Практическая политология: пособие по контакту с реальностью Шульман Екатерина

НАЦИОНАЛИЗМ И ПРОБЛЕМА ПОЛИТИЧЕСКОГО УЧАСТИЯ

Для характеристики политической системы отсутствие каких-то элементов бывает не менее значимо, чем их присутствие, — но обычно, по понятным причинам, это привлекает меньше внимания. Например, почему в России армия не является политическим актором — министр обороны является, спецслужбы являются, а армия — нет? Или ясно, что в стране, большая часть населения которой — низкооплачиваемые наемные работники (а не, к примеру, индивидуальные предприниматели или рантье), самым влиятельным общественным движением должно быть профсоюзное, а самой популярной партией — левая, эксплуатирующая темы социальной справедливости и защиты трудовых прав. Однако в России и профсоюзы являются формальным придатком государства, и крупнейшая левая партия возглавляется двадцать лет одними и теми же людьми, которые видят свою задачу в удержании ее электоральных результатов в жестких границах, начертанных администрацией.

Не менее загадочно положение националистического движения в России — настолько привычное, что оно не удивляет ни наблюдателей, ни, судя по всему, самих участников. При том, что общественное внимание больше занято тем давлением, которое государственная машина оказывает на либеральный политический фланг, известно, что националистам живется не легче: обыски, выемки документов и техники, уголовные дела по 282 ст. УК с вариациями случаются с деятелями националистического спектра довольно регулярно. Националистические и ультра-патриотические партии имеют практически те же проблемы с регистрацией и допуском своих списков и кандидатов на выборы, что и демократические «несистемные» участники.

Само по себе это объяснимо: авторитарный режим, построенный на гражданской пассивности (а не на мобилизации, как тоталитарный), равно враждебен самопроизвольной политической активности на любом фланге. Поэтому он выстраивает бесконечные имитации, а любые системные партии при таком режиме — фактически «спойлеры» (ведь и легальная КПРФ, по сути, — спойлер того левого движения, которое могло бы возникнуть в свободных условиях).

Однако обобщенно понимаемые либералы традиционно являются как оппонентами властной системы, так и ее частью. Если уж говорить о «традиционных скрепах», то одна из этих скреп в России — постоянное членство в политической системе фракции условных «западников» — они могут быть более или менее влиятельны, временами преследуемы и маргинализированы, но в той или иной форме всегда присутствуют.

У националистов своя традиционная скрепа, и выглядит она куда более зловеще. Называя вещи своими именами, националистическое движение в России со времен общества «Память» находится в странных симбиотических отношениях со спецслужбами и высшим политическим менеджментом, которые националистам покровительствуют, время от времени подкармливают, подращивают и так же регулярно сажают. Наиболее радикальный пример этих противоестественных связей — история организации БОРН, но и других подобных сюжетов, без крайностей вроде заказных убийств, в политическом пространстве достаточно.

Причем отношения эти для самих националистов в высшей степени невыгодны: какова бы ни была поддержка «кураторов», какие бы иллюзии относительно идеологической близости с «настоящими русскими офицерами» и «патриотами во власти» не питали те или иные националистические интеллектуалы, вся эта идиллия не просто требует регулярных человеческих жертв в виде новых арестованных, но и лишает движение в целом всяких шансов на легализацию. А только легализация — присутствие в открытом политическом пространстве — дает свободу от «кураторов» и шансы на реальное политическое влияние (а не бесконечные ожидания, что не сегодня-завтра полковник Иван Иванович призовет вместе спасать Россию).

Почему организации и активисты, выражающие, если верить тому, что нам говорят, достаточно популярные общественные настроения, соглашаются на роль овец при спецслужбах, которых сегодня постригут, а завтра зарежут? Возможно, востребованность идей этнического национализма в России не так велика, как внушают и сами его сторонники, и проповедники тезиса «благословлять мы должны эту власть, которая одна своими штыками защищает нас от ярости народной» — в данном случае, от неудержимой волны «русского фашизма», остановить которую может только условный Путин. По крайней мере, в 2014 году, когда условия для этого были лучше, чем когда бы то ни было раньше, никакого роста влияния националистического сектора в политическом пространстве мы не наблюдали. Соответствующие лозунги и лексика эксплуатировались теми же официальными и медийными лицами, которые за год до того говорили совсем другое, а еще через год скажут что-нибудь третье. Если бы украинские события действительно подняли пресловутую националистическую волну, она бы вынесла на поверхность каких-то новых акторов, и никакая степень властного контроля этому не помешала бы.

Напрашивающаяся причина — общая искаженность нашего политического пространства, его закрытость, несвобода и отсутствие конкуренции.

В интересах стабильности политической системы и общественной безопасности было бы появление легальных националистических партий, как и в целом свобода политической конкуренции. Все, что загнано в подполье, склонно радикализироваться, всякий, чьи интересы не учитываются обществом, через некоторое время сочтет соблюдение закона для себя необязательным. Лучшие лекарства от экстремизма — легализация и открытое политическое участие, а не выращивание «управляемой бомбы» вне поля общественного внимания.

21.09.2015

ЕСЛИ БЫ РУССКИМ НАЦИОНАЛИСТОМ БЫЛ Я

О русском национализме: вы существуете ровно настолько, насколько вы кооптированы в управленческие структуры

Прочитала пылкое послание Федора Крашенинникова к националистам, так сказать, Западного Окна, то есть европейского выбора, и в одном месте он там, на мой взгляд, makes a valid point: «По сути, националисты попались на ту же путинскую удочку, на которую до них уже попадались очень многие люди. Например, когда Путин выпустил Медведева, государство также весело и азартно несколько лет каталось на милом электромобильчике “модернизации”, а условные Юргенс с Гонтмахером стояли у края дороги и восторженно махали платочками: ура, модернизация! Наконец-то государство становится таким, как мы хотели!»

Далее идут попреки, тоже довольно резонные: «Скажите честно, господа националисты, — а как так получилось, что среди фактических лидеров “русской весны” никого из вас не оказалось? Почему на этой теме бесконечно пиарятся вечный Проханов, прикормленный властью Дугин, дряхлеющий Жириновский, националистический спойлер из 90-х Рогозин, орденоносный теледиктор вашей любимой национальности Соловьев — а вы просто их добровольные спичрайтеры и массовка при них, не более того?»

Если Дугин-2014 — это Юргенс-2008, то давайте вспомним, что осталось от медведевской модернизации. Немного, но кое-что осталось. Либерализация УК 2011 года, Открытое правительство и общая тенденция к транспарентности госорганов, электронные приблуды типа сайта госуслуг, кривое-косое, но введение норм ОРВ (оценка регулирующего воздействия), и напоследок — обещание вернуть одномандатников на думских выборах, которое тоже косо-криво, но было выполнено.

Что нам показывают эти примеры, товарищи? Что единственный способ наложить печать свою на государственную политику состоит в том, чтобы напринимать каких-нибудь законов. Ибо принимать их быстро, а отменять долгонько (хотя и это придется потом делать).

Государственное управление — это не в танчики играть, это скорее бумажки перекладывать. Сколько законов вам удалось поменять — настолько вы и закрепились в реальности. Да, это все скучные глупости, а также специальные буржуазные инструменты для отвлечения рабочего человека от борьбы за мировую революцию, или всемирный православный Сталинабад, или что там у вас на уме. Но единственное, что возможно, — это попытаться провести свою повестку посредством тех инструментов, какие есть (хорошо бы при этом еще остаться в живых, но это optional). Потому что революции, между нами говоря, ни завтра, ни послезавтра не планируется, и хотя заря русского мира расцветает, само собой, на кровавых полях Новороссии, мы с вами живем в Российской Федерации и, что-то подсказывает, дальше будем жить в ней же. Российская же государственная машина всегда занята одним — пролонгацией самой себя в будущее. Иными словами, пусть завтра будет как вчера, только денег чтоб побольше. Это что касается внутренней политики; что касается внешней, то и в 2008-м, и в 2014-м она имеет целью максимальную порчу отношений с соседями и создание для России враждебного окружения. Зачем это нужно — неизвестно, но есть подозрения, что это как-то связано с описанной выше основной задачей внутренней политики.

Что делает условный Юргенс, когда государственное солнце временно на него светит? Во-первых, он осознает, что это временно. Во-вторых, он старается максимально использовать это внезапно открывшееся окно возможностей, чтобы внедрить свой взгляд на вещи. Проще говоря, он везде лезет. Участвует, где пригласили и не пригласили, сияет своим привлекательным лицом в разных президиумах, раздает интервью всем, кто попросит, и вообще мозолит глаза в официальной и неофициальной обстановке. Ибо государственная машина замечает только то, что находится в государственном контексте. Вы существуете ровно настолько, насколько вы кооптированы в управленческие структуры: прямо или косвенно.

Так что раз несет вас политическая волна — пользуйтесь, а то телевизор скоро выключат, и что у вас останется — лайки в Фейсбуке? Видео из Луганска с дымом и неразборчивыми матерными восклицаниями? У нас, между прочим, два единых дня голосования в году, и много кто много куда избирается. Пока все выглядит так, что весь профит с президентского рейтинга в 82% снимут толстомордые единороссы, которым что Путин, что Тохтамыш. Скачайте с сайта ЦИК график региональных и муниципальных выборов, сделайте себе на лбу татуировку #РОССИЯВСЕХПОРВЕТ и баллотируйтесь на каждой сельской ярмарке. Объясняйте избирателям про солнцеликого Путина, мирового вождя всех русских, и про восстановление империи в границах Золотой Орды. Машите при этом флагом РФ и ЛНР. Авось местная администрация забоится такого и не станет разгонять ваше несанкционированное собрание. А то где, спрашивается, националистические кандидаты на выборах в Мосгордуму? Там опять одни члены ЕР в легком макияже да директора богоугодных заведений. Не пускают, не дают подписи собирать, все равно не зарегистрируют? Вера Кичанова, девочка в очках, не боится, а у вас-то в составе все больше дяди постпризывного возраста весом в центнер. Стыдно бояться. Чахлые либералы вон даже в жалкую Общественную палату и то баллотируются, а когда не пускают, то хоть шум поднимают на весь крещеный и некрещеный мир.

Или вот депутат Елена Борисовна Мизулина заявляет, что надо чем-нибудь поддержать наших дорогих донецких ополченцев. Позвоните ей и набейтесь на встречу: скажите, что вы сами в душе донецкий ополченец и уже послали туда вагон влажных салфеток в виде гумпомощи, а наилучшая помощь русскому миру прямщас заключается в законодательном запрещении закрывать роддома в сельской местности. Или в увеличении объемов материнского капитала для среднерусских областей по сравнению с национальными республиками. Или что там вашей душе близко — хоть измерение черепов при приеме на службу в полицию и прокуратуру. И да, никак нельзя защитить права русских на исконно русской земле, разрешив им хотя бы выбирать своих мэров? Люди ужас как любят Путина, так пусть у них будет возможность чаще проявить свою любовь, а то президентские выборы так редко бывают, м? В Думе много проходит интересных мероприятий: вот, скажем, депутат Железняк представляет книгу об украинском неонацизме. Интересно же? Ходите туда, хоть интеллектуальное лицо ваше промелькнет, а там, глядишь, и выступите. А то весна-весна, а личики все те же, округло-центристские, только сбоку георгиевский бантик. Вы что думаете, депутат Железняк сильно озабочен судьбою русского народа? Или, может, товарищ Неверов у нас знамя интеллектуального национализма?

Или, скажем, вы двадцать лет доказывали, что этруски суть русские, они же спустившаяся с гор ветвь ариев, а вас никто не слушал, а теперь внезапно пригласили в наблюдательный совет при роно. Идите. А не пригласили — так напишите им письмо: как можно в наш век напряженной геополитической борьбы не уделять должного внимания патриотическому воспитанию молодежи? Укажите, что у вас есть научные публикации в международно признанном издании «Дурак красному рад», и пускай вас включат в экспертный совет, а также наблюдательный, и чтоб перед школьниками выступать. Вон Дугин аж целый профессор, и аспиранты у него защищаются по теме крымского патриотического самосознания — плохо ли! Идите все преподавать в высшие учебные заведения — там водится нежная податливая молодежь, которой можно вовремя впрыснуть свою идеологическую сыворотку. А потом пропагандистский дискурс сменится — а вы уже уважаемый человек, преподаватель, труды имеете, и поди вас выкини. Преподавательская среда неохотно сдает своих, и даже прямому психопату там удержаться легче, чем где бы то ни было.

Зачем это все нужно? Затем, что либеральный рай — не там, где правят либералы, а остальных гуманно усыпили хлороформом (вопреки распространенному представлению). Он там, где граждане как-то сами участвуют в своей жизни, а не только смотрят телевизор и производят разные восклицания по этому поводу. Телевизор — зло. Гражданское участие — благо. Go and get a life.

18.06.2014

КРИВАЯ СКРЕПА: О ТЩЕТЕ РУССКОГО ФУНДАМЕНТАЛИЗМА

О том, почему из традиционных ценностей россиян не получится сделать новый Иран

На прошлой неделе депутат Евгений Федоров взволновал медиапространство сообщением, что правительство поддержало его законопроект о запрете абортов, кроме как в случаях, угрожающих жизни матери, и о введении за них уголовной ответственности. При ближайшем рассмотрении, однако, оказалось, что никакого законопроекта в Думу не внесено, а предварительно полученное автором заключение правительства — отрицательное. Единственное, что в этом протопроекте могло иметь шансы на воплощение в реальность, — ограничение оплаты абортов по ОМС. Действительно, тезис «верующие своими налогами оплачивают аборты» звучал из уст патриарха Кирилла во время его выступления в Госдуме 22 января. РПЦ продвигает эту идею, и она вписывается в общий тренд экономии бюджетных средств. Однако 24 апреля проект Самарской губернской думы именно такого содержания был отклонен в первом чтении. Антиабортное законодательство не пользуется успехом в Думе всех созывов. Ни одна подобная инициатива пока не прошла дальше первого чтения — все они либо отклонены, либо возвращены инициатору, либо отозваны им.

В нынешней России борьба за нравственные скрепы в самом серьезном случае представлена переусердствовавшими чиновниками, а на общественном фронте — мелкими, откровенно пародийными организациями, чье руководство хочется ненаучно назвать фриками. «Партия серых пиджаков» «Единая Россия», олицетворяющая стабильность и соборность, может позволить себе в лице своих членов сколь угодно сексистские или традиционалистские публичные высказывания, но официально лозунгом Kinder Kche Kirche размахивать избегает: достаточно послушать, например, выступления Ольги Баталиной по той же теме абортов. Почему в России невозможно вообразить политически влиятельные организации, борющиеся с абортами и общей распущенностью по образцу многочисленных структур, входящих в орбиту республиканской партии США или католической церкви в странах южной Европы? Для любителей более драматического сценария: чем Россия не Иран и не Афганистан, где, согласно популярным в сети фотоколлажам, в 1960-е гг. тоже бегали девушки в мини-юбках, а потом случилась фундаменталистская революция и тотальное одичание?

«Русский фундаментализм» и степень его существования в реальности, а не в пространстве пропаганды — занятная тема. Понятно, кто заинтересован в распространении мифа об обобщенном «правительстве как первом европейце в России». Цивилизованный мир воспринимает такой дискурс с доверием: русские начальники, может, и циничные коррупционеры, но они хоть в костюмах ходят и на людей похожи, а за спинами их — мужики с путающимися в бородах топорами.

На самом деле про российское общество еще с большим основанием, чем про политическую систему, можно сказать то, что Борхес о Вселенной: единственное, что мы о ней знаем — она бесконечно сложна. В России функционирует трудноописуемый «низовой матриархат», который не делает жизнь женщин ни богаче, ни защищеннее (хотя известна поразительная разница в средней ожидаемой продолжительности жизни между полами — 77,2 года для женщин, 65,6 года для мужчин). Постепенное исчезновение ненуклеарной семьи сочетается с культом детей, крайне своеобразным по своим последствиям: в России ради детей и разводятся, и аборты делают, и сдают их в детские дома (логика «потом здорового родите» или «за ним там лучше уход будет»). Гомосексуализм понимается не как «ориентация» (личностная характеристика), а как социальная стигма, что связано с повсеместным принятием уголовного этоса. Поэтому люди, которые посылают малограмотные лучи ненависти руководителю организации по работе с ЛГБТ-подростками, видят в ней вредителя, навязывающего детям статус, с которым они не смогут безопасно жить в обществе.

Все эти вещи, интуитивно понятные каждому, кто погружен в русский социум, плохо переводятся на язык социальных наук. Наши ценности определялись отсутствием Реформации — нравственно-религиозного бунта низов против верхов — и, следовательно, несуществованием «русских пуритан» и соответствующей моральной системы. От Петра I нам досталось подчинение церкви государству, из-за чего религиозные деятели влиятельны ровно настолько, насколько они близки к правящей бюрократии, а не наоборот. В ценностном пейзаже доминирует наследство советской власти: атомизация, распад семейных связей, секулярность, тотальное вовлечение женщин в рынок труда и гиперурбанизация (или, в более романтических терминах, смерть аграрного общества и его уклада).

По классификации World Values Survey и исследованиям профессора Инглхарта, российское общество сочетает светски-рациональные ценности с высоким приоритетом ценностей выживания. В дихотомии «выживание или развитие» оно, безусловно, выбирает выживание — такие результаты демонстрируют страны Африки, Ирак и Пакистан. При этом по степени отрыва от традиционализма Россия далеко ушла не только от всех исламских и латиноамериканских стран и южной католической Европы, но и от большинства англоязычных стран — Канады, Великобритании и США. Что дает такое сочетание? В России мало кого волнуют нравственные проблемы как таковые — и всех волнует безопасность. Преследователи новороссийских танцовщиц, ненавистники «Детей-404» и инициаторы антиабортного законодательства не хотят стать праведниками, выполнить свой моральный долг или попасть в рай. Они не испытывают праведного гнева — они его имитируют. Их волнует не мораль, а выживание любой ценой — иными словами, нечто идеологически противоположное любому моральному кодексу, традиционалистскому или либеральному.

Есть в этом положительная сторона? Разумеется. В Центральной России маловероятно появление пламенных мулл-проповедников и их готовой на все фанатичной паствы. Нам вряд ли грозят «убийства чести», социальная дискриминация неверных жен и незаконнорожденных, иные прелести традиционализма. Но нравственная пермиссивность (терпимость ко злу) в сочетании с перманентным страхом за свою жизнь и благополучие блокируют развитие как общества, так и индивидуума. Чувства базовой безопасности, которое, говорят психологи, должно сформироваться в ребенке на первом году жизни, чтобы он имел силы расти, рисковать и узнавать новое, российское общество по вполне резонным причинам не испытывает.

28.04.2015

КАК БОРОТЬСЯ С ЭКСТРЕМИЗМОМ

О том, что лучшей профилактикой массовых беспорядков является свободная публичная политическая жизнь

Администрация президента собирается заплатить 4,3 млн руб. за разработку «методики квалификации враждебного использования информационно-коммуникационных технологий и модели межгосударственной системы мониторинга угроз в области международной информационной безопасности», судя по заказу, опубликованному на сайте zakupki.ru.

Ранее стало известно, что МО заказывает научное исследование методов борьбы с «цветными революциями». Подобное стремление — вещь вполне понятная: действующий министр обороны — фигура политически значимая, и значимость эта будет возрастать с ростом военных расходов федерального бюджета (которые в 2015 г. должны достигнуть 5,34% ВВП — больше, чем в любой момент после 1992 г.). Поэтому Минобороны будет заниматься тем, чем раньше не занималось: среди прочего использовать актуальный политический тренд — борьбу с «цветными революциями» — и завоевывать себе место в этом тренде.

Само существование «цветных революций» как единого политико-исторического процесса — большой вопрос. Введение этого понятия было в свое время (выразимся в терминах, понятных руководству Министерства обороны) значительным успехом американской внешнеполитической пропаганды. При ближайшем рассмотрении происходящего в каждой отдельной стране Ближнего Востока и постсоветского пространства выясняется, что события эти вызывались внутренними причинами и шли по индивидуальной траектории, проложенной, в свою очередь, состоянием общества, зрелостью его институтов, уровнем экономического развития и демографической структурой. Уж если руководство наше не может мыслить вне конспирологических сюжетов, предложим такой: есть большое подозрение, не является ли фантом «цветных революций» новой СОИ — воображаемой угрозой, в борьбе с которой противник должен надорваться насмерть, только чтобы потом обнаружить, что все межзвездные ракеты были картонными, а все сообщения о них — поддельными.

Универсальная подозрительность плоха не тем, что рисует конспирологу слишком пессимистическую картину мира, а тем, что отвлекает его на борьбу с соседями, облучающими радиацией через розетку, от очень реальной трещины, расползающейся по его собственной несущей стене. Понятно, что проповедовать борьбу с воображаемыми оранжевыми революционерами куда проще и безопаснее, чем выявлять и обезвреживать сети вербовщиков ИГИЛ, которые, судя по всему, небезуспешно действуют в студенческой среде. Любая бюрократическая структура хочет искать не там, где пропало, а под фонарем, где светло, и ловить не тех, кто опасен, а тех, кто не сопротивляется. По той же причине ФСКН преследует не драгдилеров, а кондитеров и онкологов: настоящих наркоторговцев, как и настоящих экстремистов, ловить опасно и хлопотно, и можно ненароком подорвать собственную же кормовую базу.

Тем не менее экстремисты (как и драгдилеры) существуют в реальности и представляют значительную общественную опасность. Плохи они не тем, что проводят чью-то враждебную волю, а тем, что организуют теракты, убивают людей и распространяют в социуме атмосферу тотального одичания.

Борьба с экстремизмом — забота всех государств мира, и политической наукой тема активно изучается. Единого рецепта решения проблемы раз и навсегда, разумеется, не существует: как и в борьбе с преступностью в целом, какая-то часть социума всегда будет поглощена криминальной средой, но здоровое общество в состоянии эти потери пережить и компенсировать. Соответственно, противодействие экстремизму в политической системе сводится к двум направлениям: предотвращению радикализации политическими методами и наказанию за совершенные преступления методами пенитенциарными.

Все, что мы знаем о политических группах, говорит, что, будучи изолированы от легального политического процесса, они склонны радикализироваться (McCauley, C. Moskalenko, S. Friction: How Radicalization Happens to Them and Us. 2009, исследования International Centre for the Study of Radicalisation, King’s Colleage http://icsr.info). Закрытая группа неизбежно становится сектой: сперва от нее отпадают умеренные, одновременно лидер окружает себя наиболее отчаянными сторонниками, затем члены группы перестают считать закон обязательным для себя, потому что он их не защищает и не отражает их интересы. Тот, кто чувствует себя изгоем, неизбежно через какое-то время приходит к выводу, что закон ему не писан — это общее правило для всех. Поэтому лекарство от экстремизма — то, что в педагогике называется инклюзией: включение, или интеграция, в открытую политическую систему.

Радикализация происходит там, где отсутствуют инструменты легального политического участия. Поэтому лучшая профилактика массовых беспорядков — развитая свободная публичная политическая жизнь: открытые выборы всех уровней, разнообразные СМИ, свободная деятельность общественных организаций, реализуемое право граждан собираться мирно, без оружия. Лекарство от революций (уж если мы считаем нужным бороться с революциями) — включение всех политически активных сил в законный и ненасильственный политический процесс. Те немногие (а их будет не много — люди редко добровольно выбирают жизнь вне закона), кто продолжает политическую борьбу уголовными способами, нейтрализуются стандартными полицейскими методами — тут тоже никакой особой науки не нужно.

Авторитарные режимы обычно считают иначе: весь опыт потрясений прошлого сводится для них к незамысловатому выводу «не додавили». Они всегда считают себя умнее предшественников, не проявивших в нужный момент должной жесткости: мы-то докрутим гайку до упора, зальем все щели бетоном, загерметизируемся досуха и будем наслаждаться стабильностью. Увлеченно преследуя людей, которые выходят на митинги или выражают свою позицию публично, режим неизменно упускает из виду тех, кто тихо сидит в своем подполе, собирая бомбу из уксуса и соды по рецепту, вычитанному в интернете. Это, увы, стандартный политический механизм — всякий авторитарный режим посредством репрессий и подавления гражданской активности сам выращивает своих революционеров.

14.07.2015

ПРЕДОТВРАЩЕНИЕ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

Нет ничего проще и приятнее, чем быть пророком социально-политического апокалипсиса: чую ледяное дыхание тотального коллапса, предвижу его неизбежное приближение! В любом стандартном тексте о грядущей катастрофе ключевое слово — «неизбежность». Если какие-то рецепты спасения и сообщаются, то они или носят индивидуальный характер (типа «валите» — понятно, что вся страна не может сняться и уехать), или, что еще глупее, сводятся к пересказу своими словами бессмертной формулы Михаила Гершензона: «Благословлять мы должны эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной». Рецепт «давайте оставим все, как есть, и постараемся не дышать, чтобы ничего не обвалилось» сочетает в себе фантастическое представление об одновременном могуществе и хрупкости того режима, который призван защитить грамотную часть общества от ярости народной (не важно, русской народной или исламской экстремистской), а также детскую веру в возможность остановить время. С тем же успехом можно надеяться, что наступит ночь, если мы спрячем голову в подушку.

Чем отличаются страны, в которых трансформация режима проходит мирно, от тех, где она сопровождается массовым насилием и территориальной эрозией? Проще говоря, есть ли способ предохраниться от гражданской войны? В этом году Нобелевскую премию мира получил так называемый Тунисский квартет — четыре общественные организации, ставшие гарантами и модераторами процесса демократического транзита в Тунисе после жасминовой революции 2011 г. Тунисский транзит не был ни быстрым, ни гладким: переговоры между основными политическими силами под эгидой «четверки» начались только в 2013 г., после победы на парламентских выборах исламистской партии, череды убийств оппозиционеров и новой волны массовых протестов. Однако Тунису удалось выработать приемлемый для всех заинтересованных сторон проект конституции, провести свободные выборы осенью 2014 г. и удержать гражданский мир, несмотря даже на теракты на курортах, которые случились этим летом.

Транзит и насилие

В соседних с Тунисом арабских странах авторитарные режимы тоже содержали дорогостоящие спецслужбы с широкими полномочиями, и много тратили на армию, и боролись — по крайней мере, риторическими методами — с тлетворным американским влиянием, и принудительно исключали из политической жизни исламистов — очевидный экстремистский элемент. Однако это не помогло ни самим диктаторам прожить вечно, ни их народам перейти к следующей фазе общественного развития без массовых человеческих жертв и разрухи. Почему-то в решающий момент ни всесильные спецслужбы, ни неутомимая пропаганда, ни бодрые проправительственные организации никого не спасают.

Четыре организации — лауреаты Нобелевской премии мира — это тунисский профсоюз, Конфедерация промышленности, торговли и ремесел, Лига прав человека и Тунисский союз юристов. То есть, переводя на наши реалии, гарантом того, что договаривающиеся власть и оппозиция не обманут и не поубивают друг друга, стали ФНПР, РСПП, Хельсинкская группа и, скажем, Ассоциация юристов России. Важно, что это не «власти» и «оппозиционеры», а третья сторона, которой доверяют все договаривающиеся.

В Тунисе не оказалось ни одной политической силы, которая сочла бы себя достаточно могущественной, чтобы пренебречь интересами всех остальных. Вопреки обыденному представлению о том, как хорошо, когда находится кто-то, «готовый взять на себя ответственность за страну», на самом деле необходимость договариваться всем со всеми спасает от войны всех против всех.

Отсюда следует второй значимый элемент тунисской режимной трансформации, отличающий ее от соседних стран. Члены Конституционного собрания, писавшие закон о новых выборах, проголосовали против запрета на участие в выборах для членов прежнего правительства президента Бен Али и его правящей партии. Проще говоря, решили обойтись без люстрации и поражения кого бы то ни было в избирательных правах.

Существует прямая корреляция между объемом насилия, понадобившимся для смены режима, и последующими шансами на демократизацию: чем больше крови в начале, тем ниже шанс на мир и демократию в будущем. Иными словами, в интересах правящего режима, чтобы трансформация была демократической — это увеличивает шансы правителя умереть своей смертью и на свободе (см. таблицу). Тунисская революция вообще была не кровожадная: сам экс-диктатор получил убежище в Саудовской Аравии, а на родине был приговорен к пожизненному заключению за убийства демонстрантов, но заочно.

По иронии судьбы автократы обычно видят опасность для своей власти именно в тех социальных институтах, которые потом спасают их от тюрьмы и виселицы: общественных организациях, свободной прессе, всяком открытом и гласном взаимодействии граждан. Опираться же они предпочитают на армию и спецслужбы, которые в нужный момент или возглавят заговор, или в лучшем случае останутся равнодушны к судьбе бывшего начальника, под фольклорным лозунгом «Что, новый хозяин, надо?».

Транзит и кооптация

Со своей стороны потенциальным трансформаторам режима надо помнить, что лишать прав других в ответ на то, что вчера лишали прав вас самих, — это путь не к демократии, а к продолжительному массовому мордобою. Люстрации — своеобразный политико-юридический инструмент, и в политической науке нет единого мнения относительно его эффективности для дальнейшего построения правового государства. При всех очевидных нравственных соображениях, побуждающих исключить клевретов свергнутого режима из строительства прекрасной новой жизни, аморальная наука говорит, что рецепт прочного гражданского мира — не эксклюзивность, а кооптация. Те группы, интересы которых представлял прежний режим, имеют точно такие же права, как и все остальные, — весь вопрос в пропорции. Проблема автократий не в том, что там у власти какие-то особенно плохие люди (дурнеют они большей частью в процессе многолетнего пребывания в закрытой властной системе), а в том, что они находятся у власти за счет всех остальных.

Для политической системы гораздо полезнее люстраций и целенаправленного изготовления социальной категории «лишенцы» создание такой избирательной системы, которая препятствует образованию консолидированного парламентского большинства. На первых свободных выборах лучший результат неизменно показывают те, кто при прежнем режиме был принудительно исключен из легального политического оборота. Если выборный закон написан по принципу «победитель получает все», то дальнейшее развитие событий будет оправдывать популярный тезис «дай народу волю, они всяких фашистов навыбирают».

В написании новой конституции — как и в законотворческом процессе в целом — обсуждение важнее конечного результата, поскольку плодом деятельности конституционного совещания должны быть не слова на бумаге, а общественное согласие. В основном же законе нужны не декларации, объявляющие ту или иную территорию социальным или светским государством или землей всеобщего благоденствия, а прописанный механизм сдержек и противовесов, который потом помешает любой политической силе переписать конституцию в свою пользу. В тунисской конституции сказано, что национальной религией является ислам — это декларация. А одновременно есть статья конституции, запрещающая преимущества или ущемления в правах по признаку любой религии или ее отсутствия, и статья эта не подлежит изменению, т. е. поменять или отменить ее можно только в результате изменения конституционного строя. Это механизм.

12.10.2015

ВОЙНА ЭПОХИ ПОЗДНЕГО ФЕОДАЛИЗМА

Почему у нас наступило позднее Средневековье

Все, вероятно, уже слышали о нелинейной, или гибридной, войне, теория которой изложена, среди прочего, в «доктрине Герасимова» — докладе начальника российского Генштаба, опубликованном в 2013 году в малоизвестном журнале «Военно-промышленный курьер». Обнаружил этот документ корреспондент «Радио Свобода» Роберт Коулсон, писал о нем ведущий мировой эксперт по российским силовым структурам профессор Марк Галеотти. Недавно написал о нем Леонид Бершидский.

Плохая новость: в отличие от старой доброй фронтальной войны с дипломатической нотой в начале и мирным договором в конце гибридная война никогда не начинается и никогда не заканчивается.

Хорошая новость: гибридная война — в своем роде кривое дитя прогресса нравов. Цель гибридной войны — не столько подавить противника живой силой, сколько произвести впечатление на его политическое руководство и мировое общественное мнение. Подлая сторона тут в том, что максимальное воздействие оказывают именно жертвы среди мирного населения. Но гибридная война — это не такая оптовая смерть, как война традиционная, в которой мирное население гибнет в качестве collateral damage, но уже в гораздо больших количествах.

Фронтальная война XIX—XX веков состояла на 80% из насилия и на 20% — из пропаганды. Новая война на 90% состоит из пропаганды и на 10% — из насилия. «Война Запада против России» в изложении Герасимова идет не то с 1991 года, не то с Ледового побоища, в ней участвуют СМИ, бизнес, деятели культуры, общественные организации, социальные сети и нерожденные дети. Но война эта происходит в значительной степени в воображении г-на Герасимова и иных последователей этой доктрины, включая Верховного главнокомандующего. Если вы отказываетесь в это верить, то вы в этом не участвуете — за исключением тех случаев, когда указанные 10% насилия падают непосредственно вам на голову. Тогда, значит, не повезло. Тем сильнее не повезло, что никакой внятной линии фронта у гибридной войны нет и эвакуироваться от нее некуда. Сегодня ваш город мирный, а завтра к нему подошли «силы ополченцев» или «антитеррористические формирования» — или война встретила вас у подъезда, как встретила она Льва Шлосберга. Но надо помнить, что столкновения регулярных войск — это совсем другие цифры по сравнению с теми, которые мы до сих пор видели. Только государства обладают всем необходимым инструментарием для быстрого и массового убийства.

Гибридность, печать века сего, в политическом ли режиме или в манере ведения войн — это сочетание старых элементов в новое целое. Характернейший признак всего гибридного — возрождение архаики на новом технологическом уровне. Гибридная война удивительно напоминает войны позднего феодализма: амальгамация народных ополчений, кондотьеров и мародеров, слет диких гусей войны на запах потенциальной прибыли. Полный интернационализм со всех сторон — родственники воюют друг против друга, нет никакой связи между национальностью, подданством и занятой стороной. Долгие осады мелких населенных пунктов, прекращение всех враждебных действий с наступлением холодов. Проблемы первого ряда: отношения с местным населением и подвоз припасов. Военные хитрости — переоделись в чужой мундир и ночью захватили крепость или притворились крестьянами и убили посла, а потом отнекивались.

Еще одно хорошо забытое свойство войны нового типа — персонализация. Это война Карла V против своего соперника Франциска I, обиженного Евгения Савойского против Людовика XIV, который не принял его во французскую армию, Елизаветы Петровны против Фридриха II, который ей не нравился. Со сменой суверена немедленно меняется и вся внешняя политика: русские войска отзываются от Берлина, наследник французского престола заключает мир с Габсбургами, династический брак, неурожай или усталость прекращают наступательную кампанию.

Объясняется это тем, что, сколько ни придумывай исторических и мистических обоснований, у старой-новой комбинированной войны нет особенных объективных причин. Феодальные государства Европы воевали, потому что отъем земли у соседа был одним из базовых способов хозяйствования. Кроме того, весь правящий класс был воспитан на войне и для войны и не очень представлял себе альтернативные способы провести время.

Ресурсные государства современности воюют, потому что им достается много денег небольшими усилиями (за счет продажи ресурсов). В отсутствие контроля со стороны общества авторитарное и полуавторитарное государство всегда будет тратить деньги на само себя: на чиновников, армию и спецслужбы. Через некоторое время наступает стадия «раззудись, плечо»: накуплено столько красивых новых штучек, как же ими не повоевать. Как ни обидно, формула «обожрались и перебесились» куда точнее описывает гибридную войну нового типа, чем «цивилизационный конфликт» или «фундаментальное противоречие интересов». Последнее относится скорее к разряду подведения интеллектуальной базы задним числом.

05.09.2014

ПРОСТО И ПРИМИТИВНО

Учение Маркса, Энгельса и Ленина в головах российских политиков

Выступая на съезде Российского союза ректоров, Владимир Путин ответил на вопрос о мировых рейтингах вузов и месте в них российских учебных заведений: «Да все просто и примитивно. Эти рейтинги — один из инструментов конкурентной борьбы на рынке образовательных услуг. Кто будет этот инструмент использовать себе во вред и в нашу с вами пользу?» Что интересно в этом высказывании? Своеобразное понимание термина «конкурентная борьба». Обычно конкурентная борьба предполагает, что участники выполняют схожую работу и тот, кто сделает ее лучше, выиграет. То, что тут описано, — не конкуренция, а применение административного ресурса: у меня есть возможность безнаказанно подкрутить рейтинг в пользу своего вуза (подразумевается, плохого), и я это делаю.

Откуда исходит это удивительное представление о конкуренции не как о соревновании равных, а как о заведомо преступной деятельности? А вот откуда: «Конкуренция при таком капитализме означает неслыханно зверское подавление предприимчивости, энергии, смелого почина массы населения, гигантского большинства его, означает также замену соревнования финансовым мошенничеством, непотизмом, прислужничеством на верху социальной лестницы». Это работа Ленина «Как организовать соревнование», в ней рассказывается, что порочная буржуазная конкуренция должна быть заменена социалистическим соревнованием, раскрывающим творческий потенциал сознательных трудящихся.

Поколение, которое сейчас находится у власти, — 55-летние и старше — было самым советским из всех, выращенных после 1917 г. Они родились после войны, отрезавшей навсегда память о прежней России вместе со всеми, кто еще мог ее помнить. Они прошли полный курс идеологической индоктринации — успели побывать и октябрятами, и пионерами, и комсомольцами, и коммунистами. Им преподавали марксистко-ленинскую философию и политэкономию в вузах, наиболее энергичные и способные сдавали ее и в аспирантурах. Не стоит думать, что на наше мировоззрение влияет только то, с чем мы согласны. Интоксикация мозга спорами марксизма-ленинизма не имеет ничего общего с левизной в политическом смысле, планами строительства социализма или даже мечтой о восстановлении СССР. Легко избавиться от веры в силу соцсоревнования, даже если она когда-то у вас и была. Но это не спасет вас от убеждения, что буржуазная конкуренция есть финансовое мошенничество, буржуазный суд служит интересам правящих классов, пресса продажна, деньги всевластны и нет такого преступления, на которое не пошел бы капитал за 300% прибыли.

Реформаторы 90-х считали, что переход экономики «на рыночные рельсы» сам собой выстроит вокруг себя демократическую политическую систему, потому что в умах их был тезис про «базис и надстройку». Когда очередной государственный медиаменеджер объясняет публике, что владелец СМИ имеет право уволить любого журналиста, потому что у кого собственность — тот и прав, а закон — это формальность, он воображает, что раскрывает нам страшную правду о рынке. На самом деле его представления о рыночной экономике заимствованы из тезисов, выученных перед сдачей кандидатского минимума по философии.

Этот взгляд на мир плох не тем, что он безнравствен, а тем, что примитивен. Капитал не идет на «любое преступление» ни за 100%, ни за 300% прибыли не потому, что капиталиста сдерживают его персональные духовные скрепы, а потому, что эта прибыль существует не в вакууме, а в социуме, который не поощряет криминальное поведение. Большинство людей инстинктивно понимают, что быть социопатом менее выгодно, чем кооперироваться с ближним в совместной деятельности.

Мистическое видение вселенной как «игры с нулевой суммой», где сменяющиеся акторы вечно бьются за неизменный пирог «ресурсов», также наследует вульгаризованным положениям марксизма с его мировой конкуренцией империалистических держав (а конкуренция, напомним, — это когда я тебя бью палкой по голове и мне за это ничего не будет). Идея, что ресурс не богоданное внешнее благо, а плод совместной работы людей, не приходит в головы постсоветских геополитиков. Также им забыли рассказать, что социал-дарвинизм и иные изводы английской политэкономии XIX в. уже не передовой край научной мысли. Советская интерпретация марксистской философии рисовала мрачную картину мира, где новорожденный капитал источает кровь и грязь из всех своих пор, человек эксплуатирует человека — и нет ни суда, ни правды, ни добродетели. Мрачность эта компенсировалась перспективой грядущей победы коммунизма, которая навсегда оставит все эти безобразия в прошлом. Хотя об этой победе говорилось в эсхатологических тонах, как о втором пришествии, все же советская религия была прогрессистской и проповедовала совершенствование человечества на пути от первобытной общинности к победе коммунистического труда. Постсоветские люди легко отвергли эту позитивную часть — к концу 80-х верить в такое было уже затруднительно. Однако отрицательная часть осталась не подвергнутой сомнению.

Много было шуток, что в постсоветской России выстроили капитализм в точности по «Незнайке на Луне» и карикатурам в «Крокодиле»: толстый биржевик в цилиндре, эвфемистическая сигара, веер купюр, коктейли, канкан и на переднем плане — изможденный трудящийся, лишенный медицинской помощи: в шахтерском поселке закрыли фельдшерский пункт.

Но это та Луна, на которую никогда не прилетят прогрессивные коротышки с семенами гигантских растений. Какой прогресс может быть во вселенной, где «либо мы, либо нас»? Никакого. Интернет возник как проект ЦРУ и так и развивается, и всегда будет проектом ЦРУ. Государства вечно будут сражаться за углеводороды, внутреннее недовольство всегда будет инспирировано извне, закон — это формальность, устав — бумажка, справедливости не существует. Учение Маркса всесильно для тех, кто в него верит.

10.11.2014

ЛЮДИ СТАНОВЯТСЯ БЛИЖЕ

О том, как социальная сеть снижает нужность государства для граждан

Опубликованное Центром социологии РАНХиГС исследование «Евробарометр-2014» основано на опросе 6000 человек, представляющих 10 регионов (по 600 человек из каждого). Социальные и материальные характеристики опрашиваемых соответствуют тем пропорциям, которые выводит Роскомстат для российского общества в целом. Таким образом, можно сказать, что эта группа из 6000 человек представляет собой некую Россию в миниатюре.

Наименее ценная часть исследования — его политический блок. Он изобилует любимыми российской социологией вопросами: «Доверяете ли вы включенному телевизору больше, чем выключенному?», «Вы за материализм или за эмпириокритицизм?». И главный, без которого не обходится ни один допрос уклончивого русского респондента: «Девочка, ты хочешь ехать на дачу или чтобы тебе оторвали голову?».

Пересказ телеэфира своими словами лишен ценности не потому, что по телевизору «говорят неправду», а потому, что содержит понятия, не имеющие отношения к жизни опрашиваемых и, соответственно, не наполненные для них никакими реальными смыслами.

Важно знать мнение людей о том, что касается их собственной жизни — того, что они при желании могут изменить. Исходя из этих данных, можно хотя бы попытаться судить о направлениях, которыми развивается загадочное российское общество — смутно сознающее самое себя и плохо поддающееся линейным исследовательским методам. Поэтому самая любопытная часть исследования касается динамики социального капитала — роста так называемых сильных и слабых социальных связей. Упрощая, можно сказать, что под «сильными связями» в рамках исследования понимаются «те, у кого могу попросить взаймы или вместе поехать в отпуск», под слабыми — «те, кому могу позвонить с просьбой о рекомендации на работу или для ребенка в школу».

Трудно сказать, насколько реалистично граждане оценивают силу своих связей и их объем и насколько соответствуют действительности их представления о том, какую сумму денег они при необходимости соберут за три дня. Важно другое: по сравнению с результатами 2012 г., по мнению самих опрошенных, число их сильных социальных связей выросло вдвое, слабых — в 1,5 раза.

Значение этого факта для социального и экономического самоощущения людей огромно. Авторы исследования отмечают корреляцию между ростом числа связей и тем, что они называют «политическим оптимизмом». На самом деле ничего политического в этом оптимизме нет: дело не в том, что более общительные люди лучшего мнения о руководстве страны. Люди, ощущающие себя частью социальной сети, считают, что могут обойтись и без государства, — у них растет чувство субъективного благополучия не потому, что ими хорошо руководят, а потому, что они становятся более уверенными в себе. Это та же связь, что и между ростом связей и убеждением, что вместо старой работы при необходимости найдется новая не хуже, или более высокой готовностью брать кредиты.

Этим объясняется и другая корреляция: между ростом числа связей и снижением доверия к государственным институтам. Это снижение проявляется не только в ответе на прямые вопросы типа «Доверяете ли вы полиции?» (44% москвичей, 34% дагестанцев и 27% жителей Ленинградской области ответили, что полицейские представляют для них угрозу), но и косвенным образом — в готовности искать пути неуплаты налогов или отказе обращаться к официальной медицине в случае болезни. Причина такого стремительного роста связей — не государственная политика (государство, уничтожая всякую возможность легальной политической и общественной активности, скорее пытается этому процессу препятствовать). Это результат совокупного действия относительного материального благополучия последних 10–12 лет и соответственного роста трудовой и жилищной мобильности и новых информационных технологий: мобильных телефонов, великого объединителя семей Skype, социальных сетей.

Если речь идет действительно о преодолении социальной атомизации — базового наследия советской власти, — то значение этой тенденции трудно переоценить. Постсоветские граждане, подобно выпускникам детских домов и тюрем, знали много такого, чего человеку знать не следует: как изготовить заточку из алюминиевой ложки или добыть спирт из намазанного на хлеб гуталина. На этом основании они были склонны считать себя тертыми калачами, приспособленными к «реальной жизни», — в отличие от расслабленных обитателей цивилизованного мира. Но у них отсутствовали базовые навыки общественной жизни, которая строится не на борьбе всех против всех и священном принципе «умри ты сегодня, а я завтра», а на взаимопомощи, обмене услугами и доверии. Если в самом деле в России происходит наращивание горизонтальных связей, то это именно тот субстрат, из которого вырастает гражданское общество (а не из «правильных ценностей» или демократических убеждений — они вторичны).

Тут возникает парадокс, с которым сталкиваются все политические режимы полуавторитарного типа. Чувство общности делает людей одновременно смелее и счастливее: поэтому опрашиваемые разом одобряют все, что в стране происходит или будет происходить, и выражают уверенность, что в их силах изменить политическую ситуацию в стране (число таковых выросло втрое по сравнению с результатами 2012 г.). В российском публичном пространстве популярен заимствованный из вульгаризованного марксизма миф, что протестуют только «люди, доведенные до отчаяния». На самом деле для протеста нужен ресурс: голодные не участвуют в политической жизни, а ищут еду. С ростом числа «сильных связей» возрастает готовность принять участие в массовой политической акции — причем как в оппозиционной, так и в провластной, хотя в оппозиционной больше. Но политический режим не предусматривает никаких легальных механизмов гражданской активности: ни протестной, ни лоялистской. Именно поэтому первую он подавляет, а вторую имитирует, хотя мог бы инкорпорировать и ту и другую, будь он хоть немного более открыт и демократичен. Как отвечать на новый общественный запрос? Каждый гибрид ищет свои методы, но сводятся они все равно к двум стратегиям: сопротивляться и развалиться или приспособиться и демократизироваться.

16.06.2015

ПОЧЕМУ КАЖЕТСЯ, ЧТО ВСЕ СТАЛИ ГРУБЫМИ И ЗЛЫМИ

Новая транспарентность (открытость) и глобальное информационное пространство, которое мгновенно доносит до нас происходящее во всех концах Земли, стали требовать от человека и совершенно новых стандартов эмпатии. Моральные требования изменились. Мы очень слабо понимаем, что такого рода происшествия, как те, о которых сейчас ведутся споры в соцсетях, для человека предыдущей эпохи были только новостями. А тогда новости, грубо говоря, являлись предметом развлечения. Например, если человек того времени видел заголовки «В Лиссабоне землетрясение», «В Китае моровая язва», для него это были просто истории про людей с песьими головами. Иными словами, такие сообщения в газетах не имели к обывателю того времени никакого отношения, он не видел этих людей. Индивид прошлой эпохи вообще не видел никаких людей, кроме тех, с которыми он непосредственно физически общался — его родных, близких и знакомых. Поэтому требования по эмпатии и сочувствию распространялись только на этот круг людей.

Однако еще в XX, и теперь уже в XXI веке общее информационное пространство изменило эту ситуацию. Мы видим всех пострадавших от всех несчастий во всем мире. И сталкиваемся мы с ними как со своими знакомыми: видим их лица, читаем то, что они сами пишут, слышим и читаем все то, что пишут и говорят их родственники и близкие. В этой ситуации от нас требуется, чтобы мы им сочувствовали. А это говорит о том, что необходимый уровень эмпатии должен быть в наше время гораздо выше. Одновременно эти новые требования для многих людей оказываются невыносимым и вызывают у них ответное отторжение. Желание сказать: «Мне все равно», «Я ничего не чувствую», «Я не могу оплакать все погосты в мире». Это первая, базовая вещь, которую нужно понимать, когда мы говорим о подобных дискуссиях в информационном пространстве.

Второй момент, о котором нужно сказать, касается конкретно случившейся катастрофы. Дело в том, что люди в принципе плохо понимают, что их лента в социальной сети — это их собственное рукотворное произведение. Казалось бы, пользователи знают (если их спросить), что формируют они эту ленту сами, однако она начинает восприниматься ими как объективная реальность. Логика такая: «Вокруг меня, в ленте происходит то-то, значит, в мире происходит то-то. Мои знакомые говорят что-то, и это значит, что все люди так считают». Это неизбежная аберрация мышления, но она довольно опасна в условиях новой информационной реальности. И стоит подчеркнуть, что эта информационная реальность — новейшая, в ней еще никто не жил. Несмотря на то, что XX век своей глобализацией информационного пространства нас немножко к ней подготовил, это были только «цветочки». А вот сейчас идут «ягодки» — никто в этой новой реальности жить пока не умеет — ни власти, ни граждане, ни медиа.

Третий момент, на который стоит обратить внимание, состоит в том, что некое сознательное манипулирование этим самым информационным пространством, без сомнения, происходит. Катастрофа, о которой мы говорим сейчас, — многоаспектная. Большим количеством вопросов можно задаться в связи со случившимся: к примеру, почему самолет все же упал, были ли это теракт или причина в технической неисправности? Можно также спросить, зачем летели эти люди в Сирию, нужно ли им было там находиться? Если бы катастрофы не было и новогодний концерт состоялся, как бы это выглядело — хорошо или плохо? И что мы вообще делаем в этом регионе, что там происходит на самом деле?

Кроме того, можно задаться вопросом о пределах благотворительности — это тоже всегда очень болезненная дискуссия, — о его сотрудничестве с государством, о том, насколько святая цель оправдывает средства, и что вообще такое цель и средство в такой деятельности. Все вышеперечисленное — проблематика, о которой можно думать. А на самом деле, мы вторые сутки обсуждаем две мифические сущности: первая — каких-то злорадствующих либералов, а вторая — каких-то злорадствующих украинцев. У меня есть очень сильное подозрение, что ни первого, ни второго не существует. В частности, тексты, которые больше всего цитируются — пост Божены Рынски (он был удален автором после начала бурной дискуссии в соцсетях и СМИ. — прим.), а также пост журналиста Аркадия Бабченко. Но если посмотреть в ленту этих людей, то можно понять, что они являются постоянными поставщиками подобного рода скандалов. Они работают на этой энергии, это их специфическая функция в публичном пространстве.

Однако на этот раз они дали на самом деле очень мало материала. Ни у Рынской, ни у Бабченко никакого особенного злорадства в постах не было. В частности, Бабченко сказал ровно то, о чем я рассуждала выше: у него закончилась эмпатия, он не может сочувствовать. А Рынска же, как обычно, в своей малоприятной манере пишет, что людей жалко, а вот сотрудников телеканала НТВ — не жалко (у нее персональная особая история с ними). Если же говорить о загадочных украинцах, то ведь мы все прекрасно знаем, какие удивительные вещи происходят у нас в социальных сетях: про фабрики троллей — знаем, про Ольгино — знаем и про товарища Пригожина — слышали.

Кроме того, я вижу два типа украинских комментариев. Первый — «не ожидайте от нас сочувствия». Логика такая: вы нас убиваете, вы с нами воюете, и нам вас в ответ не жалко. За этим типом реакции, в общем, видятся живые люди, понять такое тип мышления неприятно, но можно. А вот второй тип — это так называемое злорадство, шутки, картинки и прочее анонимное веселье. Тот факт, что идет систематический нажим на очень конкретные триггеры, подводит к мысли, что это некая кампания. Произошедшая катастрофа — это история о войне, а не о том, что кто-то кому-то неправильно посочувствовал. Но вместо этого мы вторые сутки обсуждаем плохую Рынску и воображаемого злого украинца. Любопытно также, что когда начинается форсирование какого-то «не-события» (а то, о чем мы говорим — это как раз то самое «не-событие»), то к дискуссии внезапно подключаются и официальные лица. Возникает вопрос: почему это вообще должно быть предметом их внимания?

Подводя итог, стоит сказать, что социальные сети сближают людей и в хорошем, и в плохом. Преимущественно в хорошем. Социальные сети и информационная открытость повышают этические стандарты. Признак такого повышения — это самопроизвольная выработка новых ритуалов публичной скорби. Иными словами, сейчас от людей требуется не просто сочувствовать, но и что-то сделать, как-то выразить себя, объединиться в этом чувстве. Например, массово приносить свечи и цветы к посольству или к какому-то еще месту — это совершенно новое явление. Сейчас это уже делается рутинно — всякий раз, когда случается беда, люди идут со свечами и цветами. А это говорит о том, что в России спонтанно формируется новая ритуальность. Ритуалы крайне важны, это очень значимый социальный конструкт. Во-первых, они закрепляются в обществе, во-вторых, они объединяют людей. К процессу формирования новой ритуальности в социуме относятся и ритуалы горевания в социальных сетях: смена аватаров, черно-белые картинки и свечки в ленте и так далее. Каждый чувствует, что должен у себя что-то написать. Несмотря на все разговоры о том, что самое время помолчать, присутствие в информационном пространстве накладывает на человека обязанность как-то выступить. И нас всех в той или иной степени это делает публичными фигурами. Теперь каждый гражданин, который зарегистрирован где бы то ни было, несет те обязанности, которые раньше были присущи только послам, главам государств и лидерам религиозных конфессий. Ведь в прошлом только они могли публично высказываться о каком-то значимом событии. Сейчас люди становятся послами от самих себя.

26.12.2016

НАВЯЗАННАЯ ЛЮБОВЬ

Рассматривая те акции, мероприятия, публичные проявления, которые можно назвать признаками ползучей ресталинизации, реабилитации Сталина, его появления в публичном пространстве с публичным одобрением, мы увидим, что каждый такой случай очевидным образом будет прямой или опосредованной государственной, а не частной инициативой.

Памятники, которые появляются последнее время и число которых действительно растет, обычно устанавливаются под эгидой местных отделений КПРФ. Это ни в коей мере не делает их народными или гражданскими инициативами. Что такое сеть региональных отделений КПРФ и что такое вообще наши парламентские партии, какова степень их лояльности и насколько они согласовывают любой свой шаг с местной и федеральной властью, думаю, известно всем.

Даже хорошо

Еще в 2002 году в одном из дагестанских городов по инициативе мэра появился проспект Сталина. Это тоже не потому, что граждане пришли, окружили мэрию и грозились ее сжечь, если он не согласится на это требование.

В 2009 году, в другую политическую эпоху, при президенте Медведеве в московском метро на станции «Курская» были восстановлены слова гимна: «Нас вырастил Сталин на верность народу». И на возмущение, которое тогда было высказано, был ответ от официальных властей, что это историческая правда, что они просто восстанавливают в первоначальном виде то, что здесь было.

С тех пор московское метро, как известно, сделалось могучим инструментом просоветской и сталинистской пропаганды: поезда, в которых встречаются портреты Сталина, акции типа акции этого года «Времена и эпохи». Иногда это происходит под предлогом того, что это кадры из фильма, иногда — что это исторические воспоминания. Но, как вы понимаете, это все тоже идет не снизу, это все тоже идет отнюдь не от народа, а от администрации метрополитена и от московского и федерального политического менеджмента.

В Марий Эл памятник Сталину в полный рост, один из немногих — обычно все-таки ставят бюсты — установлен на территории местного мясокомбината. То есть градообразующее предприятие, местный крупный бизнес, который, естественно, не может себе позволить быть оппозиционным, предоставляет площадку для этого.

В 2015 году создана изба-музей Сталина в деревне Хорошево — довольно шумная история, под эгидой Министерства культуры, с личного одобрения министра культуры.

В Псковской области — установка бюста Сталина в 2016 году, тоже с ведома и по одобрению местных властей.

Художественные выставки, на которых были изображения Сталина, живопись той эпохи, прославляющая вождей, открывались в Москве в 2014, 2015, 2016 году. Например, выставка придворного живописца Герасимова, автора известной картины «Два вождя после дождя». Всё это культурное богатство выставлялось в Третьяковской галерее отнюдь не по требованию художественной общественности или музейных работников.

Важно понимать следующее. Из того, что мною перечислено, не следует, что нет людей, которые по собственной инициативе ставят у себя на дачном участке бюст Сталина или даже готовы сдавать деньги на восстановление какого-то ему памятника. Из того, что те люди, которых нам показывали в Севастополе, хлопают и встают при исполнении какой-то песни, которую поет этот странный человек в белых штанах, отнюдь не следует, что они все присланы местной администрацией.

В чем функция государственной пропаганды? Ее функция состоит в том, что она, выступая с иерархически верхних позиций, задает некую норму. Она рассказывает аудитории, что правильно, что нормально, что вообще можно. Она создает тот фон, на котором люди понимают, что ходить с плакатом с изображением Сталина как минимум безопасно, если вообще не похвально. Что многочисленная реабилитирующая его литература, которая лежит в книжных магазинах всех городов России, не будет признана экстремистской, что не заведут дело по ст. 282 УК, как по поводу какой-нибудь другой литературы, которую кто-нибудь вздумает выложить в магазине на видном месте. Что это нормально, что это не наказуемо, а возможно и поощряемо.