Свобода от прошлого Раджниш (Ошо) Бхагаван

Не связано ли слово «бунтарь» с войной и противоборством? Само слово[1] происходит от латинского rebellare, «отвечать войной»[2]. Когда же ты говоришь о «бунтаре», ты употребляешь слово в позитивном смысле. Не изменяешь ли ты значения слова?

Я не изменяю значения слова, я его завершаю. Смысл, который придается этому слову, составляет только половину… только негативную часть; а ничто негативное не может существовать без позитивного. Это правда, слово «бунтарь» происходит от слова «война». Но это только половина смысла; другой половины не было многие века — с самого начала. Никто не потрудился завершить смысл. Война и сопротивление — только первая часть. Но ради чего эта война?

Это касается не только слова «бунтарь», но и многих других слов. Слово «свобода» в большинстве умов ассоциируется с негативным — свобода от чего бы то ни было. Никто не спрашивает о свободе для, о свободе ради. «Свобода от» — существенная часть, но только негативная часть. Если у вас нет позитивной цели, ваша «свобода от» бессмысленна. Вы должны также ясно осознавать, ради чего вы боретесь. Для чего вам нужна свобода?

Слова «бунтарь» и «бунт» всегда осуждались, и осуждение частично выразилось в том, что лингвисты в словарях придали этим словам только негативный смысл. Никто не задал вопроса: «Бунт — ради чего?» А задать такой вопрос просто необходимо. Насколько я вижу, негативная часть — это только начало, не конец, не цель. Только позитивная часть может быть целью — только с ней круг замыкается.

Вы бунтуете против того, что мертво, — вы бунтуете ради того, что живо. Вы бунтуете против суеверий — вы бунтуете ради истины. Какой иначе смысл бунтовать против суеверий? Любой бунт неполон и бесполезен при одной только негативности. Только позитивная сторона придает ему значение и смысл.

Всегда помните, относительно любых слов: если общество оставило им только негативный смысл, значит, общество против этих слов. Оно не только против фактического бунта, оно против самого слова «бунт»; оно придало ему негативную окраску. Вернуть ему позитивный смысл, позитивную красоту — значит поддержать его.

Я не изменяю значения, я просто завершаю его; слишком долго оно оставалось неполным. Нужно нанести несколько завершающих штрихов, чтобы оно снова обрело отнятую у него красоту.

Общество проявило свое коварство во всех сферах жизни — в словах, в языке оно все подтасовало так, чтобы привести в соответствие с интересами правящей системы. Даже язык нужно освободить от цепей, в которые его заковало прошлое. Такие прекрасные слова, как «бунтарь», «революция», «свобода», — все эти слова нужно избавить от засилья отрицательности. И единственный выход — в том, чтобы сделать позитивное центром мира; негативное должно быть только подготовкой к позитивному. Прежде чем возделывать сад, вы должны подготовить почву; выполоть сорняки, выкорчевать деревья — это негативная часть.

Но только выполоть сорняки, выкорчевать деревья и расчистить землю недостаточно, чтобы создать сад. Необходимо, но недостаточно. Нужно будет еще посадить розы — это позитивная часть. Нужно будет посадить красивые цветы, красивые деревья. Негативная часть была только подготовкой к тому, чтобы случилось нечто позитивное.

Составляет ли отречение от мира и от общества часть бунтарского духа?

Все прошлое человечества состоит из людей, которые отрекались от мира и от общества. Отречение стало частью практически всех религий, основополагающим принципом.

Бунтарь отрекается от прошлого. Он не хочет повторять прошлое; он вносит в мир нечто новое. Те, кто бежал от мира и от общества, — эскаписты. На самом деле они отреклись от ответственности, но сделали это по непониманию: как только вы отрекаетесь от ответственности, вы отрекаетесь и от свободы. Сложность жизни в том, что свобода и ответственность или теряются вместе, или вместе сохраняются.

Чем больше вы любите свободу, тем более будете готовы принять ответственность. Но вне мира, вне общества никакая ответственность невозможна. И еще нельзя забывать, что, если мы чему-то учимся, мы учимся благодаря ответственности.

Прошлое разрушило красоту слова «ответственность». «Ответственность» почти приравняли к «долгу»; но на самом деле это неверно. Долг есть нечто, выполняемое против воли, в силу духовного рабства. Сыновний долг, супружеский долг, родительский долг — это не ответственность. Очень важно понимать слово «ответственность». Разделите это слово на две части: получится «ответ» и «способность»[3].

Действия бывают двух видов: реакция и ответ. Реакция исходит из вашей предыдущей обусловленности; она происходит механически. Ответ исходит из вашего присутствия, осознанности, сознания; он не происходит механически. И способность к ответу, ответственность — один из главнейших принципов роста. Вы не выполняете никаких приказов, никаких заповедей, вы просто действуете согласно собственному сознанию. Ситуация отражается в вас, как в зеркале, и вы даете ей свой ответ — не из памяти о том, как вы действовали в подобных ситуациях в прошлом; вы не воспроизводите своих действий, но в каждый момент даете новый, свежий ответ. Ни ситуация, ни ваш ответ не стары — оба они новы. Такая способность составляет одно из качеств бунтаря.

Отрекаясь от мира, уходя в леса или в горы, вы просто избегаете ситуации, в которой можно чему-то научиться. В пещере в Гималаях у вас не будет никакой ответственности, но помните: без ответственности вы не можете расти; ваше сознание застынет на месте. Чтобы расти, оно должно сталкиваться с ответственностью, принимать вызов ответственности.

Эскаписты — это трусы, не бунтари, хотя они и считались до сих пор носителями бунтарского духа. Никакие они не бунтари, они просто трусы. Они не справились с жизнью. Зная свою слабость, свои ограничения, они решили, что лучше сбежать, потому что это позволяет не видеть своей слабости и ограничений, не принимать вызов. Но как вы будете расти, не принимая вызова?

Нет, бунтарь не может отрекаться от мира и от общества, но, безусловно, он отрекается от многого другого. Он отрекается от так называемой морали, навязанной ему обществом; он отрекается от знания, которое дало ему общество. Он отрекается не от общества как такового, но от всего, что общество ему дало. Вот истинное отречение.

Бунтарь живет в обществе, со всей его борьбой и соперничеством. Оставаться в толпе, но не подчиняться толпе, слушать собственное сознание — величайшая возможность для роста. Это мобилизует в вас лучшее, что в вас есть; это придает вам достоинство.

Бунтарь — боец, воин. Но как вы будете воином в гималайской пещере? С кем вы будете сражаться? Бунтарь остается в обществе, но прекращает быть частью общества — в том и состоит его отречение, в том и состоит его бунт. Он не упрямец, он не фанатик, он не эгоист; он не будет бороться со всем и вся ради самой борьбы.

Если он находит нечто правильным, он подчиняется, но подчиняется по собственному внутреннему ощущению, не ради того, чтобы выполнить чью-то заповедь. И если он видит, что нечто неправильно, он не станет подчиняться, чем бы это ему ни грозило. Может быть, он примет распятие, но никогда не примет духовного рабства.

Жизнь бунтаря полна приключений: каждый миг на его пути встают преграды, потому что общество действует по единожды заведенному образцу, по отработанной схеме, согласно устоявшимся идеям. А бунтарь не может руководствоваться схемами и устоями — он должен расслышать собственный внутренний голос. Если его сердце говорит «нет», никакая сила на свете уже не заставит его сказать «да». Его можно убить, но невозможно сломить его бунтарский дух.

Его отречение гораздо глубже, чем отречение Гаутамы Будды, Махавиры и миллионов других — они просто отреклись от общества, бежали в леса, бежали в горы. Это самый легкий путь, но и самый опасный, потому что он препятствует росту.

Бунтарь отрекается от общества, но при этом не уходит от него и сражается ежесекундно. Так он не только растет сам, но и дает обществу понять, что многое из того, что считается правильным, неправильно. Многое из того, что считается нравственным, безнравственно; многое из того, что считается мудрым, вовсе таковым не является.

Например, во всех обществах мира действенность женщины превозносится как добродетель. Это всеобщий идеал: до вступления в брак женщина должна быть девственной. У женщины во влагалище есть так называемая девственная плева, тонкая пленка, и если женщина занимается любовью, эта пленка предотвращает попадание спермы в яйцеклетку.

Первое, чем интересуется мужчина, — в целости ли эта пленка? Если она повреждена, значит, женщина не девственна. Но иногда эта пленка может быть повреждена или разрушена из-за несчастного случая, или просто при верховой езде или лазании по деревьям, хотя женщина и девственна.

В средневековье такой женщине было невозможно найти мужа, поэтому существовали специальные доктора, которые изготавливали из кожи и приделывали ей искусственную плеву, чтобы она казалась девственницей, независимо от того, была ли она ею на самом деле. Глупость не знает пределов!

Собственно говоря, в более понимающем и мудром обществе девственность вообще не должна считаться ценностью. Девственность означает, что женщина не знает, что ее ждет после свадьбы. Более сострадательное общество позволяло бы юношам и девушкам узнать секс до брака, чтобы они знали, на что идут и хотят они этого или нет. И женщине должно быть позволено получить до брака как можно больше опыта — то же самое относится к мужчинам, — потому что единственный способ выбрать подходящего партнера — это приобрести опыт с разными партнерами, с разными людьми.

Но невежество превозносится под видом девственности, под видом морали.

Невежество не должно поддерживаться ни в какой форме. Если люди всего мира так несчастны в браке, одна из главных причин — та, что до брака им не было позволено узнать многих женщин, многих мужчин; иначе они смогли бы сделать свой выбор с большим пониманием и выбрали бы того человека, с которым нашли бы наибольшую гармонию.

Люди спрашивают совета у астрологов — как будто звездам небезразлично, кто на ком женится… можно подумать, звездам есть до вас дело! Люди спрашивают совета у хиромантов — как будто линии вашей руки смогут найти вам подходящего партнера. Люди изучают натальные карты… хотя все это здесь абсолютно ни при чем. Когда вы родились, когда родилась ваша жена или муж — это никак не влияет на вашу совместную жизнь. Все это только рационализации. Человек пытается утешить себя тем, что сделал все возможное, чтобы найти подходящего партнера.

Найти подходящего партнера можно только одним способом: позволить молодым людям как можно больше встречаться и узнать как можно больше партнеров, чтобы они понимали, какие разные бывают женщины, какие разные бывают мужчины. Тогда они смогут узнать, с кем они совершенно несовместимы, к кому они равнодушны, а с кем возможны страсть и гармония. Никакого другого способа найти подходящего партнера не существует.

Человек бунтарского духа должен пересмотреть каждый из идеалов, каким бы он ни был древним, и найти ответ в собственном понимании и в собственной осознанности — не в социальной обусловленности. Вот истинное отречение.

Лао-цзы, бунтарь в истинном смысле — и в большей мере, чем Гаутама Будда или Махавира, потому что Лао-цзы оставался в мире и боролся в мире, — он жил согласно своему внутреннему свету, сражаясь, не отступая. Он так прославился своей мудростью, что император предложил ему пост первого министра. Лао-цзы отказался. Он сказал: «Ничего не выйдет: вряд ли когда-нибудь мы будем единодушны. Ты руководствуешься в жизни идеалами, воспринятыми от предков; я руководствуюсь в жизни собственным сознанием». Но император настоял на своем; он не видел никаких причин для беспокойства.

В первый день судейства Лао-цзы к нему привели вора; он пытался обокрасть первого богача столицы, был пойман с поличным и сознался в содеянном. Лао-цзы приговорил к шести месяцам тюремного заключения и вора, и богача. Богач сказал:

— Как! Меня обокрали, и меня же, жертву преступления, наказывают? Ты что, сошел с ума? Во всей истории этому нет прецедента: чтобы наказывали человека, у которого украли.

— Я и так слишком сострадателен, — сказал Лао-цзы. — Вообще-то тебя следовало бы приговорить к большему сроку, чем вора, потому что ты присвоил все деньги города. Не скажешь же ты, что деньги падают с неба? Кто обрек бедных на бедность, кто заставил их воровать? И этом виновен ты.

— И таким же будет мой приговор по каждому делу о воровстве, — продолжал Лао-цзы. — В тюрьму обоих! Твое преступление серьезнее; его преступление незначительно. Он беден, а виновен в его бедности ты. И если он взял немного из твоей сокровищницы, его вина невелика. Украденные им деньги принадлежат многим бедным, у которых ты их отнял. Ты становишься богаче и богаче, а множество людей становится беднее и беднее.

Богач подумал: «Похоже, это сумасшедший, настоящий сумасшедший». Он попросил свидания с императором. Он был так богат, что сам император брал у него в долг. Богач рассказал императору о случившемуся и добавил:

— Если ты не отстранишь этого человека, то скоро сам окажешься за решеткой. Подумай сам: откуда взялись твои сокровища? Если я преступник, ты преступник в еще большей мере.

Император понял, к чему идет дело. Он сказал Лао-цзы:

— Может быть, ты был прав, и нам будет трудно достичь единодушия. Я освобождаю тебя от должности.

Этот человек был бунтарем; он жил в обществе, он боролся в обществе. Бунтарский ум не может мыслить иначе. Он не реагировал — иначе он мог бы сослаться на прецеденты в юридической практике. Он не изучал литературу по юриспруденции, не искал прецедентов; он искал ответ в глубине своего существа, он смотрел на ситуацию. Почему люди так бедны? Кто в этом виновен? Безусловно, те, кто слишком богат: вот настоящие преступники.

Бунтарь отрекается от идеалов и моральных устоев, от религий и философий, от ритуалов и суеверий общества — но не от самого общества. Он не трус; он — воин. Ему приходится в борьбе отстаивать собственный путь и прокладывать путь для тех, кто пойдет следом.

Что же касается мира… мир и общество — не одно и то же. В прошлом так называемые религиозные люди отрекались от общества и от мира — одновременно. Бунтарь будет бороться с обществом, отречется от его идеалов, но мир он будет любить — потому что мир, существование есть сам источник жизни. Отречься от него значит отвергнуть жизнь. Но все религии отвергали жизнь, отрицали жизнь.

Бунтарь должен утверждать жизнь. Он привнесет все те ценности, от которых мир становится красивее, от которых мир становится богаче, которые делают мир достойным любви. Это наш мир; мы его часть, он часть нас — как нам от него отречься? Куда нам идти, чтобы от него отречься? Мир окружает нас всюду, будь то в гималайской пещере или посреди рыночной площади.

Миру нужно оказывать поддержку и заботу, потому что он поддерживает вас и заботится о вас. Миру нужно оказывать уважение, потому что в нем — самый источник вашей жизни. Все соки, текущие в вас; все ваши радости; все празднество вашей жизни даны вам самим существованием. Не бегите от него, бросьтесь лучше в него с головой; дотянитесь своими корнями до самых глубинных источников жизни, и любви, и смеха. Танцуйте и празднуйте.

И в своем праздновании вы подойдете ближе к существованию, потому что существование есть постоянное празднование. Ваша радость, ваше блаженство, ваше молчание принесут вам молчание неба и звезд; в ладу и в мире с существованием вам откроются двери во все его тайны. Нет другого пути к просветлению.

Мир нельзя осуждать; ему следует воздавать уважение. Бунтарь чтит существование как святыню, преклоняется перед жизнью в каждой из ее бесконечных форм — в мужчинах и женщинах, в деревьях, горах, звездах. В какой бы форме ни проявлялась жизнь, бунтарь свято чтит ее. В том его благодарность, в том его молитва, в том его религия, в том его революция.

Бунтарство — начало совершенно новой жизни, совершенно нового стиля жизни; начало нового человечества, нового человека.

Я бы хотел, чтобы весь мир был бунтарским, — только в бунте наш потенциал расцветет полным цветом и принесет плоды. Наши индивидуальности не будут подавленными, какими были много веков… много веков человек был самым подавленным животным. Даже птицы гораздо свободнее, гораздо естественнее человека; они живут в большей гармонии с природой.

Когда встает солнце, оно не стучит в каждое гнездо: «Вставайте, ночь кончилась!» Оно не будит каждую птицу на ветке: «Просыпайся, тебе пора петь!» Нет — но как только восходит солнце, цветы начинают распускаться сами… И птицы начинают петь — не по приказу, но по непреодолимой внутренней потребности, от радости, от блаженства.

Когда-то мне пришлось преподавать в санскритском колледже. Свободной профессорской квартиры в тот момент не оказалось, и, так как я жил один, меня временно поселили в студенческом общежитии. Колледж был санскритский, традиционный, и в нем соблюдались старые правила: каждое утро студенты должны были просыпаться в четыре и, приняв холодный душ, к пяти выстраиваться для молитвы.

Много лет я по собственному желанию вставал очень рано, еще затемно… и никто не знал, что я профессор, потому что к тому времени я еще не начал читать лекции. Меня вообще направили в этот колледж по ошибке, потому что у меня не было квалификации, чтобы преподавать санскрит. Чтобы исправить эту ошибку, правительству потребовалось шесть месяцев. У бюрократии самая низкая скорость в природе — в противоположность скорости света. Это две природные крайности: свет и бюрократия.

Делать мне там было совершенно нечего, и студенты не подозревали, что я профессор… и вместо того, чтобы молиться, они на все лады поносили Бога вместе с ректором и колледжем и всем этим ритуалом: холодный душ холодной зимой — это было незыблемое правило для каждого.

Я все это видел. И думал: «Странно… Вместо того, чтобы молиться, они делают совершенно противоположное. Скорее всего, этих шести лет в колледже им хватит на всю жизнь: они никогда больше не будут молиться. Они никогда больше не будут рано вставать — ни за что! Эти шесть лет мучений не пройдут им даром». И я сказал ректору:

— Напрасно вы возводите молитву в обязанность. Молитва не может быть принудительной. Любовь не может быть принудительной.

— Но тут нет никакого принуждения! — сказал он. — Даже если я отменю приказ об обязательной молитве, студенты все равно будут молиться.

— Попробуйте, — сказал я.

Он отменил приказ. Кроме меня, никто не встал в четыре утра. Я пришел к ректору и постучал в дверь. Он сам еще спал — как и всегда; сам он никогда не участвовал в утренней молитве. Я сказал:

— Пойдите и посмотрите сами: ни один из пятиста студентов не явился, ни один не молится.

Птицы поют не потому, что должны петь. Эта кукушка поет не по заданию правительства, не по специальному указу президента — она просто радуется солнцу, радуется деревьям.

Существование — это постоянное празднование. Цветы распускаются не по приказу; они не выполняют свой долг. Они распускаются в ответ — в ответ солнцу; в знак уважения, в знак благодарности. Это их молитва.

Бунтарь живет естественно, дает жизни естественные ответы, и в существовании он как дома. Он — экзистенциальное существо… существо существования. Вот точное определение бунтаря: существо существования. Существование — его храм, существование — его священное писание, существование — вся его философия. Он не экзистенциалист, но он экзистенциален, сопричастен существованию; и это — его опыт.

Среди деревьев, рек и гор он дома. Он не отрекается; и он не осуждает; и в его сердце есть лишь величайшее преклонение и величайшая благодарность. В моем понимании, такая благодарность — единственная молитва.

Принадлежит ли бунтарь к какой-либо категории?

По самой своей природе бунтарь не может принадлежать ни к какой из существующих категорий; он сам по себе категория. С ним в мир входит новый человек. Он — вестник нового рассвета, новой эпохи. Никакая категория прошлого не способна его вместить; все существовавшие до настоящего времени категории оказались или нежизнеспособными, или бессильными изменить человечество.

Бунтарь — семя преображения вселенной.

Мир знал великих людей, но величайшие из них малы в сравнении с подлинным бунтарем, о котором я говорю, потому что все они — не в одном, так в другом, — соглашались на компромисс. Вот что отличает бунтаря от всех.

Мир видел людей мудрости и творчества, художников, музыкантов, танцоров, поэтов — многие фигуры прошлого остались в памяти в ореоле света; но все же в них чего-то недоставало. Недоставало главного: все они шли на компромисс с системой. Ни один из них не был в своем бунте тотален. Да, существовали люди, которые были в какой-то степени бунтарями, но бунта «в какой-то степени» недостаточно. Чтобы изменить судьбу человечества, остановить его продвижение к кладбищу — и указать ему путь в Эдемский сад, — человек должен быть тотален в своем бунте.

Бунтарь должен создать себе собственную категорию — своей жизнью, своими ответами. Он отрывается от прошлого и взлетает — силой своего творчества, силой своей любви, силой своей бескомпромиссности. У бунтаря нет прошлого, нет истории. У него есть только настоящее и будущее, бескрайнее, как небо; будущее, неподвластное прошлому, потому что для бунтаря прошлого не существует.

Бунтарство означает: абсолютная свобода, абсолютная любовь, абсолютное творчество. Бунтарь — человек совершенно нового рода, человек, о котором некоторые — поэты, философы, мистики — мечтали в прошлом. Но он оставался лишь мечтой — и мечтой настолько зыбкой, что этих поэтов и мистиков стали называть «утопистами».

Слово «утопия» в изначальном смысле значит «то, чего никогда не будет». Сколько бы вы ни мечтали, это напрасный труд; ваши мечтания утопичны — то есть невыполнимы, несбыточны. Это тщетная надежда. Это опиум, уводящий в мир снов и галлюцинаций, чтобы легче было терпеть муки и страдание реальной действительности.

Бунтарь — не плод мечтательного воображения; бунтарь реален. Он не утопия, но фактическое воплощение человеческого потенциала; исполненное обещание; сбывшаяся мечта. Естественно, он не может принадлежать ни к какой из существующих категорий. Он должен сам создать себе категорию.

А создастся она самим фактом того, что многие и многие разумные люди, юные, живые, готовы принять вызов неизвестного будущего. Со временем такая категория сформируется сама собой.

На пути бунтаря, которому предстоит явиться в мир, есть препятствия. Самое серьезное из них-то, что он должен идти против толпы, а толпа обладает огромной властью. Бунтарь очень уязвим; хрупок, как роза. Его легко разрушить; его можно распять.

Но я совершенно уверен в том, что бунтарь вот-вот появится на свет — может быть, уже появился. Нужно лишь немного времени, чтобы люди научились его узнавать; он так нов, что не вписывается ни в какую категорию. Поэтому необходим некоторый промежуток времени, чтобы образовалась категория, и его научились узнавать.

Почему я так уверен? Потому, что теперь человечество переживает кризис, какого никогда еще не знало. Оно стоит перед выбором: или новый человек, или глобальное самоубийство — и я не думаю, что люди выберут глобальное самоубийство. Я гарантирую… я надеюсь, что новый человек непременно появится.

Дни старого человека сочтены. Он жил слишком долго, он давно отжил свое и ведет практически посмертное существование. Ему давным-давно пора было умереть, но он все пытается поддержать жизнь в своем трупе. Его время кончилось. Он сам создал такое положение вещей, при котором выжить может только новый человек, только бунтующий человек — бунтующий против всех религий, правительств, правопорядков и систем… Бунтующий против всего, что держит человека в слепоте и в рабстве, заставляет жить в темных норах и не дает узнать жизнь в ее красоте.

Старый человек создал такое положение вещей, и это было закономерно: все к тому шло… Каждая новая война становилась опаснее прежней.

Альберта Эйнштейна спросили:

— Что вы можете сказать о третьей мировой войне?

— К сожалению, ничего, — ответил Эйнштейн. — Зато, если угодно, скажу о четвертой.

Его собеседник подумал, что Эйнштейн ослышался или недопонял. Если он ничего не может сказать о третьей, что же он скажет о четвертой? На всякий случай он все же спросил:

— И что вы скажете о четвертой?

— Четвертой никогда не будет, — сказал Эйнштейн. — Это можно утверждать с уверенностью! О третьей ничего сказать нельзя.

Все ваши великие завоеватели, все ваши великие деятели, все ваши так называемые вершители истории подвели человечество вплотную к смерти, и теперь остается лишь один выход. Новый человек. И другой альтернативы нет. Старый человек изжил себя в этом мире.

У бунтаря будет новая нравственность, которая не придет из писаний и заповедей, но вырастет в его сознании. У него будет новая религиозность; он не станет примыкать ни к каким религиям, потому что это полнейшая глупость. Религиозность, как любовь, явление личное, интимное; и, как любовь, она не может быть организованной. Если вы попытаетесь сделать любовь или истину организованной, вы тотчас же ее убьете. Организация — как яд для всего живого.

Новый человек не будет католиком или индуистом, буддистом или мусульманином. Он будет просто религиозным. Религиозность будет пониматься не как то или иное верование, но как образ жизни. Одухотворенный, красивый, ответственный образ жизни — полный сознания, полный любви; полный готовности к дружбе, открытости и великодушия; рождающий единый мир без границ.

И не нужно никаких армий, не нужно никаких вооружений, не нужно никаких наций, не нужно никаких религий. Лишь немного медитативности, немного молчания, немного любви, чуть больше человечности… чуть больше — и существование засияет новым светом, таким новым и невиданным, что новая категория будет просто необходима.

Послушницы в монастыре совсем отбились от рук, и матушка-настоятельница созвала их и осведомилась, что тревожит их души. Долго никто не решался ответить, но в конце концов новенькая послушница выпалила:

— Нам не хватает мужчин!

Настоятельница была потрясена.

— Она права, — подхватила другая. — Природа все-таки, как-никак.

— Ну что же, — сказала настоятельница, — выдам я вам, пожалуй, каждой по свечке, чтобы вы ими утешались.

— Свечки не годятся, — раздалось несколько голосов, — мы уже пробовали.

— В мои времена, помнится, они вполне годились, — сказала настоятельница. — Чем же они вам нехороши?

— Надоело, матушка! Нельзя же все одно и то же: фитиль туда — фитиль обратно[4].

Все старое надоедает — старая политика, старые религии, старая духовность, старые святые, старые ценности. Все старое наводит скуку.

В этом столетии возникла только одна философская школа — экзистенциализм. В экзистенциализме центральное место занимает скука — никакого вам Бога, никакого рая с адом, никаких рассуждений о том, состоит ли существование из материи или сознания, никаких теорий о реинкарнации, о переселении душ. Центральная тема — скука.

Немаловажно то обстоятельство, что лучшие умы нашего столетия считают это важнейшей проблемой современности: как избавиться от этой скуки? Она все сгущается и сгущается, как черная туча; и всякая радость теряется, и жизнь становится бессмысленной, и создается ситуация, в которой само появление на свет кажется не благословением, а проклятием. Философы называют жизнь проклятием, напрасным страданием, нескончаемой скукой без цели и смысла. Вы столько выстрадали, вы приносите такие жертвы, — а в конечном итоге вас ждет одна пустота.

Политики удерживают страны в состоянии постоянной войны — холодная или «горячая», но война не прекращается; наука предоставила средства, позволяющие уничтожить эту Землю как минимум семьсот раз. И это только по подсчетам десятилетней давности. Теперь, должно быть, Землю можно уничтожить не семьсот, а семь тысяч раз!.. — за десять лет накопилось достаточно ядерного оружия.

Как странно: все сходится одно к одному. Философы выдвигают идею самоубийства как единственный выход. Политики чем временем строят коммунизм, демократию, фашизм, всякого рода идеологии — не ради человека, но с тем, чтобы отдать человека им на заклание. А тут и ученые как раз подготовили подходящее оружие. Жизнь на этой планете может исчезнуть в любой момент.

Я не думаю, что катастрофа случится, хотя все предпосылки к тому созданы — и более чем предпосылки… Но катастрофы не случится, потому что жизни присуще сильнейшее стремление к вечности: жить вечно, любить вечно… Жизни не свойственно желать смерти. Вот почему неизбежно появление нового человека, появление бунтаря, который разрушит все то, что толкает человечество к гибели.

Опасность велика, но и у опасности есть светлая сторона. Из-за того, что планета оказалась на краю гибели, человечеству придется искать пути к спасению. Величайший бунт явится в мир, — вопреки всем нациям, религиям и дурацким философиям с экзистенциализмом во главе; вопреки разрушительным силам науки и технологии; вопреки всем политикам и религиозным вождям, сеющим среди людей рознь и бессмысленные раздоры.

У нового человека есть все шансы оказаться спасителем. Никакой Иисус не спасет человечество, и никакой Гаутама Будда, и никакой Кришна. Его спасет бунтующая молодежь мира. Я верю в молодых людей; верю в их жажду любви, верю в их жажду жизни; верю в их желание танцевать, петь, играть музыку. По-моему, они вовсе не согласны умирать.

Если старые люди выбирают самоубийство, пусть умирают — их никто не заставляет жить. Если политикам так хочется умереть, пусть пойдут и утопятся в океане. Но они не вправе губить тех, кто еще не узнал вкуса жизни и ее радостей, кто еще не вдохнул полной грудью ароматный ветер вселенной; кто еще не увидел красоты цветов и звезд, солнца и луны. Есть так много людей, которые еще не знают себя; которые еще путешествовали в своем внутреннем мире; которым совершенно неизвестна их внутренняя реальность, их внутренние сокровища.

Нет! Молодые люди этого мира, сколько бы им ни было лет… а молод каждый, кто любит жизнь — человек, который любит жизнь, даже на смертном одре остается молодым. Все те, кто любит жизнь, создадут нужную атмосферу, чтобы приветствовать бунтарский дух человека, — другой альтернативы нет.

Бунтарь спасет человечество и эту планету, я абсолютно в этом уверен — решительно и абсолютно. Он должен только не побояться общественного мнения, не побояться толпы, не побояться фальшивых лиц и предрассудков.

Папа римский приехал во французский город N. Тут же его обступила толпа журналистов, и кто-то спросил, как он относится к борделям.

Предмет был щекотливый: проявлять снисходительность к борделям Папе не пристало, но с другой стороны, подумал он, выкажешь слишком ярую нетерпимость — распугаешь прихожан, которые и так в бордель ходят чаще, чем в церковь.

Чтобы сменить тему, Папа ответил вопросом на вопрос:

— А что, в городе N есть бордели? На следующий день все газетные передовицы объявили:

«Первым делом по прибытии в город N Папа навел справки о местных борделях».

Не обращайте внимания на газетные передовицы; не беспокойтесь о том, что о вас говорят люди; не думайте об общественном мнении. Все это рычаги, при помощи которых испокон веков толпы управляли индивидуальностью. Если человек хочет быть собой, его не должно беспокоить, что говорят о нем умственно отсталые толпы. Толпы всегда были против всего бунтарского, всего мятежного, против любых перемен — как бы малы ни были перемены, толпы их всегда осудят.

Когда появились первые поезда, священники, архиепископы, римский папа — все в один голос их осудили. Они сказали, что Господь при сотворении мира не создал поездов и железных дорог, а значит, это не что иное, как дьявольское изобретение. И поезда тех времен выглядели точно как дьявольское изобретение; особенно самые старые паровозы — их топки безусловно производили самое зловещее впечатление. Церкви запрещали своим прихожанам приближаться к поезду, они говорили: «Ни в коем случае не садитесь в поезд, иначе вас погубит дьявол».

Когда запускали первый поезд, — а он должен был проехать совсем немного, каких-нибудь десять миль, — железнодорожная компания предлагала пассажирам бесплатный билет, завтрак и обед. Казалось бы, кому не захочется прокатиться, получить удовольствие и при этом принять участие в историческом эксперименте? — ведь никто раньше не ездил на поезде, и пассажиры должны были стать первыми в истории.

Но ничего подобного: даже те, кто посещал церковь, когда придется, теперь собирались слушать епископов, кардиналов, архиепископа; церкви ломились от прихожан. Проповедники говорили: «Не поддавайтесь на уговоры дьявола! Только подумайте: вам предлагают позавтракать и пообедать, прокатиться на поезде и получить удовольствие — и все это бесплатно!» Они говорили:

«Вы еще не знаете! Поезд обязательно поедет, но никогда больше не остановится!»

Архиепископ Кентерберийский, глава английской церкви, сказал буквально следующее:

«Дьявол устроил эти поезда так, что они тронутся с места и поедут, как только вы в них войдете, но они никогда не остановятся — что тогда вы будете делать? Завтрак, обед — и вам конец!»

Людям было страшно: с одной стороны — очень любопытно, с другой стороны — очень страшно. Только несколько сорвиголов, преступников, сказали: «Если поезд и не остановится, что с того? Мы что-нибудь придумаем».

Когда первые пассажиры вошли в поезд, еще несколько человек набрались храбрости и сказали: «Если другие идут, пожалуй, рискнем и мы».

Но все равно вагоны были почти пусты; в вагоне на шестьдесят мест было всего пять или десять пассажиров. Во всем поезде едва набралась сотня пассажиров — дрожащих от страха; даже бесплатный завтрак не мог отвлечь их от мысли: «Мой последний завтрак! Остался еще обед — и потом мне конец».

А поезд… он ехал так быстро! Они в жизни не видели ничего подобного. Казалось, его подгоняет сам дьявол, иначе такая скорость просто немыслима.

Потом стало ясно, что Папа, архиепископы и христианские сановники выставили себя на посмешище: поезд вернулся; поезд остановился. Но что угодно новое — даже такая невинная вещь, как железная дорога, — встречает в массах сопротивление.

Массы подчинены власти религиозных лидеров, политических лидеров. А эти люди не хотят никаких перемен, потому что всякая перемена ставит под угрозу статус-кво, ставит под угрозу правящую систему. Всякая перемена повлечет за собой другие перемены, и им придется приспосабливаться к этим переменам. Как знать — смогут ли они обернуть дело себе на пользу? Эти лидеры правящей системы уже живут в комфорте и роскоши, и их вполне устраивает, чтобы все оставалось как есть.

Но теперь ситуация совершенно другая. Сама система поставила себя перед необходимостью самой радикальной из всех перемен… перед радикальным выбором: жизнь или смерть. И я не думаю, чтобы кто-нибудь сделал выбор в пользу смерти.

Если люди выберут жизнь, им придется выбрать ценности, утверждающие жизнь. Тогда старый религиозный институт отречения останется в прошлом; святости придется найти себе новые измерения. Тогда святыми станут поэты и художники, певцы и танцоры. Тогда мудрецами будут считаться люди медитации, люди сознания, просветленные, пробужденные.

Мы стоим на пороге величайшей трансформации. Мы увидим ее при нашей жизни — нечто неповторимое и невиданное, нечто такое, чего никогда не случалось раньше и никогда больше не случится.

Знайте, что вы блаженны; знайте, что вам выпало счастье быть свидетелями величайшей трансформации всех старых ценностей, всех старых идеалов и видеть рождение новых ценностей, новых идеалов, новых нравственных категорий.