Клуб бездомных мечтателей Мюррей Лиз

V. В тупике

Квартира Брика состояла из одной спальни и гостиной. Все пространство было завалено предметами и рекламными материалами, связанными с сигаретами. Везде валялись штрихкоды с сигаретных пачек, которые он собирал, чтобы отправить в компанию и получить за это какой-нибудь подарок. На спинках стульев висела куча маек с сигаретными брендами.

Пластиковые тарелки в его доме были разноцветными, в виде перевернутых шлемов бейсболистов. Они были получены в обмен на вырезанные с коробок сока штрихкоды. С упаковок на бутылках газировки или соуса были сняты штрихкоды, а сами товары распиханы куда попало в ожидании часа, когда их используют. Массовые закупки смеси для выпечки дали Брику бесплатную подписку на журналы Sports Illustrated и Better Homes and Gardens. Везде стояли переполненные пепельницы с раздавленными окурками и сгоревшими спичками. И я знала, что папа сказал бы, что нигде не видно ни одной книги.

В то утро, когда я приехала с мистером Домбия, мама намазывала майонез на сандвич с ростбифом, а Брик сидел в ожидании, когда его обслужат. От сигарет дым стоял коромыслом. Из трехкопеечного радио на столе неслись звуки песни «Only you». Дверь нам открыла Лиза и неловко меня обняла. Ее губы были ярко накрашены, а в ушах торчали большие золотые кольца, гораздо более массивные, чем было ей к лицу.

– Дорогая! – радостно приветствовала меня мама. – Наконец-то ты здесь!

Она крепко меня обхватила, держа в одной руке нож.

Мы обнялись, и я почувствовала, что она похудела. Она весила, наверное, как ребенок. Я уже была выше ее ростом и тяжелее. Меня поразила эта разница, от которой я почувствовала себя старше своих лет.

– Мам, мне тебя очень не хватало, – прошептала я ей на ухо.

В это время Брик подписывал разложенные мистером Домбия на кухонном столе бумаги по передаче ответственности за меня ему, а не государству.

– Приятно ощущать себя свободным человеком? – спросил меня Брик и зашелся надрывным кашлем заядлого курильщика.

Я не ответила ему, потому что вопрос показался мне излишне грубым, а вместо этого посмотрела на маму, которая сказала:

– Лиззи, я так рада, что ты здесь!

– Не забывайте, – произнес мистер Домбия и снял темные очки. Зубочистка, которую он постоянно держал во рту, сейчас словно прилипла к нижней губе. – Вы на испытательном сроке. Посмотрим, какие успехи Элизабет покажет в школе. И вообще посмотрим, как она приживется на новом месте. Если возникнут проблемы, Элизабет снова вернется в нашу систему.

Несмотря на то что в приюте Святой Анны обучение сводилось к шитью, которым мы занимались под надзором женщины по имени Ольга, чисто формально я закончила седьмой класс.

На следующий день после переезда в квартиру Брика я должна была пойти в восьмой класс средней школы № 80. Маме надо было сходить со мной, чтобы меня записали.

– Пенни Маршалл[9] и Ральф Лорен[10] ходили в эту школу, – сообщила мне мама, когда мы пересекли трассу Мошолу по пути в учебное заведение. – Правда, тогда его звали Лифшиц. Ну, представь себе марку одежды под брендом «Ральф Лифшиц». Никто в жизни не купит. – Я никак не отреагировала на ее сообщение. – В общем, Лиззи, – продолжила мама, – это хорошая школа. – И потом добавила, скорее для себя, чем для меня: – Надеюсь, что ты ее закончишь.

Я не была уверена, что смогу выдержать неделю школы, но при одной мысли о возвращении в приют Святой Анны у меня заболело все тело.

Охранник сказал, что нам надо найти координатора учебного процесса, который определит класс, в который я пойду. Началась перемена, и дети бегали из одного помещения в другое, играя в догонялки. Они были хорошо одеты, с красивыми ранцами, они смеялись, но я чувствовала себя гораздо старше их.

Мы шли к офису координатора, и мама вела себя так, что я начала ее стесняться. Через головы бегающих вокруг нас учеников она громко рассказывала довольно похабные истории о своих новых друзьях из местного бара. Мама перестала употреблять кокаин и постоянно принимала всякие лекарства, от которых ее руки и ноги непроизвольно дергались, словно она была марионеткой в руках невидимого кукловода. «Дороги» вен на ее руках от многолетних уколов были особенно заметны при хорошем освещении школьного офиса. Там, где вены были проколоты тысячи раз, образовались фиолетовые пятна. Я была уверена: все, кто их увидит, поймут, что это.

В офисе оказалась еще одна мама с ребенком – мальчиком моего возраста. Женщина была одета в аккуратный офисный костюм и удобные туфли. Мама говорила, а та ерзала на своем стуле, словно ей неприятно, и что-то шептала на ухо сыну. Мама недавно коротко подстриглась и была одета в одну из маек Брика с надписью: «Marlboro. Вот что значит быть мужчиной». Я сгорала от стыда.

Координатор вызвала следующих посетителей, которыми оказались приличная мама с сыном. Мама расслышала только слово «следующий», вскочила и встала между мальчиком и его мамой.

– Нет, мам, они следующие, – смущенно пробормотала я, но женщина жестом показала, чтобы мы пошли первыми. Мама даже не заметила этой сцены, потому что уже спокойно сидела у стола координатора.

В средней школе № 80, как и во многих других, учеников распределяли по сильным и слабым классам. В качестве названий разных по уровню классов могли использовать такие слова, как «Звездный» (Star), «Преуспевающий» (Excel) или «Земля» (Earth).

– Цель нашей встречи, – сказала координатор, женщина уже в летах, похожая на библиотекаршу, – определить успеваемость и уровень знаний вашего ребенка.

– Она очень умная, – убежденно заявила мама. – Определите ее в самый сильный класс, там ей место.

Мне стало стыдно. Я пыталась придумать, как бы мне отгородиться от мамы, потому что она глупо и громогласно гордилась мной без каких-либо оснований.

Координатор рассмеялась и сказала, что вопрос успеваемости ребенка и мнение родителей о способностях чада – совершенно разные вещи. Существуют записи и оценки, которые я получила в моей прошлой школе. Я нервно теребила заколку в волосах. Я разрывалась между чувством стыда, страхом и любовью к матери, которая очень разочаруется, если узнает о моей успеваемости.

Координатор быстро просмотрела документы в папке и радостно сообщила:

– У меня как раз есть для тебя прекрасное место.

Она вынула список учеников класса «Земля» и вписала в него мою фамилию. Класс «Земля», как она мне сообщила, является местом, где учатся «дети, твердо стоящие ногами на земле».

– Сейчас, Элизабет, у них обед. Приходи в класс к мистеру Стрезу к двенадцати дня, – сказала она и передала записку для учителя. После того как мама встала, координатор добавила: – Тебе стоит ходить в школу. Будет обидно, если снова начнешь пропускать. Моложе ты не станешь, дорогая, и есть вещи, которые можно упустить безвозвратно.

Мы с мамой съели по куску пиццы перед школой, наблюдая за проезжающими машинами. За школьной оградой с криками играли дети. Я быстро прожевала свой кусок и смотрела, как мама курит, практически не прикоснувшись к еде. Улицу перешла женщина с тремя малышами в одной коляске. Граффити на стенах нигде не было. Все в Бедфорд-парке было по-другому.

Мама рассказала поучительную историю: когда они с братом и сестрой учились в средней школе, то заходили к учителю, который вел занятия у брата или сестры, чтобы рассказать, как тот болен и плохо себя чувствует, чтобы его освободили от занятий. После этого они встречались за школой, долго смеялись и пробирались в кино на целый день. Мы вместе похихикали, но после этого мама стала неожиданно серьезной:

– Я бы хотела, чтобы все было иначе. Я жалею о том, что не ходила в школу, Лиззи, потому что сейчас я уже ничего не могу изменить. Не попадай в ситуацию, когда у тебя во взрослом возрасте нет никаких вариантов выбора. Ты же не хочешь оказаться в тупике.

– А ты в тупике, мама? Ты чувствуешь, что в тупике с Бриком? – спросила я.

– Нам повезло, что он у нас есть, – ответила мама.

Я снова обратила внимание на мамину хрупкость. Мы сидели под открытым небом в незнакомом мне районе и ели на деньги совершенно незнакомого мне человека. От этого мама со своей близорукостью и полным отсутствием перспектив показалась мне еще меньше, чем она была на самом деле. Ей ничего другого не оставалось, кроме как переехать к Брику. Если бы мама не ушла к нему, куда бы она вообще пошла? Что еще она могла сделать для себя, меня и Лизы? Она использовала слово «в тупике». Наверное, не стоит сейчас расспрашивать ее о Брике, решила я. Когда угодно, но только не сейчас.

Мы сидели в молчании. Я подумала, что когда-нибудь я пройду мимо этой школы, а ее уже не будет на земле. Я решила сделать мысленный снимок этого момента, как мы сидим и едим. Вот мамино тело, полное жизни и чувств. Мы любим друг друга, этого никто не сможет изменить.

«Я всегда буду в твоей жизни… Ты вырастешь, но все равно будешь моим ребенком», – сказала мама в ту страшную ночь, когда рассказала мне, что у нее СПИД.

Я наклонилась и сорвала два белых и круглых одуванчика и протянула один маме. Она взяла его той же рукой, в которой держала сигарету, и внимательно рассмотрела.

– Спасибо, Лиззи, – сказала она наконец.

– Загадай желание, мам. – Я рассмеялась. – Только никому не говори о том, что ты загадала, иначе не сбудется.

Я сделала вид, что не замечаю ее смущения. Мы взялись за руки и сдули одуванчики, семена-парашютики которых разлетелись во все стороны. Некоторые из них зацепились у нее в волосах. Я подумала: надо пожелать, чтобы у меня в жизни было больше вариантов выбора, а также, чтобы в школе все пошло нормально. Но вместо этого я пожелала, чтобы у мамы было все в порядке.

Я так никогда и не узнала, что пожелала она.

* * *

Мой восьмой класс в своем нынешнем составе существовал уже два года. Около двадцати пяти тринадцатилетних учеников класса были поделены на плотно сбитые группы. Когда я вошла в классную комнату с запиской от координатора и красной сумкой с тетрадками, учитель мистер Стрезу вел урок математики. Это был мужчина в возрасте около тридцати пяти лет в темной, застегнутой под горло рубашке и поношенных штанах цвета хаки. Он взглянул на записку, которую я ему передала, и нахмурился:

– Добро пожаловать… Элизабет.

Я кивнула ему в ответ. Недовольные учителя – это гораздо хуже, чем учителя, которых ты вообще не успеваешь узнать. Еще до того, как я переступила порог класса, я решила, что не собираюсь близко знакомиться с учителями, которые работают в школе № 80.

– Садись, где тебе нравится, – сказал учитель, скомкал записку от координатора, выбросил ее в мусорное ведро и вернулся к математической проблеме: – Кто решит четвертое задание?

В шумном классе было свободно всего одно место. Я подошла и села, не поднимая глаз и надеясь, что никто не обратил внимания на мое появление.

На парте, за которой я сидела, кто-то вырезал слово «Phreak»[11]. Я потрогала пальцами надпись и услышала за собой смех. С первого класса школы я подвергалась насмешкам. Кровь прилила к моему лицу, и в горле появился комок. «Ну, вот опять», – пронеслось в голове. Я глубоко вздохнула и опустила голову.

Несмотря на то что я научилась ежедневно мыться, регулярно менять одежду и нижнее белье и даже то, что сейчас на мне были не мои собственные, а Лизины вещи, я умудрялась привлекать к себе негативное внимание учеников. Я подумала, над чем могли смеяться окружающие, и пришла к выводу, что смеялись, скорее всего, не надо мной.

Я обернулась и увидела красивую латиноамериканскую девушку и белого парня. Они сидели рядом и плевались друг в друга комочками жеваной бумаги из раскрученных трубочек ручек. Они откровенно дурачились, и вид у них был совершенно счастливый. Девочка выстрелила в парня жеваной бумагой, но промазала и попала в волосы девочки, сидящей в другом конце класса. Учитель не обращал на них внимания. Девочка и парень начали заразительно смеяться, и я сама не смогла скрыть улыбки. Потом я увидела, что латиноамериканка смотрит на меня, и быстро отвернулась.

Мистер Стрезу расписывал на доске математическую задачу, а латиноамериканка стала рассказывать соседу пошлую шутку. Эта шутка была похожа на те, которые вещала мама, вернувшись из бара, где не отказывала себе в коктейлях «Белый русский». Я была уверена – мистер Стрезу прекрасно слышит, что говорит латиноамериканка, и решила, что она его провоцирует. Мне было интересно, что сделает мистер Стрезу. Потом совершенно неожиданно латиноамериканка обратилась ко мне. Сперва я подумала, что она говорит с кем-то другим, но она наклонилась вперед и положила руку на мою парту.

– В следующем месяце мне исполнится тринадцать. Я собираюсь отметить день рождения и приду в школу в плаще. – Я даже не знала, как мне расценивать ее улыбку. До этого ко мне обращались только для того, чтобы надо мной посмеяться. Я решила подождать, пока ситуация не прояснится. – Ты понимаешь, что я имею в виду, – продолжала латиноамериканка. – Только в плаще. Чтобы раскрывать плащ и демонстрировать себя учителям.

Она схватилась за плечо парня, и они вдвоем согнулись от хохота. На этот раз я тоже рассмеялась вместе с ними. Было очевидно, что латиноамериканка обращалась именно ко мне, следовательно, в такой ситуации я должна была ей что-то ответить.

– Ты правда собираешься это сделать? – Я не могла придумать ответа лучше. – Это будет прикольно.

Наконец мистер Стрезу обратил внимание на шум:

– Хватит! Я к тебе, Бобби, обращаюсь, заканчивай! Саманта, сделай задание номер девять.

Он протянул ей мелок.

– Уже иду. Смотрите. – Она щелкнула пальцами, встала и приняла картинную позу, демонстрируя свои женские прелести и лучезарно улыбаясь.

Только когда латиноамериканка встала, я смогла полностью оценить ее красоту. Парень по имени Бобби согнулся от смеха.

Саманта подняла вверх руки, громко чихнула и снова села на место.

– Мистер Стрезу, я не могу решить эту задачу, извините. Ничем не могу вам помочь, – сказала она учителю, словно делала ему одолжение.

Многие ученики засмеялись, другие молчали, те, кто сидел на первых партах, были явно недовольны. Красиво одетая девочка подняла руку и вызвалась решить задачу.

После звонка я пошла за Самантой и стала спускаться по параллельной лестнице так, чтобы находиться в поле ее зрения. Я хотела, чтобы она меня заметила. Поглядывая друг на друга, мы начали все быстрее сбегать по лестнице, словно играли в какую-то игру, а потом громко рассмеялись. На последней ступеньке мы остановились и познакомились.

– Как тебя зовут? – спросила Саманта, прижимая ладони к бедрам.

Я чуть было не сказала «Элизабет», но потом вспомнила, как это слово звучит в устах социальных работников, ненавидящих меня одноклассников и – хуже всего – от мамы, когда она находится на пороге очередного нервного срыва.

– Меня зовут Лиз, – ответила я.

– Рада познакомиться, Лиз. Меня зовут Сэм, – сказала латиноамериканка.

– Прогуляемся? – спросила я ее, показывая на выход из школы.

Сэм, наверное, ответила утвердительно, потому что потом мы гуляли по улице, но единственное, что я запомнила, была ее широкая улыбка.

* * *

На следующий день я сидела в одиночестве в кафетерии, закрываясь от окружающего мира книгой в надежде избежать контакта с другими учениками. Я потихоньку жевала еду из стоящих на пластиковом подносе тарелок. Неожиданно пальцы чьей-то руки приземлились прямо в мой яблочный соус. Я подняла глаза и увидела Сэм.

– Вот это есть точно не стоит, – сказала Сэм. – Это полная гадость. Мне кажется, что нас хотят отравить. – Я рассмеялась. Сэм мне нравилась все больше и больше, она умела превратить обычный день в приключение. Она вытерла соус с пальцев, положила на стол свой блокнот для рисования и сказала: – Подвинься.

Сэм нарисовала похотливую фею с надутыми губами, шикарным телом и сложными крыльями, как у бабочки. На фее была мужская рубашка на пуговицах. Эта рубашка была на несколько размеров больше ее тела, что делало фею похожей на героинь кино, которые надевают мужские рубашки после секса. Рукава были немного подвернуты, и на руках феи виднелись татуировки красно-желтого пламени.

– Суперский рисунок, – сказала я, отодвинув в сторону поднос с едой.

– Это шлюшка по имени Пенелопа, – ответила Сэм. – Она готова переспать с кем угодно, даже с мистером Таннером.

Я громко рассмеялась. В этот момент в кафетерий вошел мистер Таннер – старый учитель с седыми волосами и плохой кожей. Я поняла, что Сэм прекрасно видит, что происходит вокруг нее, и если бы в кафетерий вошел кто-то другой, она бы назвала его имя.

Мистер Таннер сложил ладони рупором, и все дети в кафетерии притихли. Он начал говорить, и, к моему удивлению, все дети стали повторять то, что он говорит: «Игровая площадка на улице открыта». Сэм закатила глаза и продолжила раскрашивать крылья феи в зеленый цвет.

– Как долго ты уже работаешь над рисунком? – спросила ее я. – У тебя очень здорово получается.

На ходу допивая молоко и дожевывая еду, дети выбегали на площадку.

– Спасибо. Но на самом деле я хочу быть писателем, – ответила Сэм. – Если я к тридцати годам напишу книгу, можно спокойно умереть. Или даже покончить жизнь самоубийством.

Сэм очень любила драматические высказывания. На протяжении нашей дружбы, продолжавшейся долгие годы, я была свидетелем того, как она завоевывала внимание окружающих бранной речью, громким рыганием и вообще довольно антисоциальным поведением.

В те годы меня привлекало подростковое бунтарство Сэм, оно помогало мне чувствовать себя более социально признанной. Я ощущала себя не такой, как все, поэтому меня восхищало ее эксцентричное поведение. Я смотрела, как вызывающе Сэм ведет себя, и мне казалось, что она бросает миру вызов, пробует его на прочность. Когда мы были вдвоем, реакция окружающих на такое поведение не имела большого значения. В общем, поведение Сэм казалось мне верхом смелости.

– А о чем ты хочешь написать?

Меня прервал чернокожий парень, присевший рядом с Сэм. На нем были мешковатые штаны и модная рубашка. Он был одет, как и многие мои сверстники, только немного аккуратней.

– Угадай, какую радиостанцию я слушаю? – спросил он меня.

Удивительно, но со мной заговорил еще один человек. Я пыталась представить, зачем он это сделал, и решила, что все это благодаря тому, что я нахожусь в обществе Сэм. Казалось, от ее близости мне досталась частичка ее бравады и привлекательности.

– Ну, попробуй угадать, – не унимался парень.

– Честное слово, не знаю, – ответила я, пытаясь выглядеть как человек, который постоянно знакомится с другими и много общается. – Мне кажется, точно это отгадать практически невозможно.

На самом деле я не могла припомнить ни одного названия радиостанции.

Кажется, парень остался доволен моим ответом.

– Я так и думал. Я слушаю Z100. Поскольку я черный, многие думают, что мне нравится хип-хоп.

Сэм подняла голову от своего рисунка и показала на парня ручкой.

– Ты странный… Кажется, твоя фамилия Майерс, верно?

Парень улыбнулся, кивнул и сказал:

– Да. Мне нравится твой рисунок, Сэм.

Меня не удивило, что он знал имя Сэм и что сама она не была уверена, как его зовут. Я подумала – она, как магнит, притягивает всех парней.

К нашему столу подошел белый парень Бобби, который сидел вчера на уроке рядом с Сэм.

– Как дела? – спросил он меня и, повернувшись к Сэм, высунул язык. – Эй! – радостно закричал он ей.

Сэм засмеялась, после чего все мы расхохотались.

У Бобби были карие глаза и волнистые каштановые волосы. На его лице жила полуулыбка, словно он был готов в любую секунду рассмеяться. Когда я смотрела на него, я сама была готова рассмеяться. Сидя рядом с ним и Сэм, я чувствовала себя совершенно счастливой.

С Бобби был его приятель – высокий парень в мешковатых джинсах, который представился именем Фиф.

– У него такая кличка, потому что он похож на мультипликационного мышонка из того фильма[12]. Из-за его ушей, – объяснила Сэм.

У Фифа была ирландская кровь, лицо у него сияло веснушками, и уши действительно были довольно большими. Я подумала, что он вполне мог быть членом моей семьи.

– Привет, ребята, – сказал Фиф, присаживаясь к нам за стол.

Весь обеденный перерыв мы болтали. Мы были группой, и я – одним из ее членов. Я говорила с ребятами, они смеялись над моими шутками, и я предлагала, чем можно заняться после школы. Прозвенел звонок, мы вместе поднялись наверх и расстались в коридоре, помахав друг другу на прощание рукой. Это был первый раз в моей жизни, когда я точно знала, что на следующий день обязательно приду в школу.

* * *

Распорядок дня Брика был железным и не допускал никаких изменений. Каждое утро я вставала в 7.15 под мотив песни «Happy, Happy Birthday» на радиостанции «Классические хиты», с которой начиналась викторина, где можно было выиграть билеты в кино. Ведущий зачитывал имена победителей, и над нашими с Лизой головами клубился дым сигарет, которые курил Брик. Двухъярусная кровать, где мы с сестрой спали, стояла в гостиной. Раздавались крики Брика, который будил маму.

«Джин, Джин, – рычал Брик. – Уже утро, пора вставать».

Мама готовила ему кофе и будила нас, пока Брик мылся в ванной. Обязательность и режим дня были понятиями, крайне далекими от нашей мамы. Ей всегда было сложно утром вставать, поэтому Брику приходилось часто будить ее криком на ухо, а иногда и вытаскивать из кровати. Я знала, что причиной маминой утомленности являются не наркотики (она уже их не употребляла), а прогрессирующее заболевание.

Из разговоров Брика с мамой я поняла – Брик знает, что она больна. Но, стоя над мамой в слишком узких трусах, он не проявлял к ней никакого снисхождения. Такое отношение Брика к маме вызывало во мне чувство протеста и негодование. Я помнила обиду, когда голос Брика прерывал наши с мамой разговоры, пока я была в приюте. Никто никогда не будил маму, в особенности папа. Он сам прекрасно мог обслужить себя утром, да и в любое время дня и ночи.

При мысли о папе я снова начинала о нем волноваться. Телефон в квартире на Юниверсити-авеню отключили, и мы разговаривали очень редко. Я с одной стороны хотела, а с другой – боялась, что папа узнает или увидит, как Брик относится к маме. Я думала, что, видимо, папино невнимание, его тайная жизнь подтолкнули маму к Брику.

После завтрака мама с Бриком уходили, он на работу, она – в бар, где ее обслуживали еще до официального открытия и прихода посетителей. Маме начинали наливать, еще когда официанты протирали стаканы и снимали перевернутые стулья со столов. На самом деле у мамы не было никаких причин вставать рано за исключением того, чтобы накормить Брика завтраком. «Люди встают во столько-то», – говорил ей Брик, и она слушалась. Чтобы убить время, мама шла прямиком в бар и начинала пить. К полудню она возвращалась домой, не в состоянии связать и двух слов.

Лиза вставала раньше всех. Правда, причиной на этот раз были не демонстративные сборы в школу. Мы с Лизой впервые жили в одной комнате, в гостиной, и сестра вела себя агрессивно. Она могла потерять терпение даже от самого невинного вопроса.

«Лиза, в доме есть туалетная бумага?»

«Не знаю, ты здесь тоже живешь, так что сама выясни этот вопрос».

Мне казалось, что я постоянно ей мешаю.

Лиза вставала около шести утра и начинала экспериментировать с косметикой перед большим зеркалом. Она подходила к своей внешности, как художник к картине. Она работала медленно, и каждый раз результат меня удивлял.

Сперва Лиза доставала сумочку на молнии, в которой хранились мягкие карандаши и другая косметика. Она занималась своими губами. Когда днем Лиза встречалась с бойфрендом, она подводила себе глаза, как у Клеопатры. Ее зрение ухудшилось, и поэтому, когда она красилась, между ее лицом и зеркалом оставалось места ровно столько, чтобы мог поместиться тот косметический инструмент, который она использовала. При помощи лака и геля она создавала прическу, при которой ее огромные золотые круглые серьги едва-едва виднелись из-под волос.

Вечерами, когда она возвращалась домой, ее «боевая раскраска» казалась потускневшей, тени поплывшими, а губная помада смазанной. Я не осмеливалась спрашивать сестру о синяках на шее, а ждала, когда она сядет на мою нижнюю кровать и начнет рассказывать о том, каково жить, когда тебе семнадцать лет.

* * *

– А MTV у вас есть? – спросила меня Сэм, когда в первый раз пришла ко мне в гости в квартиру Брика. По телевизору показывали суд из Лос-Анджелеса над О. Джей Симпсоном[13]. Камера брала близкий план лица обвиняемого, когда зачитывалась новая информация об уликах против него.

В тот день мы прогуливали школу. Почти два месяца я исправно ходила на уроки, поэтому решила, что могу позволить себе один день отдыха. Лиза еще не вернулась из школы, а мама уже пришла из бара и спала на кровати в спальне Брика в окружении разбросанного нижнего белья, ящиков с банками и стопок старых журналов. Мы сидели в гостиной, Сэм красила ногти на ногах в черный цвет.

– Может быть, и есть, но я не уверена. Я всю жизнь прожила без кабельного телевидения.

– Все, что угодно, только не это, – сказала Сэм, нажимая кнопки на пульте дистанционного управления. Раздались звуки гитары. Сэм подтянула колени к подбородку и начала дуть на свои свежевыкрашенные ногти на ногах.

– У вас прикольная квартира. Значит, бойфренд твоей мамы всегда отсутствует? А сама она спит весь день?

– Как-то так.

– Просто идеальная ситуация.

Несмотря на то что жить в доме чужого человека и наблюдать, как мама постепенно слабеет, вовсе не весело, я понимала, почему она так говорит. Я один раз была у Сэм дома и знала, какие у нее проблемы. Мне не надо заниматься младшими братьями и сестрами. У меня не было отца, перед которым я должна ходить исключительно на цыпочках. Я вообще почти не имела дела со взрослыми, если не считать социальных работников, перед которыми я должна была периодически отчитываться.

Сэм подняла руку к затылку и одним движением вынула из волос металлическую заколку. Пучок светло-каштановых волос кудрявым потоком упал ниже талии. Среди распущенных волос была одна связанная разноцветными резинками косичка. Резинки были расположены, как цвета радуги.

– Бог ты мой! – воскликнула я. – Вот это волосы! Я и понятия не имела, что они такие длинные. Красиво.

– Сойдешь с ума расчесывать, вот что я тебе скажу. Моему папе нравятся такие волосы. Мог бы тогда себе такие отрастить, – сказала Сэм и немного распустила кончик косы, от которой исходил запах персикового шампуня.

На экране начался клип группы Nirvana, и мы увидели лицо Курта Кобейна.

– О, вот это красавец! – оживилась Сэм. – Я бы ему дала.

Ее комментарий показался мне неожиданным.

– Ну, да, милый, – неуверенно сказала я.

Тогда я еще не очень интересовалась мальчиками. Они казались мне точно такими же, как и девочки, только чуть выше и крупнее. Изредка я ловила себя на том, что смотрю на какого-нибудь мальчика дольше, чем обычно, мне интересно, что он делает, и я ощущаю некоторое любопытство. Но я еще не знала, что такое влечение.

Я смотрела на покрытое светлой щетиной небритое лицо Курта и на то, как он настраивает свою гитару. Я представила, что можно почувствовать, если потрогать его за щеку и подержать за руку. Неожиданно лицо Курта превратилось в улыбающееся лицо Бобби.

– Да, он точно красавец, – сказала я Сэм. Не знаю, почему, но я тут же смутилась, однако Сэм этого не заметила.

– Это точно, – сказала она и сделала звук громче.

– Передай, пожалуйста, – попросила я, протягивая руку к лаку для ногтей.

Я подумала, что, если бы папа увидел меня сейчас, он бы, наверное, решил, что я веду себя совсем как женщина. Я потрясла флакон с лаком в такт музыке и громко сказала:

– Да, я бы ему тоже дала!

* * *

Мы проводили с Сэм дни напролет. Мы поклялись, что будем дружить всю жизнь, пока не превратимся в старушек, еле передвигающих ноги где-нибудь в доме престарелых во Флориде. Пока этого не произошло, мы распланировали нашу совместную жизнь на ближайшие пятьдесят лет.

Сразу после окончания школы мы поедем в Лос-Анджелес, где станем известными сценаристами, а потом, когда нам надоест мишура Голливуда, когда мы заработаем столько денег, что их невозможно будет потратить, и посетим больше стран, чем существует в мире, переедем в Сан-Франциско. Мы будем жить на склоне холма, который я видела на папиных фотографиях и в рекламных проспектах. У каждой из нас родится по трое детей, а когда дети вырастут и разъедутся в разные стороны, мы купим себе большие солнечные старушечьи очки и не будем их снимать с тех пор, как нам исполнится шестьдесят. Мы будем загорать на лужайках наших домов, стоящих рядом. Тогда мы уже переедем в Нью-Йорк.

Но мы еще не замечали, что фактически начали жить вместе.

Постепенно все больше и больше вещей Сэм перекочевывало в квартиру Брика. В ней появились ее блокноты для рисования, кассеты, туфли и одежда, которые лежали сначала отдельно от моих вещей, но постепенно окончательно и бесповоротно перемешались с ними. В любое время дня и ночи мы могли гулять в Бедфорд-парке. Я часто предлагала зайти к Бобби, и, стоя под его окном, мы кидали в него камушки. В окне появлялось лицо Бобби, и мое сердце екало. Он бросал нам упаковки с чипсами и шепотом рассказывал о просмотренных матчах по реслингу, а также своих успехах в видеоиграх.

Иногда к нам присоединялись Майерс и Фиф, и мы смеялись над учителями и по очереди рассказывали друг другу истории. Я поведала им о своих похождениях с Риком и Дэнни, о пожаре в доме престарелых и о том, как Рика ударило током.

«Я сказала, чтобы он попробовал, и он так и сделал. У него пальцы от этого обгорели».

Сэм очень нравились истории об убийцах, которые рассказывал мне папа. Ее интересовало, как психологи объясняют мотивы убийц. Я удивлялась, что мои новые друзья пугались точно так же, как и я сама, когда впервые слышала эти истории, и тому, что через некоторое время само упоминание имени Рика вызывало у них гомерический хохот.

* * *

Большую часть времени мы проводили с Сэм вдвоем. Мы заходили в круглосуточное кафе на Бедфорд и Джером, в котором подружились с ночным менеджером, высоким и часто пьяным мексиканцем по имени Тони. Мы сидели за тарелкой картошки фри с сыром моцарелла, делясь историями и слушая мексиканскую музыку.

В те ночи, когда мы гуляли вместе, Сэм рассказывала мне о сложностях, с которыми она сталкивается дома. Я не могу пересказывать это в книге из-за сугубо личного характера информации и скажу лишь, что Сэм оказалась в ситуации, когда ей лучше было как можно меньше находиться дома. Во мне крепло желание помочь Сэм ради нашей дружбы и любви. Я сказала, что она может жить у меня.

Я тайком начала проводить Сэм в квартиру без ведома Брика. Он предупредил меня, что после десяти вечера в доме не должно быть гостей, но сам всегда ложился спать в девять тридцать, поэтому это правило легко было обойти. Я повесила занавеску перед нашими с Лизой кроватями, а потом взяла одеяло и положила его под свою кровать. Вечером мы громко открывали и закрывали дверь, чтобы создать видимость ухода гостей, после чего на цыпочках возвращались в гостиную. Сэм спала под моей кроватью, и я передавала ей стаканы газировки, печенье и другую еду, взятую со «складов» уцененных товаров Брика.

Я обнаружила, что Сэм может быть не только отчаянной и эпатажной. Иногда она вела себя, как маленький щенок, которому нужна забота и любовь. Она, например, могла войти в лифт и стоять, не нажимая кнопку нужного этажа, а когда мы переходили улицу, она, не глядя по сторонам, шла рядом со мной. Если бы я совершила ошибку, нас мог задавить грузовик. Она полностью доверяла мне свою жизнь. Ее такая ситуация устраивала, и меня тоже.

Иногда ночами из-под кровати я слышала ее плач. Если я спрашивала, что случилось, она говорила, что у нее аллергия или мне послышалось. Но я точно знала, что она плакала. Иногда, когда она тихонечко посапывала во сне, я опускала руку и гладила ее волосы. Месяц освещал нашу комнату, и я обещала себе, что позабочусь о Сэм и не дам ее в обиду.

Однажды вечером, когда я наливала себе на кухне лимонад, из спальни Брика раздались крики. Кричал один человек, но никто ему не отвечал, хотя казалось, что это должен быть диалог. Я подошла к двери, чтобы послушать, что происходит. Мне удалось уловить только часть разговора.

– В моем, черт побери, доме я не могу найти чистой вилки… Мне такое не нужно… Если ты и твои ленивые девчонки… Это вам не бесплатная дача…

О чем это Брик кричал? О немытой посуде? Вокруг меня грязь была втоптана в пол, везде валялись пожелтевшие от времени газеты, пустые коробки от еды и пакеты от чипсов. Жаловаться на беспорядок было крайне странно потому, что он давно стал частью жизни.

Кроме всего прочего, моя мама практически не пачкала вилок. Она питалась главным образом коктейлями и успокоительными, которые принимала в любое время дня и ночи. Даже если я ставила ей на тумбочку ее любимый суп из моллюсков и крабов или оставляла сандвич с тунцом, еда оставалась нетронутой. Иногда я не мыла за собой посуду, но это уже моя ошибка, а не мамина. Зачем он на нее орал?

Сквозь небольшую щелку в двери я наблюдала, как Брик размахивал рулоном салфеток над лежащей на кровати без движения мамой, которая, защищаясь от его нападок, прикрыла голову рукой. Брик в нижнем белье и майке, обтягивающей плотный животик, безбожно орал. На тумбочке лежала гора грязных вилок, которые, он, видимо, где-то нашел. Брик поднял рулон салфеток над головой и закричал:

– Джин, ты слышишь меня?

Потом он принялся бить маму рулоном по голове.

– Ты что делаешь? – закричала я. – Она же больна!

Но до того как я успела войти в комнату, Брик схватил ручку двери.

– Гуд-бай, – сказал он и с силой захлопнул дверь.

Моя голая ступня оказалась под дверью, которая содрала кожу и поломала ногти. Я почувствовала дикую боль и чуть было не закричала, но ради мамы сдержалась. Черный лак содрался с трех моих ногтей, под которыми быстро наливались кровоподтеки. Я закусила губу, чтобы не заплакать.

Ходить в обуви с такой ногой было слишком больно. Я припрыгала в коридор и нашла тапки на несколько размеров больше моего, надела их и выскочила из дома. Садилось солнце, и наступал вечер. Я побрела по улице, с трудом представляя себе, куда направляюсь. Когда навстречу мне шли люди, я закрывала лицо, чтобы они не видели моих слез. Я не могла сосредоточиться, и мысли роились в голове, как разгневанные пчелы.

Мама попала в очень тяжелую ситуацию, и я ничем не могла ей помочь. Брик был с ней груб именно тогда, когда ей так необходимы забота и нежность. Мы, дети, были для него только обузой. Это было понятно. Впрочем, этот вопрос решался легко: стоило мне пропустить несколько дней учебы, и меня снова отправят в приют. Брик избавится, по крайней мере, от меня. Мистер Домбия только и ждал, когда я сделаю неправильный шаг.

«Тебя ждет та же судьба, что и твоего отца, наркомана и человека, не закончившего образование», – сказал мне однажды Брик.

Это случилось, когда я не могла найти туалетную бумагу, хотя знала, что бумага точно где-то есть, потому что Брик покупал такое количество вещей и продуктов, словно собирался пережить блокаду. Брик жаловался, что кто-то из нас не спускает за собой воду в унитазе. Потом он показал мне, что туалетная бумага лежит на самой верхней полке в кладовке. Как выяснилось, он специально спрятал от нас туалетную бумагу, чтобы научить нас спускать за собой. Я поняла, что он такой же сумасшедший, как и бабушка. Его психическое состояние было нестабильным, и мама ничего не могла с этим поделать. Я больше не могла видеть Брика и не могла смотреть, как медленно умирает мама.

Начал моросить дождь. Я переходила Байнбридж-авеню, и ветер свистел мне в лицо, выдувая из меня тепло. Люди с «дипломатами» и зонтами торопились домой после работы. Я опустила голову пониже, чтобы они не видели моих слез.

Я с удивлением подумала, что не помню, когда в последний раз мы с мамой общались. Мы говорили друг другу «привет» и «пока». Последний раз мы серьезно разговаривали, наверное, пять месяцев назад, когда она записывала меня в школу № 80.

От этих мыслей я только сильнее начала плакать. Раньше я думала, что я нормально переношу ее заболевание, более того, я гордилась тем, как мне это удается. Но я лишь убегала от проблемы. Мне казалось, что я разобралась с болью, которую испытывала по поводу маминой болезни, но вид мамы, закрывающейся от ударов Брика, вывел меня из равновесия.

Я почувствовала реальность маминой болезни. В моей семье никто не говорил про СПИД, родители обходили молчанием эту тему, доктор Моралес ее не обсуждала, а Брик и подавно. Он видел, как мама принимает таблетки, замечал, что она слабеет, но все равно оставался к ней таким же требовательным. Судя по разбросанным по спальне упаковкам от презервативов, они еще и занимались сексом.

Несмотря на то что СПИД убивал маму на наших глазах, никто не говорил про эту болезнь. СПИД был совершенно реальным, постепенное ухудшение маминого здоровья было реальным, и наше нежелание признать проблему и бороться с ней – тоже реальным.