47 отголосков тьмы (сборник) Вавикин Виталий
Джеку стало страшно. Вдруг тот, кто его тянет к свету, проиграет, случайно отпустит. – «Доверься мне, Джек», – донесся светлый и чистый голос. – Просто доверься.
Джек поверил. Закрыл глаза, расслабился. Он видел перед собой бездну и чувствовал боль, но только сейчас понял, как сильно себя обманывает. Прыжок будет долгим, но безопасным. Он знал, что упадет не на твердый асфальт, а на мягкую перину. И он себя отпустил.
Прыжок длился одно мгновение. Он не чувствовал ни боли, ни крови на своих ладонях, ни щупалец, обвивающихся вкруг него. Только свет и приятное покалывание во всем теле.
– Можешь открыть глаза, – сказал кто-то.
Джек осмотрелся. Он сидел на скамейке, вокруг ходили люди с чемоданами и без них, раздавался шум приближающихся и удаляющихся поездов. Чистое синее небо простиралось до самого горизонта, а теплая погода приятно согревала и рассеивала тот черный сгусток воспоминаний о невероятном побеге из темноты. Рядом сидел Спенс, но уже другой: опрятный, с зализанными назад волосами, его лицо светилось радостью и удовлетворением. Джек улыбнулся другу и обнаружил, что светится сам.
– Мы все-таки сбежали оттуда! Это было непросто, черт побери! – Спенс обнял друга за плечи. – Но мы это сделали!
– Что же это было?!
– Я сам не знаю, но наверное, это было что-то, что заставляло нас оставаться в мире людей и думать, что мы живы. Неужели ты никогда не испытывал ощущения дежавю?
Джек задумался и повертел головой, хотя не мог ответить на этот вопрос совсем уж однозначно. Ему вспоминались только смутные фрагменты этого дня, когда он выходил из машины и, переступая через желтую предохранительную линию, шел мимо полицейских, показывая им удостоверение комиссара полиции.
– Дежавю? Да… кажется, было, и не раз… но я не обращал на эти мелочи внимания.
– Нет, Джек! Только из таких незначительных мелочей строится план побега! Кстати, этот план был самый успешный из всех, которые мы с тобой когда-либо проворачивали!
Теперь он вспомнил! Вспомнил все две тысячи сто тридцать семь попыток, вспомнил каждую деталь, вспомнил каждый первый диалог между ним и Спенсом, когда последний отказывал ему в поездке с ним в лабораторию. Первые сто попыток побега с Земли повторялись с невероятной точностью. Зачастую не видя выхода, Джек и Спенс возвращались к точкам отсчета: к собственным телам, которые ни один из них узнать не мог – душа не должна помнить свою телесную тюрьму. И только перевалив за тысячу попыток, Спенс и Джек стали экспериментировать с воображением, оживляя вокруг неодушевленное, пытаясь следовать подсказкам нематериального. И тогда стало что-то получаться. Они встречались в одной и той же квартире, говорили одни и те же слова, стреляли друг в друга, доказывая себе, что мертвы. Но только Спенс знал чуть больше: он знал об отправлении поезда с Земли. И это мешало им победить липкую реальность земного пространства. Щупальца монстра возвращали их обратно. Проблема была только в Джеке: он не мог расстаться с тем, что прочувствовал на Земле, пока был жив.
– Это все из-за меня, – виновато произнес Джек, боясь смотреть в глаза своему лучшему другу. – Ты имел полное право оставить меня там, но не оставил. Я даже не знаю, как благодарить тебя.
– Ничего не говори. Я бы все равно без тебя не уехал. Смотри, вот наш поезд, – Спенс показал на ярко-синий состав с желтой полоской. – Пошли, у нас впереди долгая дорога наверх.
Они встали со скамьи, обернувшись, вздохнули: пережитое далось нелегко, как и борьба за покой…
В просторном и уютно обставленном вагоне-купе на две персоны Джек и Спенс думали о том, что их ждет в раю. Они мечтали о многом, например, о том, как будет приятно иметь свой уютный коттедж на каком-нибудь побережье, а после принятия солнечных ванн отправиться в путешествие на большой белой яхте, свободно порхающей по спокойным волнам небесного моря (если оно, конечно, там есть). Пока они мечтали, симпатичная проводница, случайно проходившая мимо, заглянула к ним и, улыбнувшись, спросила:
– Отдыхаете?
– Отдыхаем! – с энтузиазмом ответили друзья.
Она вошла к ним в купе, в руках у нее материализовались две прохладные кружечки пива.
– О! – воскликнул Джек. – Это как раз то, что нам нужно! Спасибо!
– Это подарок от наших небесных железнодорожных линий, – улыбнулась девушка.
– Мило, очень мило, – Спенс принял у нее обе кружки.
– Когда мы приедем? – спросил Джек. – Мне не терпится прокатиться на яхте!
– Скоро, – ответила проводница, закрывая раздвижные двери. – А пока наслаждайтесь поездкой.
– Поскорей бы уже оказаться в раю! – сказал Спенс, смачно отхлебнув пивную пену.
– Да уж! Движение здесь ну совсем как на Земле! Такое же обслуживание и почти такой же сервис…
Поезд остановился. Голос из громкоговорителя попросил всех пассажиров освободить вагоны.
Конечная станция напоминала крытый прозрачным куполом отель. Что тут сказать? Красивое место. Внутреннее убранство огромного комплекса просто шокировало своей сияющей роскошью. Переливающиеся золотым свечением статуи разных святых, архангелов стояли вдоль ослепительно белого пола, впереди виднелась статуя огромного золотого исполина, восседающего на троне, огромный посох которого был усыпан драгоценными камнями. По правую руку от него стоял красивый юноша, также весь в золотом, по левую – что-то абстрактное, не похожее ни на человека, ни на какое-либо другое существо. Голова исполина была скрыта высоким тяжелым капюшоном.
Джек и Спенс поняли эту аллегорию без подсказок: Бог Отец, Бог Сын и Святой Дух.
На выходе вновь прибывших встречали улыбчивые ангелы с белоснежными крыльями и золотыми нимбами над головами.
Душ собралось очень много, места всем едва хватало, вдали слышался шум еще одного поезда, подъезжающего к станции.
– И как же они все так не предусмотрели? Знали же, наверное, что будет толчея! – пробурчал Спенс.
– Да уж, – согласился Джек. – Неприятно получилось, и как мы все здесь уместимся?
Спенс спросил одного из ангелов, когда же будут распределять места, узнал от него, что сейчас будет говорить святой Петр, так что им нужно вести себя тише.
Вскоре к огромной исполинской статуе Бога Отца в сопровождении четырех архангелов с двойными крыльями и золотыми доспехами вышел черноволосый мужчина в ослепительно белых одеждах. Повернувшись лицом к собравшимся, с глубокой печалью он сказал:
– Уважаемые души! В последнее время участились случаи быстрого возвращения с Земли. Если раньше это занимало у каждого новоумершего не один миллион попыток побега, то сейчас эта цифра пугающе сокращается до тысячи, а то и до сотни. Поэтому в раю высокое перенаселение. Железнодорожные линии едва справляются с наплывом желающих. Но вы, пожалуйста, не отчаивайтесь! Верховный небесный совет придумал, как решить этот вопрос. Места в раю теперь хватит всем! – торжественно закончил он. Речь его была ободряющей и многие души перестали так волноваться.
* * *
Джек и Спенс в сопровождении хмурых и вооруженных мечами архангелов шли через бесконечные поля и с ужасом наблюдали за добровольно-принудительным погружением душ в специально вырытые для них могилы. Перед глазами представала ужасная однообразная картина: души лезли в землю и уже не возвращались, ангелы закапывали ямы.
– Я не хочу туда! – воскликнул Джек, увидев в земле уготованный ему гроб со всеми удобствами.
– Вы не волнуйтесь, – любезно возразил ему архангел, опуская руку на рукоять пылающего огнем меча. – В раю перенаселение, так что лезьте вниз. Ваша очередь обязательно придет.
– Когда? Когда она придет? – вмешался Спенс, видя свой гроб и совсем не желая спускаться туда.
– В свое время, – коротко ответил ему архангел и пнул Спенса ногой так, что тот свалился прямо на мягкую обивку гроба. Крышка его автоматически захлопнулась и больше не открылась, как Спенс ни стучал и ни кричал. Не действовали на архангелов ни угрозы, ни проклятья, ни требования.
Джека так же нагло спихнули вниз. Вскоре он присоединился к Спенсу в выкрикивании проклятий в адрес святых и ангелов. Друзья называли их бюрократами, а те спокойно засыпали их могилы землей. Один, правда, удосужился ответить:
– Мы обязательно учтем все ваши жалобы, вы сможете обратиться со своими требованиями в Верховный небесный совет, но только тогда, когда наступит ваша очередь выйти.
– КОГДА?! Когда это будет? – донеслись приглушенные голоса из могил.
– Ждите своей очереди, – бесстрастно ответили сверху.
Кофе – дело святое!
Первая кружка немного взбодрила, но не впечатлила. Вторая – была лучше, однако эффект все равно не тот. Третья – похожа на первую, правда, с нотками резкости и бодрости. Четвертая – как вторая. От нее эффект почти такой же, но хотелось бы большего. За пятой пришлось топать к соседской тумбочке, что стояла напротив его кровати. А тут и сам сосед вернулся с прогулки, довольный, сияющий. Он театрально подкинул руки под выбеленный потолок и сказал:
– О кофе! Слава великому кофе! Один пьешь? А меня че не позвал?
Я сконфуженно улыбнулся. Пришлось тратиться на кипяток!
Пятая кружка пошла тяжело: голова подурнела.
Сосед догонял. Счет должен быть равный. Он спер хрустальный графин, что бесхозно стоял возле сестринского поста, и мы пустили в ход упаковку растворимого.
– В палату не зайдут? – поинтересовался сосед, доставая припрятанную в тумбочке большую синюю кружку.
– Не должны, – ответил я, – еще есть время.
– Отлично, – обрадовался тот.
Дальше все повторялось. Шестая кружка была подобна пятой, седьмая – шестой, восьмая – седьмой. Сосед едва успевал наливать кофе из графина. Мне же хотелось что-то делать: мастерить, бегать, играть, говорить, отгадывать, узнавать, шпионить, гулять, шептаться…
– А не вредно пить столько кофе?
– Я проверял, – ответил я очень быстро, будто бы предугадав его вопрос.
– Слышал, наверное, что Косматов из восьмой учудил? – спросил сосед, и его глаза забегали еще быстрее, чем у меня. Конечно, он пил уже четвертую кружку, а это его первый кофейный опыт, я же – ветеран.
– Что? Что? Что? Что он учудил?
– У него тоже кофе есть, но не такой, как у тебя. Да ты, я смотрю, готовый уже?
– Ничего, ничего. Я просто проверяю, исследую…
– В общем, – неугомонно продолжал товарищ, – Косматов в кофе еще что-то добавляет. Может, попробуем?
– Можно, можно, можно, но, но, но…
– Тогда пошли, – предложил мне сосед, поправляя свой больничный халат. Я застегнул свой и подполз к двери, приоткрыл ее. Дежурной медсестры на посту не оказалось. Я вышел первым, друг – за мной. Больничный коридор был пуст, но я все же предугадывал возможность появления других пациентов и врачей.
– Вот его палата, – заговорщическим шепотом произнес мой сосед.
Я постучал в дверь. Нам не открыли, но мы вошли. Палата Косматова была пуста, однако мы увидели большую дыру в полу. Я попробовал обследовать ее: нога не проваливалась – можно твердо наступать.
– Я проверил, – наигранно громким голосом доложил я, театрально салютуя изумленному соседу. Прошел вперед, наступая на черную дыру, сосед пошел за мной. На столе между кроватями стояла кружка Косматова с еще горячим кофе, рядом лежал кипятильник. Я подошел, отпил немного. Мне понравилось: прибавилось эмоций, появилось вдвое больше желаний, чем ожидал.
– Ну как?
– Можно! – сказал я, растянувшись в довольной улыбке. Сосед тоже отхлебнул.
– Пойдем обратно? Кофе стынет…
Я опять пошел первым и провалился. Падать одному мне не хотелось, и я схватил соседа за ногу.
Шлепнулись мы в какую-то черную лужу в кромешной темноте.
– Зачем тянул?
– За компанию, – отвечал я, вставая на четвереньки. – Думаю, Косматов тоже здесь…
* * *
Трое военных (один – майор, другой чином помладше и лейтенант) шагали в сторону палаты номер 12, как вдруг подбежала взволнованная медсестра:
– Вы за кем?
– За Долговым, Юркиным и Косматовым, – объяснил майор. И военную процессию проводили прямо до двери.
– Тут они?
– Были тут. Правда, Долгов куда-то уходил, но потом вернулся, – объяснила медсестра.
Открыли дверь – никого не видно. Прошли в палату и увидели: трое валяются на полу и увлеченно лижут его, при этом гавкают и играют.
– Это они?! – изумился майор. – Как вы могли допустить такое! – прогремел он, громко топнув ногой, чтобы увернуться от моих приставаний. – Солдат Юркин! Пшел от меня! ФУУУ!!!
– Забирать будете? – невозмутимо осведомилась у него медсестра.
– С ума сошли?! Оформляйте документы на комиссацию! – рявкнул майор.
Медсестра устало и измученно вздохнула, наблюдая, как военные торопливо удалялись по больничному коридору.
– Совсем дебилы? – озлобленно крикнула нам.
– Мы еще толком не знаем! – отвечал я из дна черной липкой ямы, с завистью наблюдая, как она свободно прохаживается наверху, пока мы с Долговым тщетно пытаемся найти Косматова здесь, внизу…
Дмитрий Кеплер
Родился и живет на Украине. Пишет прозу с 2008 года, первые стихи написаны намного раньше. Автор сборника песен и стихов «Суд над клоунами». Номинант Национальной литературной премии «Писатель года 2012».
День, когда я умер
Все биографии обычно начинаются с рождения. Моя началась со смерти – вернее, вся моя бурная сознательная жизнь началась после довольно странного случая, о котором я никогда и никому раньше не рассказывал. То, что произошло со мной обычным пасмурным днем, полностью перевернуло ход событий, и биография моей настоящей жизни берет отсчет с того странного случая.
Это было приблизительно в пятнадцать часов дня, когда я, уставший от брожения мимо школы, пришел домой просто поспать, так как целую ночь перед этим, как обычно, что-то мастерил из подручных средств. Конечно, у меня плохо получалось, но все-таки это сильно увлекало – особенно делать кораблики из папиросной бумаги. Этих корабликов, наверное, была у меня не одна сотня, поэтому мать всегда грозилась выкинуть весь этот хлам на помойку. И тогда всю долгую ночь я только тем и занимался, что делал кораблики, а на следующий день решил просто не идти в школу. Будь неладна эта школа! Я долго бродил окрестностями, пока, наконец, у одноклассников не кончились уроки и я не побрел домой, стараясь никому из знакомых не попадаться на глаза. Когда же приволок свои тяжелые от усталости ноги домой, просто прошмыгнул мимо гостиной в свою комнату, тем более что там сидел очередной «очкастый» психолог по поводу моей успеваемости в школе.
Не знаю, насколько хорошо я успевал в школе, но смываться из нее я успевал всегда. Зайдя в свою комнату, я просто завалился в одежде на кровать и закрыл глаза. Под тиканье старых настенных часов я будто бы куда-то провалился – меня обволокла глубокая дремота. Когда я открыл глаза, сразу же перевел взгляд на часы на стене, чтобы посмотреть, сколько времени я так пролежал. Они, будто назло, остановились, хотя до этого всегда шли без остановки и показывали точное время.
На этом странности не закончились, так как меня сильно потянуло выглянуть в окно, которое выходило во двор. Часто на лавочке у забора сидели две старушки незапамятного возраста, сплетничая и узнавая друг у друга, что передавали по сарафанному радио. На этот раз там их не было и только одинокий человек стоял и смотрел в окно, из которого я выглядывал. Это был отец, и я сразу его узнал. Его желтая кожаная жилетка, усы и бейсболка сразу выдали его. Таким он мне и запомнился, когда ушел от нас с матерью, и я даже не думал, что придет снова. В руках он держал желтый сверток большого размера и, кажется, тяжелый с виду. Я выбежал из своей комнаты и заметил странную вещь – что ни в гостиной, ни в других комнатах уже не было никого. Значит, я так долго спал, раз ни гостя, ни матери уже не было дома. Я дошел скрипучими шагами до коридора и, обувшись, кое-как зашнуровав свои старые ботинки не президентского фасона, собравшись с духом, открыл входные двери.
Только я оказался на улице – уже никого не было. Улица была абсолютно пуста. Даже шумных детей, которые всегда играли с мячом на площадке, сегодня как ветром сдуло. С досады я хотел вернуться назад, но вдруг заметил, что на лавочке в нескольких метрах от меня лежит что-то желтое. Это был тот самый сверток, который держал в руках мой отец. Я просто подошел и взял его в руки. В нем было что-то тяжелое, завернутое в папиросную бумагу. Недолго думая, я просто разорвал бумагу и увидел старую книгу невзрачного зеленого цвета. «Высшая математика», – прочитал я надпись на обложке. И что бы это значило? Тогда я просто взял и начал листать. Пожелтевшие страницы громко шелестели и чуть ли не рассыпались в руках. Можно было только догадываться, зачем отец оставил мне эту книгу, но даже капли сомнения почему-то не было в том, что она была предназначена именно мне. Я еще раз оглянулся – на улице по-прежнему не было абсолютно никаких признаков жизни. Все будто замерло, и только брошенный мусор носило по ветру, как будто не было ему пристанища среди пустых закоулков городской улицы. В придачу пошел мелкий дождь, назойливо осыпая все вокруг. Взяв учебник под мышку, я пошел назад в дом.
Когда я вошел в него, то в комнатах по-прежнему никого не было. Такое ощущение, что я попал в какое-то странное, никем не заселенное измерение. Все было в какой-то цветной дымке, она заволакивала мне глаза, даже на вкус она была горьковато-сладкой, и я решил как можно быстрее дойти до своей комнаты. По дороге, проходя мимо большого зеркала, на которое прежде имел привычку никогда не обращать внимания, я боковым зрением заметил, что не отражаюсь в нем. Это было начищенное до блеска антикварное викторианское зеркало, переданное нашей семье по наследству. Оно было сделано еще в то время, когда во все зеркала добавляли серебро, и, собственно, это была самая ценная вещь в доме. Но так как все, что со мной происходило, я видел будто сквозь дым, я не придал тогда значения, что все, находящееся в доме, отражается в нем, кроме меня.
Наконец, добравшись до своей комнаты, я переступил через порог и как обычно перевел взгляд сразу на часы, но стрелка как будто издевалась и никуда не двигалась. Потом повернул голову на диван и вдруг… Хрень какая-то! На моем синем диванчике с пружинами лежал мальчик лет десяти. Сладкий дурман сменился трезвостью. Сразу в голову пришла мысль, что мой гость вор, но я четко помнил, что когда выходил, то запирал входную дверь на ключ, и через окно не мог никто пробраться, так как оно вообще не открывается. Присмотревшись к его лицу, мне стало не по себе. На диване лежал я! Те же самые тонкие брови, те же самые грустные губы – и вообще все то же самое, только ужасная бледность и руки, крючковато сложенные на животе, выдавали его будто полумертвое состояние. И тело его по всем размерам точь в точь совпадало с моим, но пребывало в каком-то непонятном анабиозе. Могли бы вы себе представить, чтобы на диване лежало ваше тело, которые бы вы наблюдали со стороны? Что оно в любой момент начнет двигаться без вашей воли? Я думал, что такое показывают только в фильмах после одиннадцати вечера, но когда понял, что все, что со мной происходит, очень похоже на реальность, меня бросило в ледяную дрожь. Я начал звать кого-то на помощь, хоть и понимал, что никого нет. Да если что-то и вырывалось из моих связок, то точно не звук. Я почувствовал, что просто беззвучно вожу губами, будто в моих легких вообще нет воздуха, словно кто-то надавил мне на грудь. И вдруг, в холодном ужасе от того, что ничего не могу поделать с ситуацией, в голову пришло осознание, что если на диване я, то этот второй я должен проснуться и все это окажется просто страшным сном. Но как это сделать? Все в действительности было еще труднее, чем на первый взгляд, так как я не мог до него дотронуться, потому что не мог ближе подойти к нему ни на шаг. Какая-то дистанция разделяла нас, будто стена из толстого корабельного стекла. И тогда я просто сконцентрировался на его свисающей с дивана костлявой пятке. Мысленно я представил, как она дернется, и, когда она конвульсивно шевельнулась, в одну секунду я действительно проснулся, уже в своем родном теле. И часы, висевшие без движения на стене, пошли своим ходом, привычно оглашая свою работу на всю комнату. Внизу снова послышались голоса матери и психолога. Так, надо прийти в себя! Раз-два-три… Это был всего лишь сон, жуткий сон! Если бы только на полу я не заметил книгу, точь-в-точь такую же, как и в сновидении. Значит отец все-таки приходил! В голове роились противоположные мысли и сомнения. Сразу же захотелось выбежать из комнаты и все рассказать, но пришлось остановить себя. Я помнил, как не очень давно мне уже ставили диагноз «аутизм». Не хотелось, чтобы меня считали ненормальным, как детей из интернатов для умственно отсталых. Только потом я узнал, что мои переживания и недосыпания вызвали то, что ученые называют последним сном мозга. В таком состоянии кажется, что ты проспал очень долго, хотя, может, отключился лишь на несколько секунд. Время субъективно, и вот, наверное, поэтому мне казалось, что часы на стене в моем сновидении остановились. Когда мой мозг начал отключаться, за четверть секунды до конца он создал то, что называют виртуальной вечностью. В это мгновение мозг включил все свои резервы, вызвав неимоверный всплеск мозговой активности. В нормальном состоянии мы используем мизерные возможности своего серого вещества, но во время этого сна он активизирует себя полностью. Что человек ждет в миг перед смертью, то он и получает. В детстве моими любимыми фильмами были картины на историческую тему, и теперь я понимал, почему солдаты, всегда вырываясь из своих окопов, так сильно кричали. В этот момент они настраивались на то, что попадут в рай воинов и будут снова погибать за свою землю. Я понял, что настоящие воины уходят в ликовании. И даже моджахеды-смертники не просто уходят – они действительно выполняют задачу их жизни. Не важно, когда ты умрешь, но важно как – эту фразу я запомнил навсегда. Но это все я узнал намного позже, в тот день я ничего не ждал, кроме как увидеть своего отца, – но эта мысль, наверное, всегда у меня была где-то в подсознании. Как я узнал позже, он умер три года назад до этого странного события, и, наверное, в его реальности он тоже приходил к нашему дому, не осмеливаясь зайти в него. Мой двойник был просто связующим звеном между сном и реальностью – мы просто поменялись с ним местами. У каждого из нас есть двойники – это наши отражения с той стороны зеркала. Мы не догадываемся, что они существуют параллельно вместе с нами, и об этом позже я нашел множество свидетельств людей, которые видели своих двойников.
Только старая книга на полу никак не давала мне покоя многие годы, пока я, наконец, не достиг своего совершеннолетия. Мать часто говорила, что отец очень хотел, чтобы я получил высшее образование, так как сам он не закончил даже школу и рано начал работать. Только как эта книга появилась у нас в доме, так и осталось для меня загадкой. В ней было мое будущее, что-то такое, что я должен был сделать до настоящей смерти. И листая ее тогда, я знал точно – это только начало…
Григорий Неделько
Григорий Андреевич Неделько родился 23 января 1987 года в Москве, где по-прежнему проживает. Пишет с 7 лет. Окончил факультет журналистики МГУ им. М. В. Ломоносова по специальности «Газетная журналистика». До обучения, в процессе него и после познакомился с обязанностями корреспондента, журналиста, редактора, корректора. Любит «экспериментировать, импровизировать, фантастику, рок, черепах и ежей, макароны и футбол, и еще, конечно, литературу». Работает в разных направлениях и стилях. Финалист и победитель (как соавтор тоже) сетевых конкурсов. Публиковался в литературных изданиях («Мир фантастики», «Реальность фантастики», «Шалтай-Болтай», «Фантаскоп», «Уральский следопыт», «Пионер»); в СМИ («Аргументы и факты», «Российская газета», «За Родину!», «Московский университет»). Участвует как автор в сборнике «Аэлита». Опубликовал роман в сетевом издательстве. Выпустил сборник рассказов и миниатюр с помощью немецкой print-on-demand-организации. Некоторые рассказы были озвучены, часть находится в очереди на озвучивание. Сотрудничает с электронным издательством писателя-фантаста Бориса Долинго «Аэлита» как редактор, корректор и автор. На сайте проекта «Фантастика.рф» редактирует, корректирует и отбирает произведения для публикации и озвучивания альманахом «Фантаскоп». Уважает качественный труд, считает, что первостепенная задача автора – уделять наибольшее внимание своим произведениям, старается по мере сил помочь не очень известным, но талантливым авторам-фантастам, организует сетевые конкурсы – также и с помощью собратьев по перу, – любит хорошую шутку и уверен: «Фантастика is not dead, ведь она еще «не выкурила свою последнюю сигарету».
Ни слова о призраках
В наушниках играли Def Leppard. Она не любила хард-рок, и даже баллады «леопардов» не резонировали с ее душой. Однако эта вещица, ритмичная, но при этом полная лирики – странное сочетание! – проникла к ней в сердце, уютно там расположившись. Это была ее песня. И мелодичные гитары Коллена с Кэмпбеллом, и мягкий, но вместе с тем драйвовый вокал Эллиота – они все пришли из ее мира. Стали его вестниками, оберегами. Она слушала музыку, и музыка защищала ее, дарила ей радость, согревала…
- All my pain
- All my fear
- Disappears when you are here
- I break through
- To the sky
- You are the reason why
«It's All About Believin'»… Новая песня… Слова становились чем-то большим, одновременно превращаясь в набор звуков, закодированных, облеченных в тайный смысл. Странное и непередаваемое сочетание обыденного с волшебным.
Волшебство может быть разным. Одно вырывает нас из жизни, чтобы укутать в теплое, полное ночных фантазий покрывало. Другое страшно мстит за ошибки, не давая возможности оправдаться. Третье слепо, и эта слепота сродни безразличию великана, случайно раздавившего муравья.
Существуют и другие виды волшебного – ведь во что облечь магию, зависит от самого человека. Обычно есть выбор, даже если он очень хорошо запрятан. Только не у нее. Виновата ли в этом звезда, под которой она родилась, или дело в том, что течение жизни переменчиво и непредсказуемо? Кто знает… Однако она все равно оказалась проклята, заражена. Призраки. Бесплотные полупрозрачные видения поселились в ее быту, в ее мечтах, в ее надеждах. В квинтэссенции жизни. И это тоже своего рода волшебство, ведь никто не знал, как и почему начались беды.
Вроде бы обычная девушка. Темные короткие волосы. Чуткие, музыкальные пальцы. Милое личико со вздернутым носом. И удивительно красивые ушки, небольшие, округлые, оттенка нежности. Почти как у героини Харуки Мураками.
Так получилось, что именно его книга, знаменитая «Охота на овец», лежала у нее на коленях. Вместо закладки между страницами – нераспечатанный конверт. К чему читать письмо, когда знаешь истину наперед?
За окном автобуса мелькали деревья – с пышной, летней листвой. Зеленая трава тянулась к небу. Яркий желтый карлик на кристально-синем полотне изливался лучами. И природа, дорога, машины искрились после недавнего дождя.
Люди в салоне молчали и не обращали на нее внимания. Как хорошо, что они не умеют читать мысли… Им нет дела до ее призраков, потому что они не знают. Великая сила несказанного! Если бы они пригляделись чуть лучше, то между строчек романа, написанного ее жизнью, могли бы прочесть много пугающего – для обычного человека. На ее песочных часах кто-то вывел затейливым почерком приказание. Так она превратилась в повязанную. Опутанную. Сплетенную. Призраки стали частью ее души. Она хотела – она страстно желала – вырваться, но кто-то наверху, видимо, вынес ей приговор.
Призраки гонялись за ней, безымянной, подобной персонажу из неоромантического произведения. Все тот же Мураками, все те же слова, все – то же… Поиск без смысла и предназначения. Без изменений и – на краю сознания. Разум против воли цеплялся за ужасы, за кошмары из повседневности, рожденные в прошедшем и растущие в будущем.
Где бы она ни появлялась… возвращалась ли она или уходила прочь… умалчивая суть либо высказывая потаенное… Неважно. Фигуры-тени, бледные, цвета разведенной в воде туманной дымки плясали вокруг нее. Пытались достать, укусить, захватить. Сначала – ее личное пространство, затем – тело, а после…
…Пришлось бежать, нигде надолго не останавливаясь. Одолевая дорогу без возврата. А через какое-то время она узнала, что есть другой человек. Тот, кто поймет, приласкает, защитит. И она опять бежала, теперь – мыслями. Забыв про дом, родителей, бросив друзей и подруг. Она стремилась к нему…
Автобус плелся по загородному шоссе.
Она осмотрелась. Пассажиры по-прежнему занимались своими делами: кто-то играл в стрелялку на ноутбуке, кто-то читал книжку, кто-то разговаривал. Взгляд цеплялся за толстую женщину в круглых очках, за непричесанного, неряшливого мужчину, за переговаривающихся детей в пестрой одежде… Как и заведено в этом мире, никому не было дела до чужих проблем.
Прыщавый подросток уставился на ее высокие, проступающие под блузкой груди. Она посмотрела в глаза паренька, внимательно, предостерегающе. Хотела сказать: «Отвернись, пока призраки не увидели тебя!» Но тот, к кому она беззвучно обратилась, ошибся. Да, подросток отвернулся, только не страх, а стыд исказил черты его лица.
С каждым оставленным позади, в прошлом, километре усиливалось волнение. И, казалось, духота в салоне набирала в силе.
Она открыла окошко, позволив летнему ветерку ворваться внутрь. Освежить и попытаться ободрить.
Раскрыла книжку, но не для того, чтобы прочесть еще пару глав. Взяла в руки конверт и долго-долго смотрела на белую склеенную бумагу. Маленькая ручка гладила послание, взор был устремлен вдаль, а мысли наконец освободились от пугающих образов. Она не заметила, как задремала…
…И ей приснился он: красивый, высокий, статный. Будто эльф, сказочный, с волшебной красотой. Со светлыми, бело-желтыми волосами. И, конечно, с голубыми глазами, которые уверенно смотрели на этот жестокий и радостный мир. Он носил синие джинсы, выглаженную стильную рубашку, чистые, темного цвета ботинки.
Ей вдруг стало жарко, и она сняла блузку, выставив напоказ белый лифчик, прикрывающий большую грудь.
Но он продолжал смотреть лишь ей в глаза – так, как умела она одна. До этого мига.
Она поправила юбку, хотя только что была в джинсах.
«Как все странно, – подумалось ей, а когда он взял ее за руку, почувствовала себя Алисой, падающей в кроличью нору. – Все страньше и страньше…»
Чудесатее и чудесатее…
Они шли под руку – и внезапно начался бег, гонки времени и пространства. Происходящее согнулось, завязалось в узел, растаяло и перенеслось в несуществование. Какая-то белая дымка покрывала ничто. Минуло несколько секунд или дней, и реальность – вернулась. Сконденсировалась из небытия, сотворив самое себя и их, лежащих на кровати, лишенных одежд и обретших счастье.
Ей вдруг стало безумно легко и хорошо, а внизу живота зародилось нечто неописуемо приятное. Волна тепла растеклась по телу…
– Конечная! – громко объявил водитель, вернув привычный мир на место.
Она проснулась. Закрыла книжку, убрала в сумочку, которую повесила на плечо, и вышла наружу, к солнцу.
Он уже стоял на остановке, ждал ее, точно такой, как во сне, – если только то был сон.
Впервые за долгое время почувствовав смущение, она опустила взгляд и протянула ему нераспечатанный конверт. Но гость из ее мечтаний не разозлился, не закричал: «Почему ты не открыла его?!» Тот, кто тревожил ее сны, все понял, потому что когда-то давно в каком-то ином мире их души сроднились.
Она пригладила блузку, коснувшись груди, небольшой и упругой. Кроме этого нашлись и другие отличия, но ничто не могло омрачить счастья. Исполнилась греза, мечтание, проникшее в реальность и растворившееся в ее лучезарных потоках. Обратившееся ей.
И вот, уже взаправду, взявшись за руки, они пошли по асфальтовой дороге. Он прижимал конверт к себе, к самому сердцу.
– Знаешь, а я до самого последнего момента не верила, – сказала она.
– Тш-ш, – отозвался он.
– И ты не боишься моих призраков? – она вдруг вспомнила о прошлом.
– Ни слова о призраках, – произнес он, и было понятно: он знает, о чем говорит.
Его дом, вынырнув, как из омута, из окружения однотипных построек, приближался, с каждым шагом становясь выше. И вместе с ним вырастало глубоко запрятанное, почти угасшее чувство.
Она сжала крепкую руку спутника еще сильнее.
– Как ты нашел меня?
– Неважно.
– Мне нужно знать?
– Сегодня все неважно.
– И даже ты?
– Даже я.
А потом – как во сне. Такой же разрыв реальности, свихнувшийся пространственно-временной континуум, попирание законов бытия – и, как финальная точка, ее крик. Наслаждение, достигшее апогея. Эндшпиль. Лезвие действительности, перерезавшее сонную артерию ужаса.
Обнаженные, сплетенные виноградными лозами тела. Ощущение непередаваемости, невозможности, невыносимости счастья – это продолжалось почти бесконечно. Почти – но всегда есть грань, которую не перейти.
Фантазия…
Смерть…
Любовь…
Сброшенная в порыве страсти одежда усеивала пол ненужной трухой. Часы отсчитывали время. Квартира была пуста и пропитана полумраком. Картина как в фильме – но отнюдь не на экране…
Она повернулась к нему. Каштановые глаза нашли глаза цвета изначальной синевы.
«Все дело в вере, ведь когда ты веришь, ты претворяешь мечты в жизнь…» – пел глубокий, хрипловатый голос в ее голове.
– Любимый… милый… мой… – слетели опадающими лепестками слова.
Он тоже хотел что-то сказать, и она увидела это. Тихо проговорила:
– Прошепчи мне их на ухо.
– Три слова? То, что говорит мужчина женщине в такой момент?
– Да.
– Хорошо.
Он улыбнулся. Приподнялся, приблизил тонкие губы к прекрасному ушку и, словно летний ветер, холодный и горячий одновременно, зашептал мучительно медленно заветные слова:
– Я… тебя… обманул…
И призраки ворвались в открытую, неупокоенную безмятежность.
Август 2011 года
– Ну что ж, кайся, Тиктак… – предложил Паяц
В предисловии говорится о том, что текст, находящийся ниже, будет чистым вымыслом, не претендующим и на долю реализма. Засим, пожалуй, все.
«Всегда находятся те, кто спрашивает: «А о чем все это?» Так вот. Тем, кому вечно требуется интересоваться, кому вечно требуются все ударения и точки над i, всем тем, кому без конца требуется знать, что, куда и откуда, предлагаем прочесть рассказ Харлана Эллисона «– Кайся, Паяц! – сказал Тиктак». А это – совсем другая история, произошедшая в совсем другом времени при совсем других обстоятельствах, впрочем, с теми же героями. Однако новизна не отменяет подобия, верно?
Итак, Эверетт С. Марм, более известный окружающим как Паяц, вышел из Зоны, Клиники, Здания Фабрики, Компьютерной Системы, Переделкино – называйте как хотите – и вернулся обратно в ту же Систему, розовощекий, улыбчивый, полноценный, короче говоря, прежний, но похожий на остальных. Паяц ровным счетом ничего никому не сделал, если не считать тех бесчисленных раз, когда он шутил, веселился и откалывал не со злобы разные прикольчики, да не над кем-нибудь, а над самой Системой и, больше того, даже над ее смотрителем-руководителем Тиктаком. Из-за такого безответственного поведения высчитанная жизнь сбивалась с ритма, теряла секунды и минуты и приводила в ступор окружающих. Мало кому в математическом государстве это понравится.
Тиктак отвечал за Время – главную движущую силу Всего, а Время отвечало за Тиктака. Если его стрелки отставали от окружающего, он просто их переводил. А что – должны существовать ответственные лица, которые ответственны и за саму ответственность. Да и не мог Тиктак ни опаздывать, ни делать что-либо неправильно.
И тем не менее он это делал. С того самого момента, как поймал Паяца. Точнее, с того самого момента, когда его сдала любимая девушка Алиса, разочарованная в добродушном насмешнике. И с того самого момента, как кто-то провернул шестеренки Пространства-Времени.
Найти бы этого кого-нибудь и тоже отправить на чистку, однако… всему свое время и всему свои возможности.
Итак, покуда Паяц обитал в своей квартире, пил чай с вареньем, читал газеты, потом ходил на работу, а после занимался бытом и отдыхал, ну, в общем, жил самой что ни на есть нормальной жизнью, Тиктак стал замечать за собой странности.
Вначале это проявлялось в том, что он включал телевизор на пару минут позже запланированного; затем он стал забывать гасить свет в ванной; далее последовало абсолютно невообразимое – он опаздывал на работу не на малость, а на час и на два. Он пытался это исправить: давал команду разобраться со Временем и Системой, проверить, высчитать, поправить. Проверяли, высчитывали, поправляли – все оказывалось таким же, как было.
И Тиктак шел дальше. В конце концов у него отказали стрелки на часах. Он тряс прибор, открывал крышку, вынимал внутренности и вставлял обратно, то есть проделывал то же, что с не повиновавшимися ему людьми. Не помогало. Часы стали намертво.
Тогда он потерял счет Времени. Тогда он потерял счет сотрудникам. Тогда он потерял счет в банке. Тогда он потерял счет в жизни.
А тем временем Паяц приходил на работу вовремя. Он трудился у станка, вытачивал детали для часовых механизмов, что должны были помогать никому не сбиваться с ритма. По существу, эти железяки становились крошечными детальками всей Системы, проворачивающейся, движущейся, цикличной.
Тиктак не знал одного-единственного, главного: когда он исправил Паяца, подогнал под норму, он стер часть своей личности, отвечающей за противостояние. Он потерял основную силу, толкавшую его вперед, – врага, а поскольку Паяц Тиктака врагом не полагал никогда, у Тиктака началось короткое замыкание. Впору обратиться к технику человеческих душ, о чем руководитель всеобщего механизма не подозревал. Он же обратился к техникам часов – часовым мастерам. Они починили непокорное, круглое, металлическое время устройства, стрелки вновь зашагали, бодро и уверенно, к конечной цели, а именно к бесконечному повиновению человеческого воображения, что выдумало их. Странным и непоправимым оказалось то, что шестеренка, выточенная Паяцем, попала в часы к Тиктаку.
Память Тиктака отставала от установленного им же времени, хотя он догадался о постигшей его неприятности. Ну кто еще мог ставить ему палки в механические колеса? Конечно же, он. Оболтус, раздолбай, трепач и шутник, Паяц собственной дурацкой персоной!
– Подать его сюда! – крикнул взбешеный Тиктак.
Паяца застали ничего не понимающим за станком, скрутили и привели пред хладные ясные очи временного начальства.
– Ты?! – вскричал Тиктак еще громче.
– Я, – честно, по форме ответил Паяц. И затем уточнил: – А что я?
– Ты сломал меня!
– Позвольте, но каким образом?
– Не знаю! Это ты мне должен ответить. Копался в моих часах?
Паяц неподдельно испугался.
– Как я мог! Да и неоткуда мне было их взять.
– Ты, я знаю, это ты!..
– Хм-м. Разрешите, я взгляну на ваши часы.
– Еще чего! – взбеленился Тиктак.
– Да не бойтесь, – успокоил Паяц, а точнее, бывший Паяц – ныне же просто Эверетт Марм. – Я лишь взгляну. Может, что-нибудь увижу, смогу чем-нибудь помочь.
Тиктак запыхтел от натуги и ненависти, но все же протянул непокорный механизм послушному Паяцу.
Марм осмотрел часы, перевернул, постучал по ним, и с другой стороны тоже. Открыл крышку, заглянул внутрь, потрогал-покрутил шестеренки.
– Вот эта заела, – наконец озвучил он результат осмотра.
– Что! Шестеренка?!
– Да, вот эта крохотная.
Марм поддел пальцем виновника Тиктаковых несчастий и передал ему.
Тиктак выдул воздух из легких, успокоился и поинтересовался почти без нервов:
– Теперь все будет хорошо, в смысле, правильно?
– Конечно. А разве может быть иначе? – ответствовал Эверетт С. Марм. И улыбнулся.
Тиктак был не в силах смотреть на эту улыбку: ни на поддельную, ни на подлинную – ни на какую. Его жизнь вскрыли и перекроили, к тому же случайно, а он и не подозревал о том.
– Ладно, иди, – подобрев, насколько умел, бросил Тиктак.
Паяц уже было повернулся, чтобы удалиться, как вдруг произнес:
– Кстати, к вам в часы угодила смастеренная мной деталь. Страннейшая штука, должен вам сказать, – я о том, что все мои детали сделаны верно, по схеме, так, как того требуете от нас вы. Неужели вы сами внесли ненужные изменения в шестеренку? Или не подозревали и я раскрыл вам глаза?
Читать бесплатно другие книги:
