Великая война без ретуши. Записки корпусного врача Кравков Василий

© Кравков В. П., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2015

* * *

Чем дальше отстоит от нас крупное историческое событие, тем ценнее свидетельства его современников, отразившие неповторимый дух, характер и атмосферу эпохи. А если их автор, оказавшийся в самом центре общественных потрясений, – человек высоко образованный, литературно одаренный, тонко чувствующий, склонный к саморефлексии, а главное – способный на глубокое осмысление происходящих вокруг событий, анализ их причин и возможных последствий, – это источник поистине уникальный. Таковы дневники участника Первой мировой войны, военного врача высокого ранга Василия Павловича Кравкова – настоящая находка для историка и любого вдумчивого читателя.

Е. С. Сенявская,доктор исторических наук, профессор,лауреат Государственной премии Российской Федерации,член Союза писателей России

Василий Павлович Кравков и его взгляд на Первую мировую войну

Первая мировая война стала одним из переломных моментов в мировой истории. Для нашей страны она ознаменовалась одновременно и подвигом русского оружия, и национальной катастрофой. Сегодня, накануне 100-летия Первой мировой войны, на повестке дня все еще стоит вопрос о выработке многоплановой картины этого сложнейшего исторического феномена, во многом заслоненного в общественном сознании более поздними по времени событиями бурного ХХ в. Особую ценность в этом процессе приобретают живые голоса современников, свидетелей и непосредственных участников событий вековой давности, сохраненные во фронтовых дневниках и мемуарных записках, особенно еще не изданных и малоизвестных, но обладающих несомненной источниковедческой ценностью.

В полной мере это утверждение относится к дневникам русского военного врача Василия Павловича Кравкова, которые он вел с 8 (21) августа 1914 по 3 (16) августа 1917 г. Этот примечательный памятник эпохи, сохраненный в фондах Научно-исследовательского отдела рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ) и ранее доступный лишь немногочисленным исследователям, впервые предлагается вниманию широкого круга читателей.

КТО ВЫ, ДОКТОР КРАВКОВ?

Василий Павлович Кравков – представитель семьи, хорошо известной как историкам отечественной науки, так и знатокам прошлого Рязанского края. В плане исторической памяти, однако, ему не повезло: образы выдающихся братьев-ученых полностью затмили фигуру высокопоставленного военного медика. И лишь ныне публикуемый исторический памятник позволяет внимательнее присмотреться к жизненному пути его автора.

В. П. Кравков родился 20 февраля (3 марта) 1859 г. в Рязани. Он стал четвертым ребенком в семье унтер-офицера Павла Алексеевича Кравкова (1826–1910), служившего старшим писарем в Управлении рязанского губернского воинского начальника. Его мать Авдотья Ивановна (1834–1891) была дочерью крепостной крестьянки калужских помещиков Кавелиных и, по семейному преданию – внебрачной дочерью К. Д. Кавелина (1818–1885), известного историка, правоведа и социолога, пользовавшегося славой талантливого публициста и общественного деятеля в годы реформ Александра II.

Всего в семье военного писаря Кравкова было девять детей – шестеро сыновей и три дочери. Несмотря на более чем скромный достаток родителей, несколько увеличившийся лишь в 1869 г., после выхода П. А. Кравкова в отставку и перехода на работу по частному найму с сохранением военной пенсии, почти всем им удалось получить хорошее по тем временам образование. Некоторым из них впоследствии удалось оставить свои имена на скрижалях истории. Значительный вклад в развитие отечественной науки внесли младшие братья В. П. Кравкова – выдающийся русский ученый, академик Николай Павлович Кравков (1865–1924), основоположник советской школы фармакологии и первый лауреат Ленинской премии (1926, посмертно), а также один из пионеров отечественного почвоведения профессор Сергей Павлович Кравков (1873–1938)[1].

В 1871–1878 гг. вместе с братьями В. П. Кравков учился в 1-й Рязанской мужской гимназии, которую окончил с серебряной медалью. В 1878–1883 гг., следуя примеру старшего брата Алексея, он продолжал обучение в Императорской Военно-медицинской академии в Санкт-Петербурге.

В ноябре 1883 г. В. П. Кравков начал действительную службу по военному ведомству в должности младшего врача 26-го пехотного Могилевского полка, откуда до конца того же года он был переведен в 159-й пехотный Гурийский полк. В 1884–1885 гг. молодой военный медик был прикомандирован к Оренбургскому военному госпиталю. В это время он активно занимался научной работой, основой для которой стал его собственный врачебный опыт. В 1885 г. в Оренбурге вышел в свет первый печатный труд В. П. Кравкова – «К вопросу об участии лимфатических желез и костного мозга в острой малярийной инфекции».

В 1886 г. В. П. Кравков был прикомандирован к Оренбургскому местному батальону, в котором со следующего года исполнял обязанности старшего врача. С февраля 1888 г. он нес службу в Казанском военном госпитале, где стал врачом-ординатором. В феврале 1888 г. В. П. Кравков был произведен в титулярные советники[][2] (со старшинством с 1883 г.), в мае за выслугу лет – в коллежские асессоры (со старшинством с 1886 г.), а в августе был награжден своим первым орденом – Св. Станислава 3-й ст. В том же году подающий надежды военный врач успешно сдал экзамен на степень доктора медицины при Императорском Казанском университете.

В 1889 г. В. П. Кравков был откомандирован в Императорскую Военно-медицинскую академию «для усовершенствования в науках». В столице вышли в свет его работа «О деятельности желудка в течении разлитого воспаления почек» (1890), а также диссертационное исследование «К вопросу о деятельности желудка в течении затяжных заболеваний почек» (1891). 31 января (11 февраля) 1891 г. постановлением конференции Императорской Военно-медицинской академии коллежский асессор Кравков, старший врач 11-го гренадерского Фанагорийского полка, был удостоен степени доктора медицины. В марте 1891 г. его произвели в надворные советники.

В последующие годы В. П. Кравков занимал должности старшего врача 137-го пехотного Нежинского полка (1892–1895), Брянского местного арсенала (1895–1896), 138-го пехотного Болховского полка (1896–1899). Не оставлял он и научных трудов – в 1894 г. в Москве была издана его работа «Случай гнойного воспаления печени на почве малярийного заболевания». Безупречная служба Василия Павловича в этот период была отмечена орденами Св. Анны 3-й ст. (декабрь 1895) и Св. Станислава 2-й ст. (декабрь 1899). В 1899–1900 гг. он продолжал службу в качестве старшего врача сводного лазарета 1-й бригады 35-й пехотной дивизии в Рязани.

В 1892 г. В. П. Кравков женился на Елене Алексеевне Лукиной (1871–ок. 1922), потомственной дворянке Рязанской губернии. В его семье было двое детей – сын Сергей (1893–1951) и дочь Елизавета (1895–1972). С. В. Кравков впоследствии стал известным советским ученым, психологом и психофизиологом, членом-корреспондентом АН и АМН СССР (1946). Он считается одним из основоположников физиологической оптики – научной дисциплины, представляющей собой синтез знаний о физиологических, физических и психологических закономерностях, характеризующих функцию органов зрения[3].

В 1900–1905 гг. В. П. Кравков служил дивизионным врачом 35-й пехотной дивизии XVII армейского корпуса, штаб которой располагался в Рязани. В январе 1901 г. он был произведен в статские советники, в декабре 1903 г. – награжден орденом Св. Анны 2-й ст.

1904–1905 гг. Василий Павлович провел в рядах действующей армии на Русско-японской войне. В августе 1904 г., во время Ляоянского сражения, ему пришлось несколько дней работать под огнем противника. Война стала этапным событием в жизни В. П. Кравкова, перевернувшим многие взгляды на привычные вещи. Еще по пути в Маньчжурию он начал вести дневниковые записи, в которых суммировал свои наблюдения и оценки пережитого. Его работа в боевой обстановке была отмечена мечами к ордену Св. Анны 2-й ст. (1904), орденом Св. Владимира 4-й ст. с мечами и бантом (1904), а также орденом Св. Владимира 3-й ст. с мечами (1905).

В октябре 1906 г. В. П. Кравков был произведен в действительные статские советники – гражданский чин 4-го класса по Табели о рангах, соответствовавший армейскому генерал-майору. По достижении этого чина он, согласно законам Российской империи, получил возможность претендовать на права потомственного дворянства и в 1908 г. был вписан в III часть Дворянской родословной книги Рязанской губернии как основатель нового рода.

В 1906–1908 гг. В. П. Кравков служил в Москве в должности корпусного врача, в 1908–1910 гг. – в Ярославле, где стал бригадным врачом 53-й, а позднее 62-й пехотной резервной бригады. Причиной перевода в Ярославль с понижением по службе явился арест проживавшего в июле 1908 г. в доме Василия Павловича племянника – Максимилиана Алексеевича Кравкова (1887–1937), студента Императорского Санкт-Петербургского университета, оказавшегося членом боевой группы революционеров, готовившей покушение на московского генерал-губернатора С. К. Гершельмана[][4].

В Ярославле В. П. Кравков начал работу над научно-популярной книгой о сущности заразных болезней и мерах их профилактики, о санитарно-эпидемиологическом состоянии многих российских городов, содержание которой базировалось на его собственном большом опыте практического и войскового врача. Эта работа вышла в свет в 1910 г. в Ярославле под заглавием «Заразные факторы людского злополучия и рациональные формы практической постановки мер личной, общественной и правительственной борьбы с ними». Книга оказалась востребованным пособием для врачей-гигиенистов начала ХХ в.

В 1910 г. Василий Павлович был перемещен на должность корпусного врача XXV армейского корпуса и вернулся в Москву. С лета 1914 г. город стал постоянным местом жительства всей его семьи.

В 1914–1917 гг. В. П. Кравков принимал участие в Первой мировой войне. В августе – сентябре 1914 г. в составе XXV армейского корпуса (5-я армия, Юго-Западный фронт) он участвовал в Галицийской битве. Его деятельность в начальный период войны была отмечена орденом Св. Станислава 1-й ст. (февраль 1915) и Св. Анны 1-й ст. (май 1915). С сентября 1914 по декабрь 1915 г. Василий Павлович занимал должность помощника начальника санитарного отдела штаба 10-й армии (Северо-Западный, затем Северный фронт), в декабре 1915 г. был назначен корпусным врачом XXXXIV («Осовецкого») армейского корпуса, в январе 1916 г. – переведен на ту же должность в XXXVII армейский корпус. С апреля 1916 г. и до увольнения из армии В. П. Кравков служил корпусным врачом VII Сибирского корпуса, воевавшего на Северном, а затем на Юго-Западном фронтах.

В. П. Кравков приветствовал Февральскую революцию 1917 г. и был востребован в период пребывания у власти Временного правительства. В апреле 1917 г. его произвели в тайные советники – гражданский чин 3-го класса, соответствовавший армейскому генерал-лейтенанту. В июне 1917 г. Н. Н. Бурденко предлагал его кандидатуру для замещения вакантной должности Московского окружного военно-санитарного инспектора, однако это назначение так и не состоялось.

В июле 1917 г. В. П. Кравков был уволен из армии приказом начальника санитарного управления Юго-Западного фронта, за которым стояли интриги Совета санитаров Упсанюз, подозревавшего заслуженного военного врача в «недостаточном углублении демократических начал» в своей работе. В августе 1917 г. он вернулся в Москву.

Сведения о следующем годе жизни В. П. Кравкова крайне скудны. Неизвестно, где он встретил Октябрьскую революцию 1917 г., как воспринял установление советской власти, где служил и чем занимался все это время. Первые сведения о деятельности Василия Павловича после Октябрьской революции относятся лишь к осени 1918 г., когда заслуженного военного врача привлекли к организации военно-санитарных служб советского государства. В октябре 1918 г. под его руководством была создана амбулатория управления делами Реввоенсовета Республики. Он возглавлял ее до осени 1919 г., в дальнейшем продолжал сотрудничество с советскими военно-санитарными учреждениями.

Жизнь В. П. Кравкова оборвалась трагически. В июле 1920 г. он был арестован органами ВЧК по обвинению в злоупотреблениях при оформлении освобождений от призыва в РККА. 13 июля 1920 г. Василий Павлович был осужден Президиумом ВЧК и приговорен к высшей мере наказания. Скорее всего, согласно традициям того жестокого времени, его расстреляли в тот же день. Место его захоронения неизвестно и поныне.

ДНЕВНИКИ ВОЕННЫЕ И НЕВОЕННЫЕ

Привычка вести дневниковые записи выработалась у В. П. Кравкова в годы русско-японской войны. Мобилизация, затронувшая и стоявшие в Рязани войска 35-й пехотной дивизии, совпала по времени с глубоким внутренним кризисом в семье Кравковых. Несовместимость жизненных позиций супругов создавала все новые и новые поводы для взаимной конфронтации. Отправляясь на фронт с тяжелым предчувствием, что с войны уже не вернется, Василий Павлович серьезно беспокоился за воспитание детей, остававшихся на попечении жены. Так и появилась у него идея хоть опосредованно, через текст дневника, но донести до 11-летнего сына Сергея и 9-летней дочери Ляли, когда те повзрослеют, свои мысли и переживания, призванные стать для них нравственным ориентиром во взрослой жизни.

Однако с войны В. П. Кравков вернулся живым, здоровым, с тремя боевыми орденами и чином «штатского генерала». Несмотря на длительное отсутствие дома, частая переписка позволила ему оказать достаточное влияние на воспитание сына и дочери, во многом ставших его единомышленниками. Дневниковые записи, задуманные как «загробное напутствие» отца детям, таким образом, не были использованы по прямому назначению. Но ставшие итогом ежедневных наблюдений и размышлений записки, очевидно, были интересны не только родственникам и друзьям автора. Они были подвергнуты литературной обработке и, судя по написанному в 1912 г. предисловию, готовились к печати. Однако при жизни Василия Павловича их издание так и не было осуществлено. До настоящего времени из дневника Русско-японской войны опубликован лишь значительный фрагмент, повествующий о Ляоянском сражении, который появился в 1991 г. на страницах альманаха «Время и судьбы» благодаря усилиям В. Ф. Молчанова[5]. Основной же массив дневников В. П. Кравкова периода Русско-японской войны еще ждет своих исследователей и публикаторов.

Интересно отметить, что привычка вести дневниковые записи сохранилась у Василия Павловича и в мирное время. В фондах НИОР РГБ имеется ряд его записок, датируемых 1907–1914 гг. В основном они посвящены отношениям с супругой, ставшим в эти годы еще более проблемными.

Неудивительно, что в августе 1914 г., оказавшись на фронтах новой войны – Первой мировой, – В. П. Кравков без труда вернулся к практике письменной фиксации впечатлений переживаемого момента. Итогом его ежевечерних бдений стал интересный письменный памятник, доносящий до нас живой голос непосредственного участника масштабного исторического события.

Кампанию 1914 г. В. П. Кравков начал в должности корпусного врача XXV армейского корпуса. В составе 5-й армии Юго-Западного фронта он участвовал в сражениях Галицийской битвы на территории Холмской, а затем Люблинской губернии, обеспечивал эвакуацию раненых в ходе сражения у Замостья в августе-сентябре 1914 г., затем вместе с частями корпуса вошел в австрийскую Галицию.

Дневниковые записи Василия Павловича за август 1914 г. носят отрывочный, порой схематичный характер. Чувствуется, что фрагменты, посвященные первым дням войны, он планировал впоследствии отшлифовать и дополнить, однако сделать этого так и не успел. Обстановку в штабе XXV армейского корпуса В. П. Кравков рисует преимущественно через призму своих не очень приязненных отношений с командиром корпуса генералом от инфантерии Д. П. Зуевым и начальником штаба генерал-майором Л. В. Федяем. Им хорошо передано замешательство штабных чинов в первые дни военных действий, атмосфера подозрительности и шпиономании (не всегда, впрочем, безосновательных), недостаточное внимание корпусного начальства к вопросам санитарного обеспечения и снабжения войск, сумятица и неразбериха поспешного отступления частей корпуса от Замостья на Красностав, а затем и на Избицу. Горький опыт неудачной для русского оружия войны в Маньчжурии заставил автора дневника быстро пасть духом, увидев в действиях корпуса знакомые по прошлой кампании признаки военного поражения. Видимо, воспоминаниями о пережитом на Русско-японской войне вызвано то крайнее недоверие, с которым В. П. Кравков относился к известиям об успехах русских войск в Восточной Пруссии и на львовском направлении. Однако возвращение взятого было австрийцами Красностава, а затем Замостья, и уверенное продвижение частей корпуса к русско-австрийской границе подействовало на него воодушевляюще.

2 (15) сентября 1914 г. В. П. Кравков, следуя со штабными чинами в обозе корпуса, пересек государственную границу Австро-Венгрии у деревни Мощаницы. «Сердце замирает от сознания, что австрийцы из нашей земли изгнаны, и мы ступаем на их землю», – записал он вечером того же дня. Страницы дневника точно отражают обстановку, в которой проходило вступление русских войск в Галицию: толпы австрийских пленных, масса брошенного отступавшим противником имущества, проблемы с продовольствием и ночлегом в бедных польских деревушках. Большое впечатление произвело на автора пребывание в Сеняве, роскошном и богатом памятниками духовной и материальной культуры имении князей Чарторыйских.

Однако долго находиться в австрийской Галиции ему не пришлось – через две недели телеграммой из штаба 5-й армии В. П. Кравков был извещен о назначении на должность начальника санитарного отдела штаба 10-й армии Северо-Западного фронта. Для переезда к новому месту службы ему пришлось предпринять длительное путешествие через занятые русскими войсками австрийские земли, Люблинскую и Холмскую губернии Царства Польского. Описание этой поездки, встреч и разговоров с местным населением, картины прифронтового Люблина и тылового Холма содержат немало интересных заметок, раскрывающих панораму жизни в западных губерниях Российской империи осенью 1914 г.

На новом месте службы – в штабе 10-й армии, располагавшемся в октябре 1914 г. в Красностокском Рождествено-Богородицком женском монастыре, В. П. Кравкову пришлось фактически взять на себя основные заботы по созданию и налаживанию функционирования санитарного отдела. Неприятной для него особенностью организации санитарных отделов армий оказались положения исправленного в августе 1914 г. Устава о полевой службе (1912), согласно которым руководителями этих учреждений вместо военных врачей назначались строевые офицеры, зачастую обладавшие весьма приблизительными представлениями о санитарии. Возникла также некомфортная для автора ситуация, когда он, действительный статский советник, т. е. «штатский генерал», оказался подчиненным начальника санитарного отдела – армейского полковника. Сложившееся положение стало причиной постоянных трений в служебных отношениях В. П. Кравкова с А. О. Завитневичем, а в 1915 г. – и с его преемником В. П. Евстафьевым.

Фоном для событий конца 1914 – начала 1915 г., описанных в дневнике В. П. Кравкова, стала Лодзинская операция, проводившаяся войсками 1-й, 2-й и 5-й армий Северо-Западного фронта генерала от инфантерии Н. В. Рузского. 10-я армия генерала от инфантерии Ф. В. Сиверса прикрывала тыл операции со стороны Восточной Пруссии. Перед ней была поставлена задача овладеть районом Мазурских озер.

Фронтальное наступление в лесисто-болотистой местности Восточной Пруссии развивалось тяжело. Его условия усугубились еще тем, что к концу первой недели ноября 1914 г. установилась морозная погода, русские же войска оказались без теплой одежды. Итогом продвижения частей 10-й армии по германской территории стал выход на линию Мазурских озер, овладеть же этим районом так и не удалось. В середине ноября события на Висле потребовали переброски резервов армии к Варшаве.

Лодзинская операция завершилась с неопределенным исходом. С одной стороны, удалось предотвратить осуществление плана германского командования по окружению 2-й и 5-й русских армий. С другой стороны, планировавшееся наступление русских войск вглубь Германии также было сорвано. По окончании операции лишились своих постов командующие 1-й и 2-й армий генералы от кавалерии П. К. фон Ренненкампф и С. М. Шейдеман.

Дневниковые записи В. П. Кравкова отразили циркулировавшие в среде генералитета и офицерства слухи, обвинявшие П. К. фон Ренненкампфа в преступном бездействии в дни катастрофы 2-й армии А. В. Самсонова в августе 1914 г. Негативное отношение автора к личности командующего 1-й армии во многом подогревалось его постоянным собеседником генерал-майором Г. Д. Яновым, начальником этапно-хозяйственного отдела штаба 10-й армии, которому за время службы в штабе П. К. фон Ренненкампфа удалось накопить немало компромата на своего бывшего шефа.

В ноябре 1914 года штаб армии вслед за наступающими войсками переместился на территорию Восточной Пруссии и расположился в городке Маргграбова (ныне Олецко в Польше). 7 (20) ноября в дневнике В. П. Кравкова появились первые впечатления от пребывания в Германии: «Боже мой, какая потрясающая картина всеобщего разрушения; в селениях ни одной живой души; здания все исковерканы как после землетрясения. Около часу дня прибыл в Марграбово, бывшее, очевидно, до войны весьма благоустроенным местечком, а теперь… теперь представляющ[ее] все ту же надрывающую душу картину опустошения и разгрома; выбиты зеркальные стекла в магазинах, все в них переворочено, разбито, перековеркано; по улицам разбросаны зонты, манекены, шляпы, платки, битые бутыли, лампы, вазы, изорванные книги, ноты, картины, всякая утварь. Здания с пробитыми крышами и зияющими без рам и стекол окнами; водопроводные, электрическ[ие] осветительные и обогревательные сооружения в домах все приведены в негодность злобно-мстительной рукой удалившегося врага; жизнь, когда-то бившая ключом, здесь совершенно замерла; и как-то странно видеть, что среди всеобщего разрушения часы на костеле продолжают ходить и бить».

В Маргграбове В. П. Кравкову довелось задержаться надолго. Здесь, вместе с приехавшим навестить его сыном Сергеем, он встретил новый, 1915 год. Частые поездки по военно-санитарным учреждениям, расположенным в городках Восточной Пруссии, оставили на страницах его дневника много интересных заметок о жизни этого региона в период пребывания в нем русских войск.

Вскоре после начала Августовской операции в январе 1915 г. штабу 10-й армии пришлось поспешно эвакуироваться из Маргграбовы. «Отступаем в большом беспорядке, – отмечал Василий Павлович в первых числах февраля, – много утеряно обозов, интендантск[ого] имущества, скота и пр. Не со всеми частями штаб вошел в связь… Положение наших войск в отношении продовольствия – отчаянное».

Вину за беспорядочный характер отступления, повлекшего за собой гибель в окружении 20-го армейского корпуса генерал-лейтенанта П. И. Булгакова, автор дневника возлагал преимущественно на командование 10-й армии – Ф. В. Сиверса и начальника штаба генерал-майора барона А. П. фон Будберга. В этом плане интересно сопоставить дневник В. П. Кравкова с «самооправдательными» мемуарными записками самого А. П. фон Будберга, впоследствии видного деятеля Белого движения и русской эмиграции, в которых он освящал действия штаба 10-й армии в период зимних боев 1915 г. под Августовом в подчеркнуто выгодном для себя ключе, обвиняя в произошедшем одного лишь Ф. В. Сиверса[6].

С февраля 1915 г. новым пристанищем штаба 10-й армии стал губернский город Гродно. Здесь В. П. Кравкову довелось неоднократно быть застольным собеседником великого князя Андрея Владимировича, приезжавшего для выяснения причин отступления 10-й армии. Заслуживают также внимания отзывы автора дневника о новом командующем армией – генерале от инфантерии Е. А. Радкевиче, о начальнике штаба генерал-майоре И. И. Попове, о других чинах штаба и их взаимоотношениях.

В Гродно В. П. Кравков узнал, что его работа в начальный период войны была отмечена орденом Св. Станислава 1-й ст., пожалованным ему высочайшим приказом от 25 января (7 февраля) 1915 г. «Теперь я, значит, генерал настоящий, – с юмором комментировал свое награждение Василий Павлович, – со звездой и лентой через плечо». Вскоре последовало и новое отличие – 3 (16) мая 1915 г. он стал кавалером ордена Св. Анны 1-й ст.

Пасхальные дни 1915 г. В. П. Кравков провел в отпуске в Москве. Наведывался он также и в Петроград по делам службы, встречался с братьями Николаем и Сергеем. Однако пребывание среди родных не принесло ему душевного успокоения: мысли о здоровье дочери, с 1907 г. страдавшей прогрессирующей глухотой, отравляли все его существование. Видимо, в них прежде всего стоит искать причины минорного настроения автора дневника в последовавшие летние месяцы.

Все лето 1915 г. прошло под знаком начавшегося «великого отступления» русской армии из польских и прибалтийских губерний. В. П. Кравков тяжело переживал неуспехи российского оружия, видя его основную причину в несовершенстве государственного устройства империи, бесталанности полководцев, равнодушии военно-бюрократической машины к судьбам простых защитников Родины.

В августе 1915 г. в Гродно к отцу приехал сын Сергей. 11 (24) августа 1915 г. В. П. Кравков записал: «Мой Сергунюшка уже не первый день как живет со мной и наблюдает во всех характерных особенностях все творящееся у нас здесь на передовом театре; он с начала войны считал меня за мрачного пессимиста в предсказаниях и предвидениях относител[ьно] могущего и долженствующего (логически) быть для нас прескандального по позору оборота боевых действий с немцами; свою скорбную прогностику я всегда старался обосновать в его глазах путем индуктивным, с обращением каждый раз его внимания на каждую мелочь – как на микрокосм. Теперь для его взора открылось более широкое поле размышлений на проклятую тему наших частых споров о первопричине и законосообразности того, что действительность во всех изгибах российской истории не может быть иной, как лишь очень и очень безотрадно грустной. Здесь, на театре войны, он неожиданно оказался в положении Данте в аду, по к[ото] рому вожу его я в качестве Вергилия. Смотри, слушай, внимай, анализируй и делай выводы…»

До конца августа 1915 г. санитарный отдел штаба 10-й армии был эвакуирован из Гродно в Вилейку, а осенью был переведен к остальным штабным учреждениям в Минск. Вращение в специфической среде высокопоставленных кадровых военных, не отличавшихся широтой интеллектуальных горизонтов, угнетало В. П. Кравкова. Ежедневно видя перед глазами картины нравственного разложения штабного офицерства и генералитета, он все больше приходил к выводу о необходимости поиска иного места службы, пусть и на более низком уровне, чем штаб армии. Воспользовавшись отпуском на Рождество и новый, 1916 год, проведенным, как и прежде, в Петрограде и Москве, Василий Павлович добился своего перемещения на менее престижную, но более соответствовавшую его жизненной позиции должность корпусного врача.

В ходе непродолжительной службы в штабе XLIV армейского корпуса, располагавшегося в селе Ивенец Минского уезда и губернии, В. П. Кравкову довелось познакомиться с генерал-лейтенантом Н. А. Бржозовским, бывшим комендантом крепости Осовец и руководителем ее обороны в минувшем году, а также с будущим советским военачальником и военным историком М. С. Свечниковым, в то время – подполковником, исполнявшим обязанности начальника штаба корпуса. Люди и обстановка в прифронтовом штабе корпуса разительно отличались в лучшую сторону от той, которую Василий Павлович наблюдал в штабе армии. Это позволило ему несколько успокоиться душой.

В конце января 1916 г. В. П. Кравков узнал о своем переводе в 12-ю армию Северного фронта на должность корпусного врача XXXVII армейского корпуса, который формировался в Риге. Столица Прибалтийского края очаровала его. «Вкушаю своеобразные прелести жить в большом культурном центре при отсутствии в нем людского кипения, – писал Василий Павлович 14 (27) февраля 1916 г., – Тишина и покой – нет сутолоки, нет снующей массы людей, да и солдаты попадаются не на каждом шагу, скромно погромыхивают трамваи под аккомпанемент редкой артиллерийской канонады, музыкально как-то звучат бубенчики изящных фурманщиков; здесь люди иной нации, по привычке ошибочно иногда в обращении их назовешь «пане». Все-все здесь пропитано немецким духом».

Одной из основных забот В. П. Кравкова в это время была организация противогазовой защиты вверенных его попечению воинских частей. Также пристальное внимание уделялось борьбе с цингой и тифом.

Теплые, дружеские отношения сложились у В. П. Кравкова с корпусным командиром – генерал-лейтенантом Д. А. Долговым, с которым он был знаком еще по службе в XXV армейском корпусе. Человек разносторонних интересов, он разделял и либеральные политические взгляды Василия Павловича. Поэтому, когда в апреле 1916 г. Д. А. Долгов был переведен на должность командира VII Сибирского армейского корпуса, также державшего оборону в окрестностях Риги, за ним вскоре последовал и корпусной врач.

В июле 1916 г. военно-санитарные учреждения VII Сибирского корпуса успешно справились с массовым потоком раненых, вызванным неудачным наступлением частей 12-й армии на Бауском направлении под руководством давнего знакомого Василия Павловича по Русско-японской войне – генерала от инфантерии А. Н. Куропаткина, с февраля 1916 г. занимавшего должность главнокомандующего армиями Северного фронта. Командир корпуса Д. А. Долгов «за боевые отличия» представил В. П. Кравкова к производству в следующий чин – тайного советника, соответствовавший армейскому генерал-лейтенанту. Однако в штабе 12-й армии документу не дали ход, и корпусной врач был награжден лишь мечами к имевшемуся у него ордену Св. Анны 1-й ст. Этого отличия В. П. Кравков был удостоен высочайшим приказом от 1 (14) января 1917 г.

Записки «рижского периода» службы Василия Павловича также интересны его оценками командующего 12-й армии генерала от инфантерии Р. Д. Радко-Дмитриева, начальника штаба армии генерал-лейтенанта В. В. Беляева, сведениями о деятельности общественных организаций, содействовавших работе военно-медицинских учреждений.

В августе 1916 г. VII Сибирский корпус был переведен на Юго-Западный фронт и включен в 7-ю армию генерала от инфантерии Д. Г. Щербачева[7]. В. П. Кравков вновь оказался в занятой русскими войсками австрийской Галиции. После элегантной Риги местом его пребывания стало захолустное местечко Завалов (ныне село в Подгаецком районе Тернопольской области Украины). Здесь в октябре 1916 г. ему довелось пережить неудачную попытку наступления войск 7-й армии, стоившую поста командиру корпуса Д. А. Долгову. По дневниковым записям этого времени видно, как все отчетливее проявлялись грозные симптомы разложения армии, а политическая обстановка в России, за которой на фронте следили по газетам, становилась день ото дня все напряженнее.

В декабре 1916 г. В. П. Кравков отправился в очередной отпуск домой. Накануне его отъезда вся русская пресса говорила лишь об одном – о загадочном убийстве фаворита царской семьи Г. Е. Распутина. Василий Павлович искренне возмущался: «Смерть какого-то проходимца Распутина заслонила, по-видимому, все события фронта и тыла; и это – в момент великой трагедии, решающей судьбы русского народа! До какого падения дошла страна, доведенная бухарской системой управления!»

31 декабря 1916 г. (12 января 1917 г.) В. П. Кравков записал в свой дневник: «Последний день проклятого года. Прочитал на досуге литературу по истории французской революции. Как много похожего на переживаемый теперь кавардак во внутренней политической жизни России!»

В первые дни нового 1917 года Василий Павлович посетил Петроград. Визит по служебным делам в Главное военно-санитарное управление произвел на него тягостное впечатление: «Карьерный пафос, протекционистское засилье без разбора средств достижения идут во всю ширь российского бесстыдства… Великие князья, великие княгини…, наибольшие военные магнаты бесцеремонно расправляются ставленничеством на жирные и пухленькие местечки чуть ли не своих денщиков и камердинеров. Главный инспектор беспрекословно творит волю господ положения… Творятся подлости безо всякого оттенка благородства…» Общественные настроения в столице империи также оставляли желать лучшего: «По адресу «темных сил» и творящегося озорства в «сферах» все настроены возбужденно и озлобленно, можно сказать – революционно. Жаждут с нетерпением все дворцового переворота…; с удовольствием это все смакуют». «Кошмарное ожидание имеющего совершиться чего-то катастрофического», – подытожил он свои впечатления от внутреннего положения в уставшей от войны стране. Минуты отдыха среди родных также не приносили успокоения, напоминая Василию Павловичу о горе дочери, помочь которому он был не в силах.

Несмотря на то что во время отпуска В. П. Кравков констатировал назревание революционной ситуации в России, Февральская революция 1917 г. стала для него полной неожиданностью. Человек либеральных взглядов, симпатизировавший партии кадетов, поначалу он воспринял ее восторженно. 12 (25) марта 1917 года он писал: «Переживаю медовые дни нового миросозидания – российского возрождения! Теперь мы, россияне, на к[ото] рых наши культурные союзники вправе были смотреть брезгливо, делаемся равными среди них. Уж не будет теперь наш экс-бухарский режим находиться в кричащем противоречии с возвышенными освободительными началами, из к[ото] рых сложилась для союзников наших идеология текущей войны! Союзники наши уже не будут теперь в компании с «дурным обществом»… Самодержавие проклятое, как ни на какую из живых сил не опиравшееся, довело себя до логического конца: навеки сгинуло в атмосфере смрадных газов!»

Однако картины прогрессирующего разложения армии и падения воинской дисциплины уже в конце апреля заставили Василия Павловича разочароваться в «свободной России». Не помогло и запоздалое производство в чин тайного советника, о котором он был извещен телеграммой из Петрограда 11 (24) мая 1917 г. Словно по иронии судьбы, как раз в это время обращение «господин тайный советник», введенное вместо старорежимного «ваше превосходительство», уже активно вытеснялось новыми – «гражданин» и «товарищ»…

Заслуживают внимания запечатленные на страницах дневника взгляды В. П. Кравкова и окружающего его офицерства на политические процессы в стране, на их влияние на боеспособность армии. Весьма характерны для рассматриваемой эпохи и той социальной среды, к которой принадлежал Василий Павлович, критические оценки деятельности левых партий, и в частности – большевиков, появляющиеся в дневнике с апрельских дней 1917 г.[8]

В июне 1917 г. Н. Н. Бурденко, только что оставивший пост и.д. главного военно-санитарного инспектора, предлагал кандидатуру В. П. Кравкова для замещения вакантной должности Московского окружного военно-санитарного инспектора, однако это назначение так и не состоялось. Василий Павлович грустно констатировал: «До революции существовал царский и бюрократический протекционизм и непотизм, теперь загулял во всю ширь протекционизм и непотизм «революционный!»

Провал плохо подготовленного Временным правительством июньского наступления 1917 г., вызвавший отход полностью разложившихся соединений русской армии из последних остававшихся под ее контролем районов Австро-Венгрии, поверг В. П. Кравкова в еще большее уныние. «Русь теперь в параличе, из всех способностей сохранилась у нее еще единственная способность неистощимого словоговорения, обусловленного неизлечимой болезнью зуда языка, и во власти разгула стихий, слившихся из фанатизма, невежества, авантюризма, провокации и предательства!..» – писал он в начале июля 1917 г. Разгулявшаяся солдатская вольница невольно заставляла его задаваться вопросом: «Было ли в истории человеческих революций что-нибудь подобное нашей революции, чтобы свобода превращалась в безумный разврат, и воины «революционной» армии теряли чувство чести, совести и любви к родине?!»

7 (20) июля 1917 года В. П. Кравков был уволен из армии приказом начальника санитарного управления Юго-Западного фронта. Как ему удалось выяснить, за ним стояли интриги Совета санитаров Упсанюз, подозревавшего заслуженного военного врача в «недостаточном углублении демократических начал» в работе. По этому поводу Василий Павлович пророчески писал: «Я так рад, что окончательно уезжаю с этого кровавого поля битв славной «революционной» всероссийской армии, оскверненного небывалой еще в истории человечества какой-то отвратительной мешаниной людского идиотизма с классическо-русским срамом, позором и бесчестием. Еду теперь уже на третью кампанию – на гражданскую войну, ч[то] б[ы] умирать вместе с своей семьей».

С фронта В. П. Кравков отправился домой в Москву. Об окружавшей его действительности он с грустью писал: «Бюрократическая самодержавная сволочь прежнего режима сменилась самодержавной хамократической сволочью нового режима». Новые политические тенденции в жизни страны вызывали у него мрачные предчувствия. «Чувствуется, что мы, взрослые люди, попали в плен к озорникам-гимназистам!.. – писал он в июле 1917 г. – Были раньше царские холуи, теперь – не оберешься холуев презренной черни, явочным порядком захватывающих себе вкусные жареные кусочки и теплые местечки… Одно утешение, что все эти проходимцы будут иметь продолжительность жизни мыльных пузырей».

3 (16) августа 1917 г. В. П. Кравков вернулся в Москву и прекратил ведение своего дневника. За три года войны из-под его пера вышел оригинальный исторический источник, полный ценных свидетельств очевидца важных исторических событий. Записки Василия Павловича содержат уникальные сведения «из первых рук» об обстановке в штабах русских армий и в войсках, повествуют о его встречах с великими князьями и видными военачальниками русской армии. Его талант ученого-медика, с присущими ему наблюдательностью, скрупулезной методичностью и аналитическим подходом к окружающей действительности, таким образом, сослужил хорошую службу также и отечественной исторической науке.

Весной 1919 г., чуть более чем за год до своего ареста и гибели в застенках ВЧК, В. П. Кравков передал Румянцевскому музею большую часть документов своего домашнего архива – военные дневники и многочисленные документальные приложения к ним, письма, газетные вырезки, карты и многое другое. Благополучно пережив десятилетия забвения в архивном хранилище «Ленинки» и в фондах НИОР РГБ, наиболее ценные из этих свидетельств минувшей эпохи теперь становятся доступными широкому кругу читателей.

НАУЧНАЯ ЦЕННОСТЬ ДНЕВНИКОВ В. П. КРАВКОВА

Военные дневники В. П. Кравкова – уникальный комплекс исторических документов, отличающихся ярким и образным языком. В них раскрываются картины жизни русской армии в ходе двух войн начала ХХ в., оказавших значительное влияние на дальнейшее развитие российского общества. Подмеченные автором дневников сцены прифронтовой жизни подвергаются осмыслению хорошо информированным, думающим человеком с широкими интересами, обширным научным и общекультурным кругозором. Оценки видных деятелей и знаковых событий своего времени, даваемые автором, заслуживают внимания отечественных историков, которые в канун 100-летнего юбилей Первой мировой войны получают в свое распоряжение ранее малоизвестный и труднодоступный исторический источник.

Согласно предложенной А. С. Рейнгольдом классификации военных дневников, разделяющей подобного рода исторические документы на шесть категорий, записки В. П. Кравкова можно отнести ко второму типу – «дневники командиров средних соединений, описывающих военный опыт…»[9] Однако такое определение не лишено некоторой доли условности: все же автор дневника, хотя и служил по военному ведомству, не был кадровым военным, и в своих записках подчеркнуто дистанцируется от военной касты, неизменно акцентируя неприглядные моменты в поведении ее представителей. Данное обстоятельство, на наш взгляд, показывает, что предлагаемая А. С. Рейнгольдом классификация, при всех ее очевидных достоинствах, все же нуждается в дальнейшей проработке и уточнении, поскольку в нынешнем виде, к сожалению, не учитывает всего многообразия разновидностей жанра «военный дневник».

Как представляется, научная ценность военных дневников В. П. Кравкова заключается прежде всего в богатой информации о социально-психологической стороне Русско-японской и Первой мировой войн, о восприятии этих событий различными сегментами русского общества как на фронте, так и в тылу, в том числе – с оглядкой на происходившие в стране общественно-политические процессы. В этом контексте понятен интерес современных исследователей к наследию В. П. Кравкова. Показательным, на наш взгляд, является факт использования опубликованных на тот момент фрагментов его дневника периода Русско-японской войны в работах основоположника военно-исторической антропологии и психологии Е. С. Сенявской[10]. С публикацией записок В. П. Кравкова за 1914–1917 гг. существенно расширяется источниковая база для работы специалистов, занимающихся вопросами психологии участников вооруженных конфликтов.

Очевидно, что комплексное изучение дневников В. П. Кравкова привнесет немало нового и в историографию собственно Первой мировой войны. Нельзя не согласиться с современным исследователем И. В. Образцовым, справедливо отметившим, что «история Первой мировой войны в отечественной и зарубежной литературе в основном представлена работами, анализирующими военно-политическую, оперативно-тактическую и социально-экономическую составляющие конфликта. Социологическая и социально-психологическая стороны проблемы оставались, как правило, вне поля зрения исследователей. А ведь сущность причин, по которым Россия по окончании Первой мировой войны не оказалась ни в лагере победителей, ни в стане побежденных, лежит именно в области анализа ее «живой силы» – психического состояния и социального самочувствия военнослужащих на фронте и гражданского населения в тылу»[11]. Военные дневники В. П. Кравкова дают благодатный материал для анализа именно этих аспектов военного конфликта, пропущенного через призму личностного восприятия автора.

Таким образом, в настоящее время имеются все основания полагать, что дневники В. П. Кравкова, первым шагом к изучению которых является настоящая публикация, окажутся востребованными как российским и зарубежным научным сообществом, так и всеми, кто интересуется отечественной историей.

В заключение автор настоящей публикации хотел бы искренне поблагодарить заведующего НИОР РГБ В. Ф. Молчанова, чья работа 1991 г. послужила образцом для обработки и комментирования текста В. П. Кравкова, профессора Рязанского государственного медицинского университета им. И. П. Павлова Д. Г. Узбекову, автора первой комплексной биографии видных представителей семьи Кравковых, за постоянную консультативную поддержку, а также создателя интернет-проекта «Русская армия в Великой войне» А. А. Лихотворика за возможность использования картотеки проекта при составлении примечаний к тексту.

М. А. Российский,кандидат исторических наук

1914

Август

8 августа[12]. Светлое лазурное небо. Третий день нашей стоянки в Холме[13]. Не хотел было писать дневника, да и не мог от волнения при виде того, что все совершающееся вокруг является точной копией всего того, что пришлось наблюдать еще и в японскую кампанию[14]; уже не было и не чувствовал в себе захвата новизны от впечатлений бытия, к[ото] рого судьбе угодно было заставить меня проживать вторично. Но как ни тяжело мне браться за перо – не могу я молчать, ч[то] б[ы] хотя в слабых штрихах не отмечать всей бездны вставшей передо мной теперь кошмарной действительности, превзошедшей организационным развалом, моральной растленностью и умственным отупением высшего командного состава даже и то, что мне пришлось видеть в злополучные дни минувшей кампании. Передо мной неподдающаяся описанию мрачная картина полного разгула наглого самодурства, безбрежного невежества в своем деле, забубенного узколобого эгоизма, вопиющей бессовестности, совершенного отсутствия у власти стоящих людей и элементарного чувства долга, и чувства значительности переживаемого Россией момента. Вот кто истинные революционеры, губящие Россию[15], живущие только в свое сытое личное благоутробие – что им солдат, какое им дело до участия в солдатской душе, – в удовлетворении солдата всем необходимым по закону, в том, что от нелепого, непродуманного их распоряжения и преступного незнания дела могут погибнуть понапрасну десятки тысяч жизней «серой скотинки»; они в позаправской войне играют совершенно en passant[16] солдатами, как игрушечными солдатиками, не чувствуя за собой никакой нравственной ответственности. Свое глубокое незнание и неподготовленность к боевому делу они стараются компенсировать беспредметной суетой и грубыми окриками и бесцеремонным обращением с теми же солдатами, представляющими из себя поистине такое золото, к[ото] рым наши командиры и в подметки не годятся – гробы повапленные! Разлагающиеся зловонные живые трупы! О, Боже! Как страшно доверять им свою жизнь, свою судьбу. Я не боюсь смерти и не прочь умереть за свою дорогую родину, но невыносимо тяжело сознавать, если ею я буду обязан самовлюбленному идиотству наших военачальников, этих с прогнившей совестью нравственных подлых уродов, к[ото] рым больше бы к лицу шел арестантский халат, а не военный мундир…

Нервная сила моя на три четверти уходит на борьбу с внутренним врагом в лице всего штаба, все ответственные чины к[ото] рого меня прямо-таки бегут, от меня прячутся; им «некогда» все с самого начала мобилизации говорить со мной по вопросам, касающимся службы; они боятся меня, сознавая, что я все вижу и понимаю, и готов работать вовсю при провальной системе при надлежащей организации, чего в штабе-то и не имеется. Начальник штаба – полоумный Федяй[17], вернее «Балдяй», говорит нелепые вещи, делает противоречивые приказания своим подчиненным, из к[ото] рых нек[ото] рые (Лебединский, Кузьминский и еще другие) готовы бы всей душой дело делать, но он их сбивает с толку. Посмотрю немного еще и думаю подать секретно рапорт командиру, что признаю «Балдяя» душевнорасстроенным, могущим натворить больших бед. «Милый, приветливый и любезный» наш принципал[18] («поди-ка, попляши!..»), находясь под перекрестным влиянием последнего прапорщика, потерял совсем свое лицо, ничего ровно не зная; от меня – прячется, так как приходится ему от меня выслушивать лишь одни грустного свойства доклады и донесения относительно беспорядочного довольствия н[ижних] чинов, их бесцельного дерганья…

Понимаю, почему в штабной клоаке нашей считаются негодными комендант, интендант, в том числе, может быть, и я. Телеграмма в Москве о моем перемещен[ии] с корп[усным] врачом 17-го корп[уса]. Что за мотив? Где собака зарыта?

Симптомы: загаженность сортира в нашем штабе размещения, несорганизованность совместного питания, всякий предоставлен самопомощи, случай с обедом в клубе… Всего надо добиваться нахрапом.

О том, как по пути следования из Москвы я докладывал, что в эшелоне Остроленск[ому] полк[у][19] давали вонючие порции мяса, не кормили по целым дням горячим…

Забавляются катанием на автомобилях и мотоциклетах (Рябушинский[20] и пр.)

На другой день при мне с подчеркиванием Зуев[21] заявил свое полное довольство испробованной пищей у нижних чинов, ему, очевидно, желательны одни лишь дифирамбы, ведь недаром он кичится своим корпусом как первым-вторым в России!

Будучи помпадуром, окружил себя личными адъютант[ами] – «Коко» и «Бобо», к[ото] рых сердобольным родителям обещал всячески оберегать от опасности.

Секретничанье от меня и врачей как [от] к[а] ких-то шпионов. Личные сношения заменены письменными (мои соображения о распределении лечебных заведений… моя полевая записка «Балдяю» и Зуеву (последнему о предостережении насчет глаз во время затмения), предостережения их с моей стороны относит[ельно] необходимо[сти] уничтожать следы частей («Ведь мы не в японской кампании,» – отвечали мне.) Дай Бог, и ч[то] б[ы] выразить наступление штаб 9 авг[уста] передвинули на ЮЗ, но это еще как бы не окончилось трагедией т[ак] к[ак] пути отступления отвратительны; какая-то каша: штаб корпуса вместе с дивизион[ным] лазаретом 46-й дивизии и ее штабом…

Воюю более с внутренним врагом… Свидетели: Лебединский, Кузьминский, Рассадкин.

«Не пойдет наш поезд к[а] к идет немецк[ий]»: не слишком ли мы перегибаем палку, увлекаясь все оставлять куропаткинщине; не очень ли долго все собираем свой кулак, не желая действовать растопыренными пальцами… Удивляюсь австрийцам, что не совершают кавалерийский рейдов. Наше «сосредоточение» напоминает таковое же перед Мукденом… Все еще мы раскачиваемся.

Наши начальники – скверные игроки на отличном инструменте. Полное забвение о питании людей. Новая форма: ремни через плечо («для стока воды кармашек») и чем стеснительнее форма, тем к[а] к будто лучше (мнение одного человека, что в этом-де залог дисциплины и выдержки!).

Не страдай интересы родины – с удовольствием бы наблюдал как насыпали бы нашим воеводам австрийцы.

Провоцирующее поведение офицеров в отношении солдат при мобилизации и полное незнание их психологии (случай в трамвае). Неумение обращаться с солдатом, градуировать их нужд[ы] и проч.

Подхалимство, ханжество, тартаренство… При мобилизации забыли друг друга имена и отчества. Не было составлено совсем мобилизац[ионной] записки, кавардак… Сбор лошадей и людей не в Москве, а из своей ошибке гнали их в Серпухов… 70-я дивизия тоже проперла не туда, куда следует.

«Мест нет» в трамвае при мобилизации – семитам!

Страшна мне людская масса, неизвестно куда повернет ее лик.

– Deus ex machina[22] для меня в жизни.

– Наклонности мои смотреть со стороны даже и в своих увлечениях.

– Грубость нравов вне таких психических переживаний.

– Ремесленники, а не художники.

– Почему я просил меня не назначать в тыл.

– Мой доклад командиру. «Меня раздражает комендант, – сказал Федяй. – «Разнесите его», – повелел командир, сам пряча голову в крыло[23]

– Изнеженность нравов офицерства: занавески окон, тишина полная…

– Царство грубой силы, захватное право, всякая этика упразднена.

– Разговоры о санитарии – на разных языках: прокурор советует сжигать у неприятеля одежду, Федяй – лекция о сырой Н2О, ее полезности, о лечении ран землей.

– Ругань жидов, к[ото] рых-де не выносил Дрентельн[24]; чужд я этой среды.

– Письмо мне из Минска и гранд-пась[янс].

– Гостиные разговоры в вагоне, анекдоты, нет серьезности…

– В Рязани в последний раз побыл на могилах, посмотрел собор, простился с соотчичами.

– Библейские физиономии в Холме, рахили да елеазары…

– Газетное голодание.

9 августа. Выступили на господский двор Джанне[25] на ЮЗ по большой дороге за 10–12 верст; дорога отвратительная и узкая, в случае поспешного отступления – мышеловка, проселочные еще хуже; кругом – топкие места.

Мой «на лету» разговор с Зуевым по содержанию моего доклада об организации санит[арной] части, где я признавал необходимость для пользы общего дела живое непосредстве[нное] общение со мной представит[еля] штаба корпуса, а не бумажное… Атмосфера взаимной розни и озлобления – растет; уж не считают ли меня за немца? Плачь и стоны моего товарища по несчастью в отношении внутреннего врага – полковника Лебединского, к[ото] рый прямо ставит вопрос – нормальный ли умственно «Балдяй»? Разделяет мою критику на стремление штаба вмешиваться в действия мелких начальников. Чины штаба мне чинят обструкцию; некому жаловаться, т[ак] к[ак] Зуев – пешка в руках окружающих и сам потерял голову; перспектива – страшная, таковы эти «прекрасные» командиры в мирное время! Нет, лучше иметь «собак», да знающих свое дело и умеющих дирижировать своими подчиненными. При внутреннем несогласии – я, как маленькая, но правильно действующая шестеренка, хоть шести пядей во лбу – что могу сделать? Предвижу, что дело добром не кончится. Продолжается наслаждение мотоциклетом и автомобилями… «Тайны» от меня, но не от последнего шофера…

Российская пошехонщина: на распутье две надписи: «Загруда»[26] и «Демульне», но перемешаны… По дороге много красивых, вроде средн[е] век[овых] замков.

Пролетел сегодня очень высоко неприятельск[ий] аэроплан – все всполошились, начали стрелять, кто – из пушки, кто – из пулемета, из ружей, а кто – и из револьвера (!). Друг друга перестреляли, оказалось 4 раненых и 1 убитый – из пеших.

Я уехал раньше обоза и остановился в Жданском начальном общем гминном училище; штабные же – поодаль, в замке пана, к[ото] рого священник считает австрийским шпионом. Но что пред нашими воеводами значит это, раз только представлены им личный комфорт и удобства?! Ведь Федяй один возит с собой всю домашнюю обстановку!

Не сегодня-завтра м[ожет] б[ыть] бой. Я рад был случаю побывать в штабе 46-й пех[отной] див[изии] и говорить с начальником 3-й Грен[адерской] дивиз[ии][27] об организации перевяз[очных] пунктов и госпиталей; послал телеграмму о высылке санитарных транспортов. Мой разговор с плачущей полькой: муж – ушел, в предвидении смерти мрачные мысли в голове, от к[ото] рых ее спасает какая ни на есть работа, «да убивали бы всех нас», не оставляли бы малолетних ребят – «чем ночь мрачней, тем ярче звезды, чем глубже скорбь, тем ближе Бог».

10 августа. Светлый райский день. Призывный зов колокола в убогонькой правосл[авной] церкви. Люди идут кто сюда, кто в костел за версту далее Загруды[28]. Общий стон от притеснения и жестокости пана Яна Смерчинского[29], замок к[ото] рого занял теперь штаб нашего корпуса (политично ли и практично ли?). Этого пана вся округа ищет убить, но он скрывается и прячется. Священник уверяет, что он шпион.

Вчера, оказывается, стреляли наши солдаты с офицерством в свой же аэроплан!! Эдакая импульсивность и нервность мало обещает утешительного.

Наши штабные главари обставили себя возможно с комфортом и раскатываются в свое удовольствие на автомобилях, тратя большие казенные суммы на их содержание (бензин и пр.) «Балдяй» и все штабные воротилы – сдали несколько передо мной после моего призыва к единству действия и к живому совместному обсуждению вопросов; без затруднений мог выпросить себе для поездки автомобиль, карту для старш[его] врача гигиенич[еского] отряда, а сам моншер[30] трижды удостоил (!) меня даже внимания, спрашивал как я поживаю и устроился. Посмотрим, что будет дальше. Хотя «Балдяй» и продолжает вести себя недозволительным образом в отношении своих подчиненных (чуть не оторвал сегодня, дернувши, рукав у Лебединского), а вчера играл глупейшую роль жарящегося карася на сковороде в общем нашем совещании с начальниками дивизий, то и дело всякие упущения и безобразия относились на счет плохой организации штаба. Тем не менее, пообожду пока проводить свое намерение с подачей секретного рапорта о вменяемости сего героя, еще поприсмотрюсь и понаблюдаю.

Выписка из приказа по этапам 5-й армии № 2: головной этап в Войславице[31]; завтра он переименовывается уже в промежуточный этап № 1, а головным этапом (III разряда) становятся Чесники. Военная дорога: Войславице – Грабовец[32] – Жуков[33] – Чесники.

В последнем приказе объявлено «энергичное» наступление наше. Что-то малозаметно это! После обеда сообщено официал[ьной] телеграмм[ой] о крупной победе Ренненкампфа[34], разбившего будто бы три германских корпуса. Завтра-послезавтра у нас д[олжен] быть бой; штабные с уверенностью рассчитывают пленить австрийского генерала Шемау[35], командира 2-го корпуса; ему будто бы теперь некуда деться. Дай Бог! А я все фома неверный, и в успехе-то Ренненкампфа я как-то сомневаюсь – не слишком ли преувеличено?

Завтра рано утром выступает штаб корпуса в Скербешов[36], за 21 версту к югу. Еще сообщают утешит[ельную] весть (а я все сомневаюсь тож), будто сегодня артилл[ерийским] огнем подстрелили австрийский аэроплан, к[ото] рый принужден был спуститься на нашу землю, летчики – убиты; еще – будто бы (этому я, пожалуй, верю) австрийский разъезд в 16 человек напоролся на нашу заставу, часть была перебита, часть взята в плен; сообщают так уверенно друг другу, будто австрийск[им] солдат[ам] есть нечего, и они охотно попадаются к нам в плен! Это для меня – басни.

Штабные столпы ко мне, вижу и чувствую, смягчили свою обструкцион[ную] политику. Моя совесть чиста, это все я готов был принесть в жертву интересов общего дела, к[ото] рое нам теперь суждено осуществить – в личных несправедливостях и обидах решил посчитаться после кампании! Им «некогда» говорить с корпусн[ым] врачом о служебн[ом] деле – а, между тем, раскатываются как саврасы на автомобилях, сегодня даже в компании с паненками, хватает у них времени для жратвы у самого пана, где целых 3–4 часа сидят за обедом!..

11 августа. Накануне пораньше лег спать ввиду раннего сегодня выступления; но ночью был разбужен приблудившим к нам врачом 70-й дивиз[ии], к[ото] рый несколько дней скитается, терпя всякие лишения, ища свою часть. Распорядился о его ужине и временн[ом] прикомандиров[ании].

Дорога на Сенницы[37] – Вулька Краснична[38] – в Скербешов со второй приблизительно своей половины весьма всхолмленная – гористая и лесистая (много хвойного), на пути попадаются высокие кресты, первое время (по выступлении из Холма) принимавшиеся за могилы, но это вроде наших часовенок. Масса домашних гусей.[39].

Около 12 дня приехал в Скербешов и остановился в замке какого-то ясновельможного пана, находящегося за границей; управляющий предл[ожил] мне у себя помещение, я с охотой согласился, предоставив замок всей штабной камарилье, с к[ото] рой у нас, врачей, при всем желании не получается химического сродства, а лишь – эмульсия.

Безумцы, они не отдают себе отчета, что рубят сучок, на к[ото] ром сидят; никакого внимания – в распределител[ьный] список по автомобилям корпусн[ой] врач не вошел, когда вошли даже судейцы до последнего прапорщ[ика]: корпусной врач сброшен со счетов, как будто нет его должности! Я все терплю, считая в такой великий момент мелкодушным вести какие-либо личные счеты, терпеливо слагая всякие чинимые мне пакости в своем сердце… На войне, что в опьянении – человек сказывается тем, чем он на самом деле есть: хам в душе – хамом, благородный – благородным.

Замостье[40] перешло в руки неприятеля. Говорят, вчера была слышна сильная вблизи перестрелка, не только пушечная, но и ружейная; недалеко – наши ложементы; не садятся ли в калошу наши воеводы, что торопятся двигаться т[а] к близко к позициям, не ведая бо, что творят? До сего времени с начала кампании не слышал еще ни одного боевого выстрела. Странно! А вот приехали вскоре после меня и наши автомобильные саврасы.

Случаи пьянства солдат с уничтожением монопольки… Плачь женщин, ожидающих неприятеля[41].

Неприятель уклоняется от решительного боя и отступает, очистивши Замостье, перешедшее опять к нам. Пущен слух, что там евреи будто бы встречали австрийцев хлеб[ом]-солью; наши вечно в негодовании – измышляют теперь меры наказания раввину: кто настаивает безо всякого следствия и проверки слухов его – ни более, не менее – повесить, большинство же (в их числе – Лопатин[42]) предлагает учинить ему сечение с помощью нагаек; все гогочут, смакуя прелесть сей процедуры над «пархатыми жидами»!.. Ужас берет слушать все эти дикости. Жестокость нравов нашего штабного офицера достигла своего апогея. О, как я страдаю!..

Сегодня Зуев принялся опять за анекдоты, между прочим, рассказывал, захлебываясь от удовольствия, как где-то губернатор порол жидов так, что от задниц их шла «опара». Боже мой, как все это грустно, возмутительно и отвратительно. «Балдяй» же ходит с высунутым языком, рожа его приняла совсем идиотское выражение. Когда я завел речь о сообщении из штаба армии, заимообразно израсходовавшего врача[43] Крымского полка[44], не могущего найти свою часть – все окрысились на меня, садически выражая настоят[ельно], ч[то] б[ы] он сейчас же ехал от штаба…, если он только «не жид». Никакой, я вижу, ни материальной, ни моральной поддержки… Инцидент с врачом Лоуфером.

…Доставлены три пленных австрийца – чехи-славяне: премилые физиономии, одеты не в защитный цвет[45]. Кстати, о нем: при защитной тенденции резонно ли нам вывешивать флаги с обозначением №№ корпуса, дивизии и т. д.?! А тем более обозначать названия мелких частей на занимаемых нами помещениях?!

Вылетел наш аэроплан, когда уже темнело. Зуев телефонировал команд[ующем] у армией, что имеет быть разведка в стороне неприятеля с аэроплана. Не знаю и удивляюсь, что можно увидеть при таком летании. Бутафория! Большая бестолочь – много суеты, мало продукции; я думаю, и на войне можно установить известн[ый] порядок и для сна, и для дела. Русская безалаберность, отсутствие выдержки и методичности в работе: пользование машиной без обращения внимания на ее сохранность. Замотали и задергали писарей, и вообще нижн[их] чинов – «приказали пораньше вставать» – приказ же еще не вышел и ночью; неизвестно куда идти. Из Скербешова бежали поп и дьякон; население выезжает…

Как повредят телефон[ную] проволоку – винят жидов. Стали брать из них в заложники знатных и многие настаивают на примерном вешании.

Утром в 8 часов 12 августа – на СВ – в Избицу[46]; дорога с швейцарскими видами. Вчера была паника среди артиллер[ийских] обозов. Обозные без ружей: безобразие!

Сегодня ушел Лебединский на позиции, проклиная зловонную нашу клоаку. Вчера и сегодня – неудачный бой Гренадерского корпуса, к[ото] рый отступил; говорят, отступила и 4-я армия (?). Наш корпус по ошибочному приказу зашел в тыл не неприятелю, а Гренадерскому корпусу. «Балдяй» успокаивает Зуева, что в этом «особенной» беды нет.

В Избице расположились во дворце великого пана; место очаровательное, замок в стиле средневековом…

К вечеру пришли отбившиеся от своей части после поражения австрийцами 20 нижн[их] чин[ов] Московского гренадерского полка[47], один без ружья. Жалкий вид и жестокое с ними обращение коменданта, ответившего мне на мое напомина[ние], что они два дня не ели – «подержим их на одной водице и всыпем им горячих»…

Из штаба 4-й армии приезжал офицер для переговор[ов] с корпусн[ым] нашим командиром по специальным делам совместного оперирования. Критикуют неправильно составленный план перевозки при мобилизации и неудачно придуманное сосредоточение 19-го, 17-го и 5-го корпусов, не имеющих перед собой противника, а между тем необходима поддержка теперь Гренадерскому корпусу, и начинают применять куропаткинскую манеру растаскивания частей и швыряние их с одной на противопол[ожную] стор[ону] и обратно (с фланга на фланг). Надо бы их сразу по целым хоть корпусам сажать на желез[ную] дорогу!.. В неудачном для Гренадерского корпуса сражении им оставлено у неприятеля несколько орудий и пулеметов. Плеве[48] требует немедленного же введения в бой 70-й дивизии, к[ото] рая, совершивши безо всяких дневок 150 верст форсиров[анным] маршем, – обессилена и страшно приутомлена, и пускать ее в бой – это значит готовить ей верное поражение. Напишу отдельную монографию о неумении наших воевод экономизировать силы и градуировать работу живых масс, что, по-моему, возможно и на войне: отдых и еда должны лежать в основе всех стратегических расчетов; надо игроку быть знакомым с механикой своего инструмента…

Наш штаб, по-моему, часто передвигается с места на место, делая зигзаги. К чему? Не лучше ли было бы, оставляя штаб на лишний день in statu quo[49], самим же военачальникам поехать поближе к позициям – к войскам; чего до сего времени еще не делается. Лицемерие ли, или святая простота со стороны даже Коханова[50] высказывать мнение, что-де австрияки боятся сразиться с нашим корпусом, зная-де его высокий дух и его командира?! Зуев последние дни уравновесился, также немного и «Балдяй». Теперь, после моего письменного доклада командиру, меня допускают в свою святая святых – в курс обсуждаемых ими стратегических задач. До сего времени я еще не слышал ни одного выстрела.

Хорошо пообедали и расположились. Кругом – чудный парк.

13 августа. Стоит прекрасная теплая погода. В Избицах, слава Богу, сегодня у нас дневка; спал ночью на «господской» кровати шириною чуть ли не в 4 аршина – испытал истинное в ней блаженство.

Не вижу я в военачальниках наших увлечения своим делом; нет у них дерзновения, уменья, знания, талантов… Идет все дубово. Что ни делают – кажется, только бы исполнить №, и что бы они ни делали теперь, а совершится все само собой в силу логики вещей и в соответствии с тем, что может дать уже налаженный и установленный строй обществ[енно]-государств[енной] жизни, к[ото] рый отражается в каждом мелком действии солдата или офицера. Большой пока ресурс – это моральный подъем людей; боюсь, как бы не был скомпрометирован бессвязными действиями наших начальников: наши солдатики, кажется, еще и до сих пор находятся под впечатлением маньчжурских все отступлений и отступлений, чтобы не доводить последние и теперь до крайности; необходима («куй железо, пока горячо») и весьма даже нам эффектная победа, хотя бы и в небольшом сравнит[ельно] масштабе. Вся ответственность за наши победы и поражения должна пасть на головы военачальников – от их уменья маневрировать и использовать солдатск[ое] построение теперь зависит будущее России… Им многое дано – они жестоко должны быть и наказаны.

По поводу происшедшего позавчера беспорядка в обозах у Ситанца[51] возле Замостья, представлявших нечто мукденское, ввиду устранения его на будущее время, я имел доклад к командиру корпуса, но он так нетерпимо отнесся к нему, что позволил себе выразиться: «Вы-де, Васил[ий] Павл[ович], постоянно меня расстраиваете докладами о подобных пустяках», не стал слушать моих дальнейших объяснений и, зажавши уши, убежал. «Балдяй» его себе подчинил и, очевидно, настроил его, желая, ч[то] б[ы] я ни с чем не обращался к Зуеву, помимо начальника штаба; но начальник-то штаба со всеми присными – с упорством, достойным лучшего применения, глух ко всяким моим обращениям; вижу, что я был бы самый приятный для всего штаба человек, если бы сидел, сложа руки, и безмолвствовал[52]. Не такой момент теперь, ч[то] б[ы] считаться в личных расчетах, но о всем творимом со мной хулиганстве я в свое время доведу до сведения кого следует.

Зуев чувствует себя расстроенным и из-за таких «пустяков» в докладе, что 70-я дивизия совершенно лишена походных кухонь; окружающие тартюфы, вопреки моему мнению, поддерживают мнение «Балдяя», что-де, если есть котлы, без походных кухонь всегда можно обойтись. Эдакие животные! К чему-то приведет наших воевод их политика страусов?! Мне кажется, что они с удовольствием бы упразднили совсем должность корпусн[ого] врача. Буду терпеть и терпеть; посчитаемся – потом.

Завтра утром предназначено решительное наступление, и «грянет бой». Прибыл отряд Красного Креста под главенством к[а] к[ого]-то светлейшего князя и еще к[а] к[ого]-то порядочного дурня, «желающих работать на передов[ых] позициях». Лишь из внимательности разъяснена им штабными обстановка предстоящего боя и я только к[а] к следует с ней ознакомлен, а то все меня чураются. Не один я, но и остальные врачи при штабе чувствуем, что мы здесь посторонние, лишь мешающие нашим воякам люди. Неизвестность нахождения подвижн[ых] придан[ных] дивизиям госпиталей и отсутствие санит[арных] транспортов делает перспективу приема и эвакуации раненых мрачной; никто в штабе не хочет помочь; телеграфиров[ал] в штаб армии о помощи в Избицу и Красностав[53].

Оказывается, наша армия обделена конницей, к[ото] рой мало – оттянута к северу. Жалкие наши аэропланы с ненадежными моторами, не то у австрийцев и немцев.

Удивляет меня, что не мучит совесть виновников неимения в 70-й дивизии походных кухонь. Невежество наших военачальн[иков] по санитарии, считающ[их], что при ранах будто бы отличное средство – прикладывать к ним землю!!

Целый день люди купались и ловили рыбу в реке. Завтра простоим в том же замке-дворце. Прекрасный парк, живописный вид, цветники, столетние деревья.

14 августа. Райский по погоде день. Часов в 6 утра наши штабные воеводы отправились на автомобилях на позиции. Ожидаем большого боя; с 7–8 час[ов] утра стали подходить небольшими группами раненые. Слава Богу, прибыл, согласно моей телеграммы, на Избицу подвижной, не приданный дивизии госпиталь. Отвел ему место; там же – всех накормим и напоим. Картина умилительная: евреи угощают раненых… Все евреи стали особенно низко кланяться. Заложники наши – евреи…

Излишнее секретничанье ведет к распростране[нию] всевозмож[ных] тревожных слухов, хотя уже прискорбн[ый] факт налицо: отошли от Замостья к Избицам две батареи 46-й артил[лерийской] бригады Шемуа, к[ото] рые рассчитывали наши воеводы пленить – отлично маневрирует, водя нас за нос: после победы под Фрамполем[54] мы направились фронтом к западу, предполагая, что Замостье австрияками брошено совсем; оказалось, что они сегодня снова обходят его с востока… вот-вот охвати всех безумная паника[55]. С юга слышится глухая редкая канонада. Разведывательная часть поставлена у нас отвратительно; убогая аэропланировка…

Более сродной для меня [является] среда судейских и контролер[ов], с к[ото] рыми откровенно судим и рядим, сходясь во мнении, что наши вояки садятся в калошу, лишены всякого соображения, сноровки и инициативы, умеют лишь расставлять силы на бумаге, их заело сибаритство. «Балдяй», по общему признанию, д[олжен] б[ыть] сменен.

Так ясно видно, что наши вояки – лапти плетут. Эти, в случае проигрыша кампании – преступники перед Россией! К сожалению, оправдываются все мои предвидения безотрадные, безрадостные… О, Боже, что нас еще ожидает?!

Полдень… С юга, со стороны Замостья, канонада. Адский ужас. Мы разбиты, поспешное и паническое отступление. Нельзя ломать фронта таких больших частей, как армия, и так скоро: с ЮЗ мы сразу перешли на 3 направл[ение] фронта, ч[то] б[ы] поддержать разбитую и отступившую 2-ю гренад[ерскую] дивиз[ию]. Австрийцы не дураки, воспользовались отходом войск наших, ударив нам в слабое место – на Замостье, к[ото] рое окружили[56]. Теперь директива из штаба армии опять направить фронт на юг. Прибыли обессиленные начальник 46-й дивизии и его штаб. Рассказывают, какой у нас беспорядок от стремлен[ия] из центра управлять всеми.

Кавалерия австрийская – действует превосходно, разведка у них великолепная. Наша разведка прескверна, и нам постоянно создаются сюрпризы; снаряды же австрийск[ие] рвутся хуже наших; очевидцы передают, что из австрийцев в болотах разрывающ[иеся] снаряды делали – суп, вода – кипела. Общая паника… В утешение наши воеводы говорят, что, хотя и побиты, но дивно стреляли; так врач, уморивши б[ольного], перед его смертью говорит, что все отлично.

Вчерашние уполномочен[ные] Красн[ого] Креста (отряд 5-й), светлейший князь с церемониймейст[ером], обиделись, что обознались в них, назвавши «коллегами» («я – светлейший князь…»), заявляют прямо идти на перед[овые] позиции, но упрашивают, ч[то] б[ы] вовремя их уведомить об отступлении, а то «мы боимся, что австрийцы будут у нас яйца вырывать». Дуралеи порядочные.

Вот вам и пленение австрийск[ого] командующ[его] Шемау, у к[ото] рого ума оказалось больше, чем у наших пердунов, вроде Плеве, etc. Еще промашку сделали австрийцы, что не повели вчера ночью на нас атаку, а то бы устроили нам Седан. Условия от поспешного отступления для нас складываются хуже, чем под Мукденом (одна дорога, узкая…). Нет общего управления движением обозов. Никто не разъяснит нижним чинам значение одиночных выстрелов, ч[то] б[ы] не пугаться их…

Среди дня прибыл командир отступившей под Избицу 5-й батар[еи] подп[олковник] Иванов. На мрачном фоне – светлая личность генер[ала] Парского[57], командира 2-й бриг[ады] 46-й п[ехотной] д[ивизии], доблестно руководивш[его] боем под Бодачевым[58]; наш штаб ему вменяет многое в вину… Ротмистр 17-го гусарского полка[59], прикомандиров[анный] к 3-й гренад[ерской] дивизии, на все корки во всеуслышание ругает начальствующих лиц, не умеющих управлять боем и солдатами, нет поддержки, повторение маньчжурских навыков…

3-я гренад[ерская] дивизия была сегодня взята в подкову чуть ли не двумя корпусами австрийцев и отступила без поддержки из-под Замостья в беспорядке, обоз почти весь сокрушен, начальник дивизии Добрышин был осыпаем снарядами, неизвестно где он сейчас (вечер) со штабом. Мортиры и гаубицы у австрийцев здорово действуют, у нас же их очень мало; кроме того, у австрийцев – какие-то ручные пулеметы, и они осыпают нас снарядами, действуя сильно на моральное состояние войск.

Командир Сибирск[ого] грен[адерского] полка убит. Приехавшие наши штабные на автомобилях из-под Машова (правый фланг) говорят о больших (!) своих успехах, потери нашего корпуса исчисляют около 1000 чел[овек], у австрийцев же – 3000 чел[овек]. Начальник штаба 46-й п[ехотной] див[изии] уверяет, что мы, рассчитывая встретить лишь 2-й и 10-й корпуса австрийцев, неожиданно увидали переброшенный еще 11-й корпус. Приводят много пленных солдат и офицеров, исчисляют всего до 500 будто бы чехов. Критикуют план Плеве, заставившего изменить фронт нашего корпуса с СЗ на 3 с движением 5-го и 19-го корпусов на Томашев[60], в результате нас обошли с флангов (3-я грен[адерская] дивизия), а 2-я грен[адерская] дивизия отступила. Говорят, необходимо так же сместить, к[а] к смещен будто командующ[ий] 4-й армией ген[ерал] Зальц[а][61]. Оказываются вздором распускавшиеся слухи, будто австрийцы охотно нам сдаются.

Ко мне прибыл 351-й подвижн[ой] неприданн[ый] к дивизии госпиталь; расположил его за городом при въезде в кирпичном заводе; перевязано до 400 чел[овек] ранен[ых]. Проезжая городом, наблюдаются душераздирающие картины: насильного выселения к северу женщин и детей еврейских; евреи низко кланяются; жалуются, плача, на солдат, что они разносят дома, требуя хлеба и друг[их] предметов необход[имост] и; окна в домах заколочены; траурный вид; умилительна также картина кормления евреями на пути наших раненых. Адская работа врачей Астраханского полка[62] и Фанагор[ийского][63]. Наши военачальники неуменьем своим доведут, мне кажется, наших солдат до деморализации, когда они, как легавые собаки от плохого стрелка, будут от них бегать…

Так к[а] к нашим штабным мизантропам все «некогда», то я все сведения, необходимые мне, почерпаю из штаба дивизии и др. источников. Наш штабной обоз по неряшливости Рассадкина один раз позабыл захватить свой денежн[ый] ящик, привезенный уже потом контролером. Беспорядочное течение обозов на север все продолжается. Поздно вечером вдруг раздается один, другой и т. д. выстрел: то стреляет по-пошехонски наша же мортира по нашим же обозам и понтонам!! Передают наши штабн[ые], что 5-й, 19-й и 17-й корпуса идут послойно («слоеный пирог») в обход австрийцам на Томашев, результат должен выясниться завтра-послезавтра… Возмутительн[ая] картина небрежного отношения к вопросу о питании н[ижних] чинов, особенно – конвоиров, разведчиков и проч. Несмотря на страшное утомление людей, тем не менее, им «в наказание» вменяют обязанность без передышки идти опять вперед. Вследствие перемены фронта – безалаберщина в распределен[ии] головн[ых] перевязочн[ых] пунктов и полев[ых] госпиталей…

12 час[ов] ночи. До сего времени с 4 часов утра не имеется никаких сведений, где находится Добрышин с своей 3-й грен[адерской] дивизией. Добрышина причисляют к «автомобильным» генералам и обвиняют его в том, что он из соревнования не дал двух батарей, ч[то] б[ы] устранить отход своего соседа генерала Парского. Взаимной выручки в войсках нет никакой. Передают, что 16-й корпус был в положении зрителя и смотрел лишь в бинокли, как трепали австрийцы гренадерский корпус, не стукнувши пальцем о палец, ч[то] б[ы] ему помочь.

Разведыват[ельная] служба у австрийцев в сравнении с нашей доведена до совершенства; причина – евреи, к[ото] рым за шпионство больше платят, чем мы, да и евреям у австрийцев лучше живется, чем у нас. Сеяли мы ветер – пожинаем теперь бурю. Паническая зараза в войсках у нас растет crescendo[64]! Военные не в состоянии понять, от чего она зависит. А этиология – простая[65]

Верхнее – Старое Замостье[66] занято неприятелем; в 4 верстах от штаба корпуса – позиции наши. При подаче помощи там врачом Щегловым одному офицеру, к[ото] рого несли на автомобиль нижние чины, последние просили врача проводить их обратно, а то-де их убьют свои, принявши их за австрийцев!! Симптом многознаменательный.

15 августа. Измаявшись за весь день, около 12 час[ов] ночи заснул весьма крепко, едва довалился до кровати; но около 2-го был разбужен непрерывной трескотней, показавшейся мне спросонья как будто треском разваливающихся стен и потолка дома; оказалось – это была стрельба пачками возле штаба его охранной роты с своими же, принятыми ей за австрийцев (кто-то только крикнул, что идут австрияки, и сразу все обратились в безумных, расстреливая друг друга)[67]; пальба продолжал[ась] минут 10. Поднялась страшная суматоха; мой адъютант тотчас же вскочил, оделся и взволнова[нным] выбежал вон; мне так не хотелось вставать, что, повернувшись на другой бок с прекращением перестрелки, скоро же заснул. По ночам небезопасно становится выходить далеко от квртиры, рискуя быть принятым за неприятеля и быть своими же подстреленным.

В 8 часов утра предоставленный каждый своей самопомощи по движению и упряжке обозов догадался, что наступил момент к позорному нашему отступлению на север – на Красностав. Штабные[68] наши пакостники (исключаю порядочн[ого] человека – инспект[ор] а артиллерии Коханова) в растерянности поджали свои хвосты. О часе выступления обычно не оповещает никто… Наигрустнейшая картина массового переселения евреев с своим скарбом и детьми к северу; плач, крики отчаяния… Постыдная картина нашего бегства; стыдно было смотреть на евреев и выселяющихся обывателей. Зуев сбавил своего куражу; при встрече в автомобиле с частью варшавцев[69] даже, против обычного, не поздоровался с ними (не до того!)

Прекрасная шоссейная дорога[70]. Чудные окружающ[ие] места, хвойные леса.

Часа через 1 приехали в Красностав. Остановились в реальном училище.

По городу всему к[а] к тени бродят раненые… Больница обществ[енного] призрения переполнена ранеными. Более и более примыкаю к группе судейской вместе с врачом гигиеническ[ого] отряда, но служба волей-неволей заставляет держаться возле и поближе к штабу – к нашим хунхузам, к[ото] рые на деловые обращения к ним, как сговорившись, повторяют стереотипно – «некогда» да «не знаю»[71]. Кажется, ангельское мое долготерпение скоро истощится. Еще издали перед въездом в Красностав видел высокий белый костел, в городе слышится звон его колокола, к[ото] рый так мил моей душе – вещающий о вечном, бесконечном.

Предчувствую и предвижу, что «Россия решилася»; наши автомобильные генералы ухитрились и здесь развратить дух солдата… 8-й отряд Красн[ого] Креста (уполномоченный его Раевский[72], а помощник князь Горчаков[73]) продолжают нам помогать. От раненых пултусских[74] офицеров слышал, что наша артиллерия действует хорошо, у австрийцев же – методичность немецкая: сначала выбьют артиллерию, затем зажгут деревни, а потом жарят по разбежавшимся; отряд Парского будто бы здорово гнал австрийцев все время (ночью шли, днем дрались – до чрезвычайного утомления!), оставалось как[их]-ниб[удь] – как они говорят – нескольк[о] верст до границы, когда вдруг обнаружилось, что наша бригада бьется с тремя австрийскими корпусами, к[ото] рые обхватили ее с флангов. 3-я гренад[ерская] дивизия в своем отступательн[ом] движении с перепугу продрала до Холма.

За обедом Зуев был настроен на свой обычный лад, нисколько не видно было ч[то] б[ы] человек болел бы душой за свои ошибки, очень доволен боевыми действиями на правом фланге своего корпуса (70-й дивизией), где находился с своей штабной камарильей, за что дивизия удостоена благодарности от Верховного главнокоманд[ующе] го… Мне кажется, здесь обычное передергивание, к[ото] рое свойственно нашим бюрократич[еским] учрежден[иям]. Провели через Красностав более 700 пленных «японцев». Командир Фанагорийского полка[75] и старший врач[76] отбились от своей части и ищут ее!![77] Послал коротенькое письмо моим ребятам[78]; много писать не могу…

Какой страшный инструмент – это ружье в руках нашего солдата, почти того же ребенка! Найдет на него темная сила, и он начнет палить в небо и в вас.

16 августа. Продолжается прекрасная сухая погода. Встали рано и ожидаем распоряжений командующ[его] армией трогаться с места и[ли] оставаться пока здесь. Тысячи всяких распоряжений летят от маленького до большого начальства, и все они не считаются с физиологической природой тех живых сил, к[ото] рыми призваны управлять. Люди измучены, впереди еще много трудностей, предстоит проходить по опустошенным загрязненным местам с загаженными источниками воды, люди в долгом ожидании горячей пищи удовлетвор[яют] чувство голода незрелыми яблоками и грушами; массы павших трупов; как еще хранит нас Господь от всяких эпидемий, но думается – быть беде!

Нерадостные вести о беспорядочном отступлении полков 3-й гренад[ерской] дивизии. Плохие действия ее начальника Добрышина… Провели еще несколько сотен пленных чехов и славян, как они, так и их раненые высказывают удивление, что не видят наших сил[79], – охотно нам сдаются. Их пули меньше причиняли нам вред, чем наши (остроконечн[ые]) им. С вечера до утра эвакуировано из Красностава наших до 900 раненых, большей частью не тяжелые, а с повреждени[ями] рук и ног пулями. У солдат наших не хватает патронов и снарядов[80]. Ой, перегнут палку наши вояки своими отступлениями да отступлениями, плохо учитывая психику сражающихся и преобладающее значение моральных сил над материальными…

До сего времени с выхода из Москвы не получил ни одного письма от своих, и не я один, но и многие. Обстоятельство многих очень удручающее: из-за пресловутого секретничания нельзя лишать нас существенн[ого] душевн[ого] подспорья из дому… От штабных хунхузов своих продолжаю получать неприятности; ч[то] б[ы] им больше было свободы – отделили от штаба на расстояние целого перехода чуть ли не все управления штаба, была попытка отделить и корпусн[ого] врача!! Много офицеров и врачей бродят в Красноставе, разыскивая свои части. Часов лишь около 11 пришло распоряжение двигаться опять на Избицу; сели за стол – обедать; душевное настроение у наших Мольтке было приподнятое, они уверены, что австрийцы теперь у нас будут окружены: Замостье они оставили и идут на север к западу от Красностава. Этому отряду противопоставлена 3-я гренад[ерская] дивизия, не вполне еще собранная – для восстановления своего реноме. Остальные наши силы корпуса должны наступать на юг, а далее к югу будто бы успешно охватывают австрийцев наши 19-й, 5-й и 17-й корпуса. Не верится мне, чтобы мы могли перехитрить австрийцев.

После обеда выехал на Избицу. Остановился в прежнем дворце великого пана – среди парка, цветников. Еще летают бабочки. Погода солнечная, тепло почти как в июне. Замостье[81], откуда по нашим войскам стреляли евреи, теперь решено сравнять с землей.

Только что я выгрузил свои вещи с повозки[82] – стала слышаться с севера, с западной стороны Красностава залпами пушечная стрельба, а также и с восточной стороны Красност[авского] шоссе. Нескол[ько] минут спустя наши штабные гении начали изумленно перешептываться, и коменданту «секретно» передано было немедленно же запрягать обоз для отвода его на север. Ко мне, только что собравшемуся прилечь, мой адъютант встревожено обратился с напоминанием: «В-во, надо нам уезжать»[83]. Ч[то] б[ы] удостовериться в необходимости этого, пошел к Коханову (одному из немногих порядочных субъектов штаба), он мне лишь подтвердил, чтобы я уезжал на Красностав; делать было нечего – наскоро собрался и айда на север, опередивши выступлен[ие] обоза. Наши самомнящие штабные дуралеи не могли заранее предвидеть, что ни к чему было и двигать обоза опять в Избицу пока не выяснится прочность нашего там положения. На каждом шагу и все более и более убеждаюсь я, как рискованно полагаться на наших штабных гениев, потерявших свои телячьи головы. Не страшно было бы мне умирать в колеснице, правимой хорошим и знающ[им] свое дело возницей, но ужасно не хотелось бы этого в колеснице, управляемой глупым человеком…

Все более и более выясняются подробности постыдного бегства на Холм 3-й гренад[ерской] дивизии, в к[ото] рой отцы-командиры теряли связь с своими плками, отыскивая их потом наравне с отбившимися от гостей нижними чинами. Начальник 3-й грен[адерской] дивизии Добрышин отстранен от должности (и поделом!), на место его назначен Парский (достойный человек!). Было бы теперь актом великой справедливости, если бы бегунцы-командииры частей были теперь же или расстреляны, или, по крайней мере, разжалованы в рядовые! Такого позора я не припомню и из японской войны. Вот они – революционеры-то, гасящие высокий дух войск, лишь в мирное время кажущиеся храбрецами![84]

По выезде из Избицы на Красностав – по левой стороне дороги уже устраивала свои позиции артиллерия, а за ней – и пехота. Жалобы расстроенного почтенного ветеринар[ного] врача корпуса Мелина на штаб, что не видит в нем никакой поддержки, а только одну обструкцию. Это стало общим стоном.

В 7 вечера был уже опять в Красноставе и остановился опять в том же реальном училище, благостно действующем на мою душу, напоминая всей обстановкой мою бывшую любимую деятельность при Рязанской гимназии. Вечерний звон в церковке еще выше поднимал мою душу в состояние райской настроенности, в к[ото] рой если не забывается, то значительно смягчается окружающая пакостная действительность.

17 августа. Теплый солнечный день. Обоз штаба не возвращали в Красностав, а, отойдя на север версты на 3 от Избицы, остановился в одной деревне (вынужденно ли, вследствие затора в дороге, или преднамеренно, согласно данной директивы – не знаю). Во всяком случае, мне сегодня необходимо будет войти в связь со штабом. Рано утром зашли ко мне Раевский, уполномоченный Кр[асного] Креста, вместе с светлейшим [князем] Горчаковым и еще к[аким]-то князем[85] или графом за указаниями, куда им теперь ехать на подвиги. Часов с 7 утра стала слышаться с ССЗ от Красностава артиллерийск[ая] канонада, продолжавшаяся, с перерывом около полудня, почти весь день; слышалась канонада и со стороны Избицы; обоз штаба пришел лишь к полудню, и [его] держали часов до 4 невыпряженным, ч[то] б[ы] следовать на север к Рейовцу[86].

Общее положение, много напоминающее в несколько раз уменьшенном размере картину мукденского отступления, когда все собравшиеся части в Телине[87], смешавшись, долгое время отыскивали друг друга. То же и теперь: масса отбившихся от частей командир[ов], врачей, нижних чинов; полная растерянность и паника; солдаты, предводимые своими начальниками, в ужасе бегут с поля брани. За 3-й гренад[ерской] дивизией закрепилась кличка «беговой» дивизии; виноват, конечно, не один ее начальник – Добрышин, а надо брать и выше его стоящих персон, и даже весь наш обществ[енно]-государствен[ный] распорядок; характерная для последнего получилась телеграмма от Плеве исправнику Красностава, что-де если он не устранит панические настроения среди жителей, то будет удален от должности.

К полудню Горжков[88] был уже занят австрийцами, бьющими и гонящими нас нещадно; вот вам и австрийцы, «к[ото] рых-де редко кто не бил»! Наших начальников следовало бы повесить на одну осину, а на эти роли нанимать бы немцев или англичан для руководства нашим прекрасным солдатом.

В обозах страшные беспорядки. Еще со вчерашнего вечера тщетно ждет ответа на свою телеграмму от штаба корпуса летчик относительно рекогносцировки… О том, как Плеве пригрозил придать его суду за то, что он выразился о 3-й гренад[ерской] дивизии, что-де они в смятении бежали. Значит, надо докладывать начальнику лишь на тему, что все обстоит благополучн[о]!

Раздумал я подавать секретное письмо Зуеву о неполной вменяемости слабоумного Федяя, так к[а] к вижу из разговоров и наблюдений, что все они, черти, одинаковы.

Перевязочн[ые] пункты и госпиталя предоставлен[ы] были самопомощи и ставились обычно под расстрелом своего и неприятельск[ого] огня. Не ошибся я, предрекая, что надо до известной лишь степени палку перегибать: отступать – отступай, но до известных лишь границ, а то выйдет, что было и в Маньчжурии. Раз битый другим петухом петух уже постоянно будет от него бегать. Пошли, Господи, мне сил вынести всю нравственную муку текущей войны. Буду, елико возможно, терпеть; ведь должна же когда-нибудь она и кончиться.

По выступлении на Рейовец – Избица запылала! Типы полковника Мартынова[89] (корпусн[ой] интендант) и генерала Лопатина (председат[ель] суда), разговоры их о наших неудачах, ошибках, секретничании, etc.

Около 8 вечера прибыли в Рейовец. Штаба своего не видали целый день – весь он у Избицы, где рвались снаряды. В костеле красноставском целый день – моление. Лица у всех встревоженные, озабоченные. Я всех успокаиваю, что это частичный неуспех, и через один-два дня, может быть, мы будем торжествовать победу(!), а австрийцы энергично прут на жел[езно] дорожн[ую] линию Люблин[90]-Холм. Посмотрим, чем-то это все кончится в ближайшие дни. Из случайно попавшейся в красноставском клубе газеты от 9 авг[уста] узнал, что Брюссель взят немцами. Душевно страдаю этим.

18 августа. Часов в 8 утра выступили из Рейовец; так совершается до сих [пор] согласно приказу по армии «энергичное» наступление на неприятеля. Вчера, оказывается, только что я выехал из Красностава, последний стал обстреливаться неприятелем; по обыкновению в обозе произошла страшная паника. Третий день не вижу штаба, где он? Связи между частями никакой, всякий предоставлен самопомощи.

Я опередил обоз штаба и прибыл вместе с судейскими и с[анитарно]-гигиенич[еским] отрядом опять в Холм – в Красные казармы. Ужасная пыль… Я загрязнился к[а] к черт, две недели не могу переменить белья; оно уложено – в обозе. Некогда помыться и выстирать белье. Подходя к Холму, увидели мчащихся десятки автомобил[ей]: то поспешно выезжает на Брест[91] штаб армии нашей во главе [с] Плеве[92]. Упорно говорят, что он будто бы сменяется за нелепое и неумелое руководител[ьство] армией. Давно пора! Шум автомобилей, автобусов, мотоциклет[ов], канонада и общий гвалт, и вся кутерьма с неразберихой, какой не видел даже на японской войне, страшно напрягают нервы.

Федяя называют «Пердяем».

О пантофельной почте среди евреев.

О председ[ателе] суда Лопатине – Хлестакове – Тартарене – Фальстафе: беседа его со священник[ом], что все отлично, но непременно надо увозить семью… Надо быть-де покойным, но жарит возницу улепетывать скорее.

Подозрительные ранения солдат главн[ым] образ[ом] в руки да ноги. Продовольствен[ные] транспорты отходят на Влодаву[93]… Мы начинаем «отыгрываться», как зарвавшийся игрок. Наш корпус как цельная боевая единица теперь не существует – развеян и рассыпан. Такого хаоса не видел я и в японской войне. Пришли в Холм, откуда и начали. До сих пор валяются бумаги, бланки, к[ото] рые я напоминал «Пердяю» – сжигать, а не сегодня-завтра Холм будет в руках австрийцев (слова «Пердяя»: «Теперь война не с японцами» – значит, об отступлении не может быть и речи!). Холм совершенно не защищен в инженерном отношении и военной силой. Боимся, что австрийц[ы] перережут жел[езную] д[орогу] из Люблина на Холм; поезда уже стали приходить из Люблина неаккуратно.

Никто ничего не знает, действуют каждый по-своему; связи никакой. Выселяются поспешно из города и богатые, и бедные… Перспектива оставить здесь сотни тысяч пудов продовольств[енных] продуктов! Пообедали в «Empire», недурно. Токарев[94] – командир Сибирского полка, не убит, а лишь ранен.

К вечеру – буря и дождь. Неужели и стихии против нас? О «совете в Филях, но без девочки, лежавшей на печке». Весь день лошади в упряжке и вещи не выкладывал; с минуты на минуту готовлюсь к отходу. Обоза боюсь больше неприятельск[ого] огня. Какой позор, что мы разбиты австрийцами. Наши все оборвались… Австрийцы-пленные поражают меня чистотой и корректностью костюма. Поздно вечером приехал к нам долгожданный комендант штаба Сотников, тщетно ожидавший к[аких]-либо директив от штаба, с к[ото] рым не может войти в связь; двинулся окольными путями по собственной инициативе из Рейовца часа в 3 дня на Жданне и на Холм.

Штаб, оказывается, в Раколупах[95] к СВ от Избиц, куда едет завтра комендант штаба на автомобиле; для меня места в нем не находят. Не будь человеконенавистническ[ого] отношен[ия] и не представляй для меня мой штаб вражеский стан, я с радостью поехал бы туда; но при сложившихся условиях ехать мне туда, или нет? Смысл поездки туда лишь один – показать себя, что я тоже готов проливать кровь, к[а] к и наши штабные гении.

Страницы: 1234567 »»

Читать бесплатно другие книги:

Школа счастья, богатства, здоровья, любви В. Лермонтова учит практике душевной жизни. Это не новая р...
Данная книга основана на древнем священном тексте, найденном, по преданию, тамплиерами в XII веке во...
Она – особенная во всем. У нее редкое имя – Лумикки, то есть Белоснежка. Она талантлива и оригинальн...
Книга «Русский патерик» знакомит читателя с житиями самых известных русских святых: князей и крестья...
Книга В. Д. Сарабьянова представляет собой обзор истории архитектурных и художественных памятников Ф...
Долгожданный второй роман из цикла «Аспект-император»!Анасуримбор Келлхус, первый истинный аспект-им...