не найдешь, они представляют собой глубочайший анализ непоправимого состояния жертв, только исходя из которого возможно с известной точностью экстраполировать истинную правду террора. Психическое и социальное самоощущение жертвы обусловливает невозможность компенсировать случившееся с нею. В ней продолжает действовать история, в первую очередь принцип, ее составлявший, – принцип грубого физического насилия. Ставший жертвой остается жертвой навсегда. «Двадцать два года спустя, – пишет Амери, – я все еще раскачиваюсь на вывернутых руках над полом»[16]. Аффективный эквивалент этого состояния, от которого, несмотря на все судебные решения и компенсации, избавиться невозможно, есть немота, что Амери, пожалуй, знал. И то, что в сложившейся ситуации, когда потомки-последыши фашистского режима, сами пострадавшие разве что косвенно, узурпировали дело жертв, он попытался нарушить навязанное террором молчание, придает его работе особенную ценность, выделяющую ее из литературной суеты, которая ее окружала и вызов которой он принял. Вклад Амери в дискуссию был, конечно, отнюдь не примирителен. Он настойчиво указывает, что преследование и истребление уже во многом ассимилированного меньшинства, подготовленное и осуществленное в германском рейхе, именно в своей «совокупной внутренней логике и треклятой рациональности является единичным и необратимым» и в конечном счете важно не столько обрисовать убедительную этиологию террора, сколько наконец осмыслить, каково это – быть предназначенным в жертву, отверженным, гонимым и в итоге убитым.

Обозревая эссеистику, созданную Жаном Амери за четырнадцать лет с 1964 года и вплоть до кончины, отмечаешь как почти исключительно автобиографический подход, так и относительно незначительное для подобной диспозиции нарративное содержание отдельных работ. Тенденция к рефлексии, стержневая в работах Амери, была, несомненно, задана формой, которую он выбрал; однако, с другой стороны, здесь заявляет о себе и неопровержимая потребность показать ход и исход собственной жизни, потребность, которая из робости и страха перед случившимся и еще предстоящим нередко удовлетворялась затем лишь условно или весьма сдержанно. О своем происхождении, детстве и юности Амери сообщает скудные сведения, как и о подробностях работы в Сопротивлении или выживания в Освенциме. Кажется, будто любая крупица воспоминаний для него крайне болезненна, будто он вынужден немедля переводить все в рефлексию, чтобы сделать мало-мальски выносимым. Сложность, заключающаяся в том, что воспоминание – не только о мгновениях кошмара, но и о более-менее безмятежной предыстории – уже почти нестерпимо, во многом определяет душевное состояние жертв гонений. Уильям Нидерланд подчеркивал, что они, не жалея сил и большей частью безуспешно, стремятся выбросить из памяти все, что с ними произошло[17]. Не в пример пособникам террора они, по-видимому, более не располагают надежными механизмами вытеснения. Хотя у них и возникают островки амнезии, это никоим образом не равнозначно возможности забыть по-настоящему. Скорее уж обстоит так: смутное забвение сливается с постоянно повторяющимися вспышками образов, которые не вытравишь из памяти и которые по-прежнему действуют в их опустошенном прошлом как точки гипермнезии, граничащей с патологией. Мука воспоминания, наполовину призрачно-смутного, наполовину полного поныне острого смертельного страха, тоже заметна в сочинениях Амери. Детство в Ишле и Гмундене представлялось ему куда более нереальным, отдаленным и вспоминалось с куда большим трудом, чем можно объяснить обычным течением времени; и, наверно, куда ближе и неистребимее снова и снова вставали перед ним июльские дни 1943 года, когда гестаповцы пытали его в форте Бреендонк. Накопление и классификация опыта обыкновенно определяются связанными с ним состояниями возбуждения, причем это не вызывает разрыва диахронических рамок. Но для жертв гонений красная нить времени разорвана, задний и передний планы смешиваются друг с другом, логическая защищенность в бытии упраздняется. Опыт террора приводит и к сдвигу во времени, самой абстрактной из родных человеку стихий. Опорные точки суть лишь повторяющиеся с мучительной четкостью и остротой травматические сцены. Не подлежит сомнению, что в годы молчания, когда Амери, хотя и зарабатывал на жизнь пером, ничего не писал о себе, он был подвержен этому пугающему развитию. Во всяком случае, как он откровенно пишет в предисловии к «По ту сторону преступления и наказания», он не может сказать о себе, что в те годы «забыл или „вытеснил в подсознание“ двенадцать лет немецкой и моей собственной судьбы. Два десятилетия я провел в поисках не подлежащего утрате времени, только вот мне было трудно говорить об этом». Парадокс о поисках времени, не подлежащего – на беду самого автора – утрате, означает в конечном счете поиски языковой формы, в которой удастся выразить опыт, парализующий артикуляцию. Амери нашел эту форму в открытой процедуре эссеистических исследований, где израненные эмоции субъекта, доведенного до грани гибели, стали достаточно выносимы, как и суверенитет интеллекта, тоже доведенного до предела и, наперекор бесполезности, решившегося мыслить свободно. Означенное предприятие стоило ему большого напряжения сил, однако это напряжение не пропало втуне, поскольку он сумел в кратчайший – ему ли не знать! – срок до такой степени реконструировать свои воспоминания, что они сделались доступны и ему, и нам.

Повествования в каком-либо традиционном смысле из этих записок, конечно, получиться не могло, а потому он отвергает любую форму беллетризации, чреватой соблазном некоего сообщничества между пишущим и его читателями. Амери повсюду применяет стратегию сдержанности, пресекающую как сочувствие, так и жалость к себе и характерную, по мнению Нидерланда, для всех рассказов жертв гонений. Уже отчету Амери о пытке, какой его подвергли, присуща интонация, подчеркивающая скорее огромное безумие всей процедуры, нежели эмоции страдания:

Со сводчатого потолка бункера свисала переброшенная наверху через блок цепь, на нижнем конце которой был крепкий железный крюк. Меня подвели к этому сооружению. Крюк зацепили за наручники, которыми были скованы за спиной мои руки. Потом цепь со мной подтянули вверх, пока я не повис на высоте примерно метра над полом. В таком положении, точнее, висении на скованных за спиной руках можно на мышечном усилии продержаться в полусогнутой позе лишь очень короткое время. За эти считаные минуты, когда выкладываешь все силы, когда уже пот выступает на лбу и на губах и прерывается дыхание, на вопросы не ответишь. Сообщники? Адреса? Явки? – все это едва достигает сознания. Жизнь, сосредоточившись в одном ограниченном участке тела, а именно в плечевых суставах, не реагирует, потому что вся целиком и полностью расходуется на усилие. Но даже у физически крепких людей оно не может продолжаться долго. Мне лично пришлось сдаться довольно скоро. И тут затрещали-захрустели плечи – ощущение, которое мое тело не может забыть поныне.

Головки суставов выскочили из впадин. Мой собственный вес стал причиной вывиха, я упал в пустоту и теперь висел на вывихнутых, вздернутых сзади вверх и вывернутых над головой руках. Пытка, Tortur, от латинского torquere, выворачивать: какой наглядный урок этимологии!

Почти вызывающе насмешливое восклицание, каким он завершает этот написанный с особой трезвой объективностью пассаж, показывает, что бесстрастная позиция, позволяющая Амери вспоминать подобный экстремальный опыт, достигает здесь точки перелома. Амери прибегает к иронии там, где бы его голос иначе пресекся. Он знает, что оперирует на пределе коммуникативной способности языка. «Тот, кто хотел бы сообщить о своей телесной боли другим, – пишет он, – был бы вынужден причинить ее и таким образом сам превратился бы в палача». Оттого-то ему остается лишь умозрительная рефлексия по поводу полного превращения человека под пыткой в плоть, по поводу «наивысшей мыслимой степени нашей телесности». Лютую пытку и вызванное ею ощущение боли Амери описывает как приближение к смерти, к которой нет «торных логических дорог». Такова наука, из которой исходит он, человек, с тех пор несущий в себе смерть. Пытка, пишет Амери, «носит неизгладимый характер. Тот, кого пытали, остается под пыткой навсегда». Лапидарный вывод, и Амери представляет его нам, не делая ни малейших поползновений патетизировать свой случай.

Как раз эта скрупулезная сдержанность в описании перенесенных страданий дает Амери возможность занять касательно по-прежнему мрачной, как он считает, загадки гитлеровского фашизма позицию, которая не имеет места в общепринятых объяснениях этой национальной перверсии. В практике гонений и истребления произвольно выбранного врага он усматривает не прискорбную акциденцию тоталитарного режима, но – без всяких оговорок – его сущностное выражение. Ему вспоминаются «лица, сосредоточенные в своей убийственной самореализации. Они всей душой были увлечены своим делом, а называлось оно – власть, господство над душой и телом, безудержная экспансия собственного я». Выдуманный и материализованный немецким фашизмом мир был для Амери миром пытки, где человек существует лишь в силу того, «что уничтожает другого». В своих размышлениях Амери ссылается на Жоржа Батая и, занимая таким образом радикальную позицию, исключает всякий компромисс с историей. Здесь-то и заключено особое значение работы Амери, в том числе и для писательского разбирательства с немецким прошлым, которое всегда тем или иным способом выказывало известную готовность к компромиссу. Заведомых негативистов вроде Батая или Чорана в немецкой послевоенной литературе не было. Амери остался единственным, кто открыто описал непристойность психически и социально деформированного общества и позорный факт, что после этого история как ни в чем не бывало смогла почти без помех продолжать свой ход. Амери, которого настигла-таки смертельная угроза, содержавшаяся в Нюрнбергских законах, и который как уцелевший все еще ощущал в себе эту угрозу, был не в состоянии капитулировать перед новым преобразованием истории, хотя знал, что тем самым становится аутсайдером, анахронизмом. История, «се melange de banalite et l’apocalypse»[18] [19], осталась для него страхом и ужасом, навсегда. Глава «На рубежах духа», где он описал свою жизнь узника в лагере Аушвиц-Моновиц, констатирует полное бессилие перед объективным безумием истории: «Такова была история, и такова она есть. Ты угодил под ее колесо и срывал шапку при приближении палача». И чуть дальше: «Чудовищной и неодолимой громадой высился перед заключенным образ власти эсэсовского государства, реальность, которую невозможно обойти и которая поэтому в итоге казалась разумной. Каждый, какова бы ни была его духовная конституция на воле, в этом смысле становился здесь гегельянцем: эсэсовское государство выступало в стальном блеске своей тотальности как государство, где идея стала реальностью». По причине такого вынужденного отступничества Амери и впоследствии уже не доверял собственному ремеслу. «Действительно, – пишет он чуть ли не в манере еретика Бернхарда, – духовный человек всегда и всюду находился в полной зависимости от власти. Испокон веков он привычен подвергать ее духовному сомнению, критическому анализу и одновременно, в ходе того же умственного процесса, перед ней капитулировать». Писательство – так гласит итог кошмарных годов учения – занятие сомнительное, вода на мельницы. И все же, учитывая перевес объективных процессов, оставить его еще менее приемлемо, нежели продолжать, пусть и до бессмысленности.

Один из самых впечатляющих аспектов писательской позиции Амери состоит в том, что он, принадлежащий к числу тех немногих, кто знает подлинные границы сопротивляемости, доходит в противоборстве до абсурда. Rsistance, пусть и без доверия к его действенности, rsistance quand mme[20], а именно из принципиальной солидарности с жертвами и нарочито в пику всем плывущим по течению истории, – вот сущность философии Амери. Она сознательно ассоциируется с экзистенциализмом французского происхождения и ни в чем не сродни апологетическому экзистенциализму, который декларировала послевоенная немецкая культура и который Амери воспринимал как оппортунистический и пренебрежительный. Экзистенциально-философская позиция, которую Амери занял, ориентируясь на Сартра, не делала никаких уступок истории, скорее она являет собой пример необходимости упорного протеста, а как раз такой грани послевоенной немецкой литературе явно недоставало. «Если и существует общность между мной и миром, чей все еще не отмененный смертный приговор я признаю как социальную реальность, то она тонет в полемике. Не хотите слушать? Слушайте. Не хотите знать, куда ваше равнодшие способно в любую минуту снова завести вас самих и меня? Я вам скажу».

Энергию, двигавшую полемикой Амери, он черпал из неутолимого ресентимента. Большая часть его эссе посвящена оправданию этого чувства, в котором обычно усматривают заблокированную жажду реванша, причем это оправдание предполагает, что ресентимент есть неотъемлемый компонент по-настоящему критического взгляда на прошлое. Ресентимент, пишет Амери, «пригвождает каждого из нас к кресту разрушенного прошлого. Выдвигает абсурдное требование сделать необратимое обратимым, свершившееся – несвершившимся». И он держится этой абсурдности, признавая свою пристрастность и оценивая ее как свидетельство, что «моральная правда» конфликтной ситуации, в которой он находится, состоит не в готовности к примирению, но в беспрестанном обличении несправедливости. Амери более чем далек от мысли, что ему «можно компенсировать выстраданное», хотя позволяет себе выстроить умозрительное допущение, что фламандец-эсэсовец Вайс, бивший его по голове черенком лопаты, постиг моральную правду своих злодеяний в тот миг, когда он стоял перед расстрельной командой. «В этот миг он был со мной – и я уже не был один на один с черенком лопаты. Мне хотелось бы верить, что в минуту казни он так же, как я, желал повернуть время вспять, сделать случившееся неслучившимся. Когда его вели к месту казни, из супостата он вновь сделался ближним». Уже сослагательным наклонением «хотелось бы верить» Амери ставит свое допущение под сомнение, хотя его правдоподобность отвергнуть нелегко. В этом примере, где Амери проверяет свой ресентимент, речь явно идет не о моральном «очищении» эсэсовца Вайса и, стало быть, не о восстановлении чего-то вроде jus talionis, сиречь права на равное возмездие, а, как в любой строчке Амери, о попытке актуализировать не решенный до конца – в моральном смысле – конфликт между одоленными и одолевшими, который, как подчеркивает Амери, не мог заключаться «в мести, осуществляемой пропорционально перенесенным страданиям». Так же мало, как в возможность мести, Амери верит и в изначально, по его словам, спорную, имеющую разве только теологический смысл и потому нерелевантную для него идею искупления. То есть обсуждается не улаживание конфликта, а его раскрытие. Заноза ресентимента, которую Амери в своей полемике передает нам, требует признания права на ресентимент, что означает ни много ни мало как целенаправленную попытку сенсибилизировать состояние сознания народа, «уже реабилитированного временем» и желающего поставить себя на первое место. «Безудержные нравственные фантазии», каким предается Амери по ходу этих раздумий, имели бы, если б стали требованием самого немецкого народа, «невероятный вес и уже благодаря этому» воплотились бы в реальность. «Немецкая республика была бы наверстана, Гитлер отменен».

С подобными гипотезами касательно все ж таки мыслимого добровольного реформирования нации Амери выходит в сферу почти утопической для него надежды. Воображение рисует здесь страну, где и жертвы вновь смогли бы жить, реституцию утраченной родины, которая так занимала Амери. Горячую личную заинтересованность, с какой он в этом плане отстаивает свою позицию, поймет лишь тот, кто попробует осмыслить особенное значение, которое имело для этого автора его происхождение из австрийской глубинки. Форарльберг, где жили многие поколения семейства Майер[21], и Зальцкаммергут, где Амери вырос, создали качественно иную текстуру фоновых обстоятельств эмиграции и изгнания, нежели, например, Берлин или Вена. Ввиду нашей понятной неосведомленности в этих вещах нам и ныне в общем-то представляется невероятным, что вердикт Нюрнбергских законов затрагивал не только до известной степени абстрактное еврейство больших городов, но и молодого еврея из Гмундена, чей отец, тирольский императорский егерь, сложил голову на войне, человека, который, по признанию Амери, ничем не выбивался из однослойной австроцентрической картины мира и в лучшем случае «был привержен посредственной почвеннической литературе». Начатый Нюрнбергскими законами процесс унижения, лишения достоинства наверняка мучительно ранил Амери, тем более что настиг его внезапно, без подготовки. В детстве и юности ему не внушали, что гонения всегда прекращались лишь на время, он не ведал глубочайшего чувства инородности, какое ассимиляционная среда навязывала даже самому ретивому ассимилянту и о каком повествуют столь многие еврейские автобиографии. Он действительно считал, что находится у себя дома. «Теплым летним вечером, – пишет Амери в книжке «Местечки», – он бродит вместе с другом по лесам Ракса, обводит взглядом горную гряду Земмеринга, которую обессмертил Петер Альтенберг, от избытка чувств обнимает своего спутника за плечи и говорит: „Отсюда нас никто не прогонит“»[22]. Подчеркнуто иллюзорная уверенность этих строк позднее станет мерилом разочарования. Потому-то, когда в самое мрачное время некий польский еврей спрашивает: «Откуда вы таки будете?» – Амери толком не знает, как ответить. Назови он Вильну или Амстердам, его бы, пожалуй, еще поняли. Но что скажут польскому еврею, «для которого скитания и изгнание были столь же неотъемлемой частью семейной истории, как для меня – потерявшая смысл оседлость», – что скажет ему Хоэнэмс или Гмунден? Самая, казалось бы, неоспоримая территория стала куда более невозможной точкой соотнесенности, нежели любое место на чужбине. Амери помнит, как не мог представить себе, что тупость антисемитизма, с которой он конечно же сталкивался в Вене в годы до изгнания, захлестнет и его малую родину. Вот почему разрушение родины происками фашистов, о котором сожалели и Бёлль, и Ингеборг Бахман, безусловно оказало на Амери еще более драматическое воздействие. «.. все, что наполняло мое сознание, от истории моей страны, что уже не была моей, до пейзажей, воспоминание о которых я подавлял. стали для меня невыносимы с того утра 12 марта 1938 года, когда даже из окон отдаленных крестьянских дворов вывесили кроваво-красные полотнища с черным пауком на белом фоне. Я был человеком, который более не мог говорить „мы“ и оттого просто по привычке, но не чувствуя на то полного права, говорил „я“». Разрушение родины соединяется с разрушением личности. Отрыв превращается в разрыв. А новой родины нет. «Родина – это страна детства и юности. Потерявший ее останется потерянным, даже если научится не ковылять по чужбине как пьяный». Mal du pays, тоска по родине, в которой признается себе Амери, хоть и не желает иметь с этой родиной ничего общего (тут он цитирует диалектическую максиму: в трактир, откуда тебя вышвырнули, больше не пойдешь), – mal du pays, как отмечал Чоран, есть один из самых стойких симптомов нашей тоски по уверенности. «Toute nostalgie, – пишет он, – est un depassement du present. Meme sous la forme du regret, eile prend un caractere dynamique: on veut forcer le passe, agir retroactivement, protester contre Irreversible»[23] [24]. В этом плане тоска Амери по родине вполне согласовывалась с его желанием ревизовать историю. Когда он, изгнанник, пересек границу Бельгии и поневоле взял на себя еврейский порок «etre ailleurs»[25], он еще не знал, как трудно выдержать напряжение между все более чуждой родиной и все более близкой чужбиной. Самоубийство Амери в Зальцбурге и в этом особом смысле было разрешением неразрешимого конфликта между родиной и изгнанием, «entre le foyer et le lointain»[26] [27].

Несчастье изгнания для человека, имеющего дело с языком, преодолимо только в языке. В своих опубликованных в 1968 году эссе о старении Амери пишет, что «за годы после 1945-го ему, пожалуй, следовало бы в напряженном труде вырабатывать свой язык, и только язык»[28]. Но как раз к этому он после освобождения из лагерей был не способен. «Минуло много времени, – пишет он, – пока мы снова мало-мальски научились говорить на повседневном языке свободы. Нам по сей день неловко им пользоваться, и по-настоящему мы не особенно ему доверяем». Амери размышлял о том, как рассыпался, ссыхался его родной язык, и понимал, что, если вообще намерен говорить о себе, должен начать с реконструкции среды, в которой движутся его невысказанные мысли. И то, что он, подобно Петеру Вайсу, сумел, находясь в таком бедственном положении, оперировать с языковой точностью, какой в современной литературе нелегко найти параллель, определенно создало ему пространство свободы, иначе оставшееся бы для него закрытым. Но одной лишь новообретенной языковой компетентности в его случае было недостаточно, чтобы полностью превозмочь несчастье. Конечно, именно посредством языка он боролся с экзистенциальным нарушением равновесия, которое возникло по вине общества и наперекор которому он, по его словам, «пытался идти выпрямившись, расправив плечи», однако в конечном счете и язык оказывается недостаточной панацеей в непростой ситуации того, кто изо дня в день, читая утром на своей руке освенцимский номер, снова теряет доверие к миру. «La conscience du malheur est une maladie trop grave pour figurer une arithme-tique des agonies ou dans les registres de l’Incurable»[29] [30]. Вот почему написанные Амери слова, которые нам кажутся исполненными утешения ясности, для него самого обрисовывали лишь собственную его неизлечимость и проводили разделительную линию меж «deux mondes incommunica-bles… entre l’homme qui a le sentiment de la mort et celui qui ne l’a point», меж тем, «qui ne meurt qu’un instant», и другим, «qui ne cesse de mourir»[31] [32]. С такой точки зрения акт записи становится не только освобождением, а аннулированием «delivrance»[33], мгновением, когда избежавший смерти вынужден признать, что уже не жив.

Существование, продолжающееся по ту сторону изведанной смерти, аффективно сосредоточено в ощущении вины, вины уцелевшего, каковую Нидерланд диагностировал как тяжелейшую психическую травму тех, кто избежал убиения. По словам Нидерланда, чудовищная ирония, что такая вина терзает уцелевших, а не исполнителей нацистских преступлений. В плену «ощущения, что их одолели и превратили в ничтожества», мучимые постоянной «злостью на себя, депрессивными состояниями и апатичной замкнутостью», уцелевшие жертвы несут в душе незаживающую «глубокую психическую рану, оставленную встречей со смертью в самых кошмарных ее формах»[34]. В конце своего эссе о старении Амери вспоминает, как «товарищи умирали [у него] на глазах всеми мыслимыми способами. Подыхали, иначе не скажешь, от чего угодно – от тифа, дизентерии, голода, побоев, которых им доставалось в избытке, а не то задыхаясь от циклона-Б». К числу неминуемых последствий подобных кошмаров, которые, как замечает Амери, приходилось оставлять без внимания, относится запечатление в психике уцелевшего «хронифицированной энграммы смерти»[35], а кроме того, в соматической области, длинный ряд тяжких повреждений, перечисленных у Нидерланда: психомоторные нарушения, органические травмы мозга, заболевания сердца, системы кровообращения и желудка, снижение общей витальности и раннее одряхление. Помимо чисто медицинских свидетельств Нидерланда, из которых, кстати говоря, следует, что процесс лишения достоинства продолжался у жертв вплоть до процедур компенсации ущерба, только работы Амери обеспечивают достаточное представление о том, что значит быть отданным произволу смерти.

Амери, не раз ставивший под сомнение собственную храбрость, на протяжении пятнадцати последних лет жизни вел в словесном разбирательстве со своим страшным прошлым героические – как стало ясно задним числом – арьергардные бои. И в итоге пришел к выводу, что «дискурс о добровольной смерти начинается там, где кончается психология»[36] и не соотносится ни с чем, кроме «чистого отрицания» и «треклятой непредставимости»[37]. Этот дискурс Амери трактовал как последнюю фазу затяжного «сгибания, приближения к земле, суммирования огромного количества унижений, какие человеческое достоинство самоубийцы не приемлет»[38]. Безусловно, автор трактата о добровольной смерти подписался бы под тезисом своего духовного сородича Чорана, что жить дальше возможно лишь «par les deficiences de notre imagination et de notre memoire»[39] [40]. He вызывает большого удивления, что и он сам, мучительно вспоминая случившееся, подошел к точке, когда у него возникла мысль, что можно – без насилия – положить конец жизни и порукой тому «простой кинжал», как он замечает, цитируя Шекспира.

Однако желание смерти, этот символ acedia cordis, то бишь душевного безразличия, никогда не было для Амери поводом смириться. Скорее оно побуждало его продолжать протест. Вышедший в 1974 году роман-эссе «Лефё, или Разрыв» являет собой поистине упрямый текст. Центральная фигура полувымышленного-полуавтобиографического повествования – художник, более не желающий или не способный приспосабливаться, ип rate, неудачник, порывающий со своим окружением. Этот человек, по фамилии Лефё, сиречь «огонь», в годы так называемого Третьего рейха был депортирован в Германию на принудительные работы и стал очевидцем того, как человечество, шагнув в распахнутый Гитлером люк, «рухнуло в пустоту самоотрицания»[41]. Подобно Майеру-Амери, Лефё выжил, но и только. Выживание означает для Лефё обреченность на призрачное существование, поскольку в подлинном своем облике он по-прежнему обитает в городе мертвых. Примо Леви, некоторое время находившийся в Освенциме вместе с Амери, вполне конкретно описал этот город: Буна – так назывался вавилонский конгломерат, где наряду с немецкими управленцами и техниками трудились сорок тысяч рабочих, собранных из окрестных лагерей и говоривших на двадцати с лишним языках. Посредине города как его символ высилась построенная рабами карбидная башня, верхушку которой почти всегда заволакивала мгла[42]. Находясь в этом городе, где, как нам теперь известно, не было произведено ни фунта синтетического каучука, мы попадаем, если допустимо прибегнуть к метафоре, в тот круг Дантова ада, где странник «увидел стяг вдали, / Бежавший кругом, словно злая сила / Гнала его в крутящейся пыли; / А вслед за ним столь длинная спешила / Чреда людей, что верилось с трудом, / Ужели смерть столь многих истребила»[43]. Удивление явленной власти смерти – вот что роднит аватара Амери с Дантовым странником. Лефё – фигура аллегорическая: огнеборец и поджигатель. Его опыт простирается далеко за пределы жизни. Он, поджигатель, сидит на лесной опушке, смотрит сквозь ночь вниз, на город. И при этом представляет себе артефакт под названием «Paris brule»[44], сотворение огненного моря. Здесь возникает проблема избавления посредством осуществления контрнасилия, о которой Амери, под влиянием Фанона, неоднократно размышлял. Амери спрашивал себя, как же получилось, что он, участник Сопротивления, едва не поплатившийся жизнью за изготовление и распространение нелегальной агитационной литературы, «так и не сумел полностью примириться с тем, что не боролся против угнетателя с оружием в руках»[45]. Отказ от насилия, невозможность найти путь к насилию даже ввиду экстремальной угрозы – вот один из центров терзаний Амери. Потому-то он на пробу отождествляет себя с пироманом, который носит в голове пылающий ярким пламенем город. Огонь, образцовое орудие карающей божественной силы, в конечном счете есть подлинная страсть поджигателя, приверженного здесь революционной фантазии, да, он – Лефё и, подобно ему, пожирает себя.

Примечания

С. 7

conditio inhumana – парафраз известной философской формулы «conditio humana», буквально «условие существования человека», ставшей, в частности, заглавием и темой книги Ханны Арендт (1958).

С. 8

«Народ поэтов и мыслителей» – формула, восходящая к книге Вольфганга Менцеля «Немецкая литература» (1828).

…«позорный мир» после поражения под Седаном… – ключевое сражение Франко-прусской войны, закончившейся Франкфуртским миром (1871). С. 9

«день Потсдама»—торжественные мероприятия, огранизованные НСДАП в Потсдаме 21 марта 1933 года в связи с выборами в новый рейстаг, на которых НСДАП набрала 44 % голосов.

…фраза из книги Клода Леви-Строса… – «Ибо гипотетически исторический факт есть то, что реально произошло; но где нечто происходит? Каждый эпизод революции или войны превращается во множество индивидуальных психических движений; каждое из этих движений передает бессознательную эволюцию, и они разрешаются в церебральные, гормональные или нервные феномены, референции которых принадлежат к физическому или химическому порядку. Следовательно, исторический факт – не большая данность, чем другие; именно историк или агент исторического становления конституирует его путем абстракции и как бы под угрозой нескончаемой регрессии» («Неприрученная мысль», глава IX; пер. А.Б. Островского).

С. 10

..размышления о диалектике Просвещения… – Имеется в виду влиятельная книга Т. Адорно и М. Хоркхаймера «Диалектика Просвещения: философские фрагменты» (1947).

С. 12

«Указ о радикалах» – направленный, в первую очередь, против левых активистов Закон о членстве служащих в экстремистских организациях (1972), запрещающий лицам с «антиконституционными» взглядами занимать государственные и общественные должности.

С. 13

…«могила в воздушном пространстве»… – П. Целан, «Фуга смерти» (1948); пер. О.А. Седаковой.

С. 16

..в поисках не подлежащего утрате времени… – парафраз названия эпопеи М. Пруста «В поисках утраченного времени» (1913–1922).

С. 20

…сердца сильны, но нервы слабы – фраза из одноименной экранизации «Трехгрошовой оперы», снятой Г.В. Пабстом (1931).

С. 23

Капо – старший надзиратель по бараку из числа заключенных.

С. 28

«Стены стоят /Хладны и немы. / Стонет ветер, / И дребезжат флюгера» – из стихотворения Ф. Гельдерлина «Половина жизни» (1805); пер. А.В. Луначарского.

С. 29

«Фёлькишер беобахтер» – газета НСДАП.

Томас Манн сказал: «Где я, там немецкая культура». – в интервью New York Times (1938. February 22), вышедшем на следующий день после приезда писателя в США.

С. 34

…так воспевал Рейн Клейст… – в стихотворении «Германия своим детям» (1811).

С. 42

«Смерть в Венеции» – повесть Т. Манна (1912).

«Дорогая сестра смерть» Гессе – из стихотворения «Сестра смерть» (1918). «Любому, Боже, смерть его пошли» – первая строка стихотворения из книги Р.-М. Рильке «Часослов» (1905), пер. С.В. Петрова.

…музыкальной темы смерти Тристана. – из оперы Р. Вагнера «Тристан и Изольда» (премьера – 1865).

С. 44

…страх смерти есть на самом деле ужас удушья. – цитата из эссе Ф. Боркенау «Контрадикция смерти и история» (опубл. 1959).

С. 45

…алеманнский маг. – М. Хайдеггер; различение бытия и сущего – одна из его ключевых идей.

С. 48

…Жан-Поль Сартр писал, что ему понадобилось тридцать лет, чтобы освободиться от традиционного философского идеализма – в книге «Слова» (1964).

…сказал однажды Артур Шницлер – известный афоризм Шницлера, восходящий к его записи в поэтическом альбоме Б. Фишер (1924).

«Слово почило, когда этот мир пробудился» – из стихотворения К. Крауса «Не спрашивайте» (1933), одного из самых известных поэтических откликов на приход нацистов к власти в Германии.

С. 50

«l’univers concentrationnaire» – название книги бывшего узника Бухенваль-да Д. Руссе (1946).

С. 51

…письмо в «Дейли телеграф». – в номере от 6 ноября 1964 года.

С. 53

…нынешнему премьер-министру Венгрии… – Янош Кадар, глава венгерского правительства в 1961–1965 годах (и глава венгерской компартии в 1956–1988 годах), был репрессирован и подвергся пыткам в 1951 году, по приказу тогдашнего генерального секретаря Венгерской партии трудящихся и премьер-министра Венгрии Матьяша Ракоши.

С. 54

«Нойе вельтбюне» и «Ноейс тагебух» – эмигрантская антифашистская периодика.

С. 55

…говорится где-то у Пруста… – афоризм из книги А. Карра «Пригоршня правды» (1857).

С. 57

…один высокопоставленный французский чин уголовной полиции в книге, предназначенной для подчиненных. – Речь идет о книге профессора французской Высшей школы полиции Луи Ламбера «Теоретический и практический обзор работы полиции» (1951).

С. 60

Кропоткин. говорил о «взаимопомощи в природе» – в книге «Взаимопомощь как фактор эволюции» (1902) и др.

С. 63

«стать великим, вынося страдания других» – Ср. максиму Ф. де Ларошфуко: «У нас у всех достанет сил, чтобы перенести несчастье ближнего» («Максимы», 19; пер. Э.Л. Линецкой).

И разве уже не Артур Кёстлер?.. – Речь идет о посвященном «большому террору» романе Кестлера «Слепящая тьма» (1941).

С. 64

…сказал Томас Манн в вызвавшем множество резких нападок интервью… – интервью газете Washington Post (1935. July 1).

С. 67

…говорил в «Волшебной горе» Томас Манн… – «.болезнь делает человека гораздо более телесным, в болезни человек становится только телом.» (гл. 4, «Градусник»; пер. В.О. Станевич).

С. 69

…Жоржу Батаю, который очень много размышлял о сумасбродном маркизе – в своих книгах «Литература и зло», «Эротизм» (обе 1957) и др.

С. 70

…все девять симфоний. – девять симфоний Л. ван Бетховена.

«Мир как воля и представление» – ключевая работа А. Шопенгауэра (1819). С. 73

Процитируем. Рене Лериша. – его книгу «Хирургия боли» (1940).

С. 77

…жизнь может оборвать «простой кинжал». – «Гамлет», акт III, сцена i; пер. М.М. Лозинского.

С. 81

«Тоскую по родине? С какой стати? – будто бы ответил Ремарк. – Я что, еврей?» – Эпизод восходит к рассказам Ремарка, зафиксированным несколькими мемуаристами. Ср. диалог героев его романа «Тени в раю» (опубл. 1971): «Знаете, почему он уехал обратно [в Германию]? – Потому что он не еврей и стосковался по родине <.>» (пер. Л.Б. Черной, В.П. Котелкина).

…в романтическом тоне Эйхендорфа. – Йозеф фон Эйхендорф – известный немецкий поэт-романтик, автор большого корпуса жизнерадостной медитативной лирики.

В те дни у меня еще не было звучащего на французский манер псевдонима, которым я сегодня подписываю свои работы. – Настоящее имя Жана Амери – Ханс Майер; сменой имени он декларативно обозначил отказ от своей немецкой идентичности.

С. 82

…официальным распоряжением мне запретили носить национальный костюм. – 6 июля 1938 года австрийским евреям было запрещено носить австрийский национальный костюм.

12 марта 1938 года – дата аннексии Австрии гитлеровской Германией.

С. 84

…роман, легший в основу фильма «Голубой ангел». – Кинофильм Дж. фон Штернберга «Голубой ангел» (1930; в главной роли – М. Дитрих) снят по мотивам романа Г. Манна «Учитель Гнус, или История одного тирана» (I905).

…нашел убежище на родине славы…. – После прихода нацистов к власти Г. Манн эмигрировал в Чехию, а затем переехал во Францию (а еще позднее – в США).

…в выпущенном издательством «Вегнер» томе «Изгнание…» – Verbannung: Aufzeichnungen deutscher Schriftsteller im Exil / Hrsg. von E. Schwarz, M. Wegner. Hamburg, 1964.

C. 86

…ассимиляция наследия Сартров и Швейцеров… – Сартр был двоюродным племянником немецкого мыслителя, врача и музыканта А. Швейцера.

С. 93

«главная боль»… выражение… Томаса Манна – нем. Hauptwehe, главная боль, боль в голове – крик умирающего Непомука Шнейдевейна в «Докторе Фаустусе» (гл. XLV).

С. 96

«летающие крепости» – американские бомбардировщики Boeing В-17. «Снова лес и дол покрыл…» – первая строка стихотворения Гете «К месяцу» (1777; пер. В.А. Жуковского), позднее положенного на музыку Ф. Шубертом. С. 98

L’Europe des patries – формула, приписывавшаяся Ш. де Голлю, стороннику европейской интеграции, не наносящей ущерба национальным интересам отдельных стран.

С. 99

Kde domow muj? – песня Ф. Шкроупа на стихи Й. Тыла (1834), неформальный гимн чехов, в 1920 году ставший частью гимна Чехословакии.

С. 101

«Байер» – немецкая фармакологическая компания.

…французский социолог Пьер Берто называет мутацией человека… – в одноименной книге (1964).

С. 103

любимое «окошко» старого доброго Готфрида Келлера – имеется в виду стихотворение Келлера «Вечерняя песнь» (1883): «Глаз моих открытое окно, / Что свой свет мне дарит так давно / И картины мира заодно!» (пер. Б.А. Слуцкого).

С. 105

…слова Сартра, сказанные им однажды… – «Бытие и ничто» (1943; Ч. 3, I, 2, Е). С. 106

…Альфред Момберт… писал своему другу… – письмо X. Рейнхарту от 10 октября 1940 года.

С. 108

Беда тому, у кого нет родины, говорится в стихотворении. – Речь идет о стихотворении Ницше «Прощание» (1884).

С. 110

…еще вчера разделяли взгляды Блунка и Гризе… – Ганс Фридрих Блунк и Фридрих Гризе – крупные фигуры литературного истеблишмента Третьего рейха.

С. 113

Vae victis castigatisque – вариация известного латинского выражения, восходящего к «Истории Рима» Тита Ливия (V, 48, 9).

С. 115

Джи-ай – американский солдат, от англ. government issue.

С. 116

Шейлок—еврей-ростовщик, персонаж пьесы У. Шекспира «Венецианский купец» (1596?).

С. 117

…«Генеалогияморали». гласит… – Пер. К.А. Свасьяна.

С. 118

«Посттравматический синдрому жертв политических преследований» – Psychische Sptschden nach politischer Verfolgung / Hrsg. von H. Paul, H.J. Herberg. Basel; N.Y., 1963.

C. 122

Макс Шелер, писавший на эту тему в 1912 году. – в своей книге «Рессентимент в структуре моралей».

С. 123

…как описал. Морис Гарсон. – в статье «Срок давности по нацистским преступлениям» (Le Monde. 1965. 15 mars).

С. 124

.коллективной виной. Данный термин неупотребителен. еще с 1946 года. – Очевидно, речь идет о критике тезиса о «коллективной вине» немцев в работе К. Ясперса «Вопрос о виновности: О политической ответственности Германии» (1946).

С. 126

…в тексте под названием «Старокоричневый». – стихотворение X. Хайсенбюттеля (1962).

С. 128

«Ты – Орплид, страна моя» – первая строка из стихотворения Э. Мерике «Песнь Вейлы» (1832; из романа «Живописец Нольтен»), положенного на музыку Г. Вольфом.

С. 130

…наследовать Маттиасу Клаудиусу… – немецкий писатель и журналист второй половины XVIII – начала XIX века, прадед Германа Клаудиуса.

С. 131

Томас Манн… в своем эссе «Германия и немцы«… – Пер. Е.Г. Эткинда.

С. 132

…в ходе освенцимского процесса… – процесс 1965 года во Франкфурте, на котором В.Ф. Богер (у Амери ошибочно Богнер) был приговорен к пожизненному заключению. «Богеровские качели» – способ пытки, описанный в мемуарах и свидетельских показаниях бывших узников Освенцима.

С. 133

Что Освенцим есть прошлое, настоящее и будущее Германии, написал… Ханс Магнус Энценсбергер – в своем эссе о процессе Эйхмана «Размышления о стеклянном ящике» (1964).

С. 134

Томас Манн… пишет… Вальтеру фон Моло… – письмо от 7 сентября 1945 года, пер. С.К. Апта.

С. 135

«О Германии» – книга Р.М. Мюллера (1965).

С. 144

L’aristocrat, A la lanterne! – призыв времен Французской революции.

… праздника «Зимней помощи»… – «Зимняя помощь» – нацистский благотворительный фонд, занимавшийся сбором средств для малоимущих. С. 146

…портрет из штрейхеровского «Штюрмера» – антисемитский иллюстрированный еженедельник, выходивший в 1923–1945 годах (с небольшими перерывами) в Германии под редакцией Ю. Штрейхера.

С. 147

Фольксдойч – этнический немец, живший за пределами Германии. Генерал-губернаторство – административно-территориальное образование на территории оккупированной немцами Польши.

С. 156

…вместе с социологом Жоржем Фридманом… – Речь идет о книге Фридмана «Конец еврейского народа?» (1965).

С. 157

Сартр однажды сказал, что еврей – тот, кого другие считают евреем. – знаменитая фраза из «Размышлений о еврейском вопросе» (1944).

С. 161

«Евреи смотрят на тебя» Иоганна фон Леерса – один из главных нацистских антисемитских памфлетов (1933).

С. 164

ОАС—Организация тайной армии (OAS) (1961–1963) – террористическая организация, объединившая радикальных сторонников сохранения французского колониального контроля над Алжиром. В числе терактов OAS – неудавшееся покушение на Ш. де Голля.