12 историй о любви Коллектив авторов

Глава LIII

О том, как брат Горанфло оказался более чем когда-либо между виселицей и аббатством

Авантюра с заговором окончательно обернулась комедией. Ни швейцарцы, поставленные караулить устье этой реки интриг, ни сидевшая в засаде французская гвардия не смогли поймать в раскинутые ими сети не только крупных заговорщиков, но даже и мелкой рыбешки.

Все участники заговора бежали через подземный ход под кладбищем.

Из аббатства не появился ни один. Поэтому, как только дверь была взломана, Крийон встал во главе тридцати человек и вместе с королем ворвался внутрь.

В просторных, темных помещениях стояла мертвая тишина.

Крийон, опытный вояка, предпочел бы большой шум. Он опасался какой-нибудь ловушки.

Но тщетно посылали разведчиков, тщетно открывали двери и окна, тщетно обыскивали склеп часовни. Всюду было пусто.

Король шел в первых рядах со шпагой в руке и кричал во все горло:

– Шико! Шико!

Никто не откликался.

– Неужели они его убили? – говорил король. – Смерть Христова! Они мне заплатят за моего шута как за дворянина.

– Это будет правильно, государь, – заметил Крийон, – ведь он и есть дворянин, да еще из самых храбрых.

Шико не отвечал, ибо он сек герцога Майеннского и так наслаждался этим занятием, что был глух и слеп ко всему остальному.

Но после того как Майенн исчез, после того как Горанфло свалился без чувств, ничто больше не отвлекало Шико, и он услышал, что его зовут, и узнал голос короля.

– Сюда, сын мой, сюда! – крикнул он изо всех сил, пытаясь приподнять Горанфло и утвердить его на седалище.

Это ему удалось, и он прислонил монаха к дереву.

Усилия, которые Шико был вынужден затратить на свой милосердный поступок, лишили голос гасконца некой доли его звучности, так что Генриху в долетевшем до него призыве послышалась даже жалоба.

Однако король ошибся, Шико, напротив, был упоен своей победой. Но, увидя плачевное состояние монаха, гасконец задумался: следует ли вывести это вероломное брюхо на чистую воду или же стоит проявить милосердие по отношению к этой необъятной бочке.

Он созерцал Горанфло, как некогда Август, должно быть, созерцал Цинну.[631]

Горанфло постепенно приходил в себя, и хотя он был глуп, но все же не до такой степени, чтобы обманываться относительно ожидавшей его участи. К тому же он был очень схож с теми животными, которым человек постоянно угрожает и которые поэтому инстинктивно чувствуют, что его рука тянется к ним только для того, чтобы ударить, а рот прикасается – только для того, чтобы их съесть.

Именно в таком расположении духа Горанфло и открыл глаза.

– Сеньор Шико! – воскликнул он.

– Вот как? – отозвался Шико. – Значит, ты не умер?

– Мой добрый сеньор Шико, – продолжал монах, пытаясь молитвенно сложить ладони перед своим необъятным животом, – неужели вы отдадите меня в руки моих преследователей, меня, вашего Горанфло?

– Каналья, – сказал Шико с плохо скрытой нежностью.

Монах принялся голосить.

После того как ему удалось сложить ладони, он попытался ломать пальцы.

– Меня, который съел вместе с вами столько вкусных обедов, – выкрикивал он сквозь рыдания, – меня, который, по вашим уверениям, пьет с таким изяществом, что заслуживает звания короля губок; меня, которому так нравились пулярки, зажаренные по вашему заказу в «Роге изобилия», что я всегда оставлял от них только косточки!

Этот последний довод показался Шико самым неотразимым из всех и окончательно склонил его в сторону милосердия.

– Боже правый! Вот они! – воскликнул Горанфло, порываясь встать на ноги, но так и не достигнув своей цели. – Они уже здесь, я погиб! О! Добрый сеньор Шико, спасите меня!

И монах, не сумев подняться, сделал то, что было гораздо легче: упал плашмя на землю.

– Вставай! – сказал Шико.

– Вы меня прощаете?

– Посмотрим.

– Вы столько меня били, что мы уже квиты.

Шико рассмеялся. Рассудок бедного монаха находился в таком смятении, что ему показалось, будто удары, выданные в счет долга герцогу Майеннскому, сыпались на него.

– Вы смеетесь, мой добрый сеньор Шико? – сказал он.

– Э! Конечно, смеюсь, скотина!

– Значит, я буду жить?

– Возможно.

– Вы бы не смеялись, если бы вашему Горанфло предстояло умереть.

– Сие не от меня зависит, – сказал Шико, – сие зависит от короля. Один король имеет власть над жизнью и смертью.

Горанфло поднатужился и поднялся на колени.

В это мгновение тьма расступилась перед яркими огнями, и друзья увидели вокруг себя множество вышитых камзолов и поблескивающие при свете факелов шпаги.

– Ах! Шико! Милый Шико! – воскликнул король. – Как я рад снова увидеть тебя!

– Вы слышите, мой добрый господин Шико, – сказал тихонько монах, – этот великий государь счастлив снова увидеть вас.

– Ну и?

– Ну и на радостях он сделает для вас все, что вы попросите. Попросите у него помилования для меня.

– У подлого Ирода?

– О! О! Тише, дорогой господин Шико!

– Ну, государь, – спросил Шико, поворачиваясь к королю, – скольких вы захватили?

– «Confiteor!» – забормотал Горанфло.

– Ни одного, – ответил Крийон. – Изменники! Они, должно быть, нашли какую-нибудь неизвестную нам лазейку.

– Вполне возможно, – сказал Шико.

– Но ты видел их? – спросил король.

– Еще бы я их не видел!

– Всех?

– От первого до последнего.

– «Confiteor», – все повторял Горанфло, не будучи в силах вспомнить, что идет дальше.

– Ты их, конечно, узнал?

– Нет, государь.

– Как! Ты не узнал их?

– То есть я узнал лишь одного, да и то…

– Да и то?

– Не по лицу, государь.

– А кого ты узнал?

– Герцога Майеннского.

– Герцога Майеннского? Того, кому ты обязан…

– Уже нет, государь, мы поквитались.

– А! Расскажи мне об этом, Шико!

– Попозже, сын мой, попозже. Займемся настоящим.

– «Confiteor», – твердил Горанфло.

– Э! Да вы захватили пленного, – сказал вдруг Крийон, опуская свою длань на плечо монаха, и тот, несмотря на сопротивление, оказываемое массой его тела, согнулся под тяжестью этой руки.

У Горанфло отнялся язык.

Шико медлил с ответом, предоставив всем смертным мукам, которые порождает глубокий ужас, наводнить на миг сердце несчастного монаха.

Тот готов был во второй раз потерять сознание при виде стольких людей, кипящих неутоленным гневом.

Наконец, после недолгого молчания, когда Горанфло уже казалось, что в ушах его гремят трубы Страшного суда, Шико сказал:

– Государь, поглядите хорошенько на этого монаха.

Кто-то из присутствовавших поднес факел к лицу Горанфло. Монах закрыл глаза, чтобы одним делом было меньше при переходе из этого мира в мир иной…

– Проповедник Горанфло! – воскликнул Генрих.

– «Confiteor, Confiteor, Confiteor», – торопливо забубнил монах.

– Он самый, – ответил Шико.

– Тот, который…

– Совершенно верно, – прервал Шико.

– Ага! – сказал король с удовлетворенным видом.

Пот со щек Горанфло можно было собирать мисками.

Да и было от чего, ибо тут послышался звон шпаг, словно само железо было наделено жизнью и дрожало от нетерпения.

Несколько человек с угрожающим видом приблизились к монаху.

Горанфло скорее почувствовал это, чем увидел, и слабо вскрикнул.

– Погодите, – произнес Шико, – я должен посвятить короля во все.

И, отведя Генриха в сторону, шепнул ему:

– Сын мой, возблагодари всевышнего за то, что лет тридцать пять тому назад он позволил этому святому человеку появиться на свет, ведь он-то нас всех и спас.

– Спас?

– Да. Это он рассказал мне все о заговоре, от альфы до омеги.

– Когда?

– Дней восемь тому назад. Так что, если враги вашего величества разыщут его, можно считать его мертвым.

Горанфло услышал только последние слова: «Можно считать его мертвым».

И повалился вперед, вытянув руки.

– Достойный человек, – сказал король, доброжелательно взирая на эту гору мяса, в которой всякий другой увидел бы всего лишь массу материи, способную поглотить и погасить огонь сознания, – достойный человек, мы возьмем его под свое покровительство.

Горанфло подхватил на лету милосердный королевский взгляд, и лицо его превратилось в подобие маски античного паразита:[632] одна его половина улыбалась до ушей, другая – заливалась плачем.

– И ты поступишь правильно, мой король, – ответил Шико, – потому что это слуга, каких мало.

– Как ты думаешь, что нам с ним делать? – спросил Генрих.

– Я думаю, что пока он в Париже, жизнь его под угрозой.

– А если приставить к нему охрану? – сказал король.

Горанфло расслышал это предложение Генриха.

«Неплохо! – подумал он. – Я, кажется, отделаюсь только тюрьмой. Это все же лучше, чем дыба, особенно если меня будут хорошо кормить!»

– Бесполезно, – сказал Шико. – Будет лучше, если ты позволишь мне увести его.

– Куда?

– Ко мне.

– Что ж, отведи его и возвращайся в Лувр. Я должен встретиться там со своими друзьями и подготовить их к завтрашнему дню.

– Вставайте, преподобный отец, – обратился Шико к монаху.

– Он издевается, – прошептал Горанфло, – злое сердце.

– Да вставай же, скотина! – повторил тихонько гасконец, поддав ему коленом под зад.

– А! Я вполне заслужил это! – воскликнул Горанфло.

– Что он там говорит? – спросил король.

– Государь, – ответил Шико, – он вспоминает все свои треволнения, перечисляет все свои муки, и, так как я обещал ему покровительство вашего величества, он говорит, в полном сознании своих заслуг: «Я вполне заслужил это!»

– Бедняга! – сказал король. – Ты уж позаботься о нем как следует, дружок.

– Будьте спокойны, государь. Когда он со мной, он ни в чем не испытывает недостатка.

– Ах, господин Шико, – вскричал Горанфло, – дорогой мой господин Шико, куда меня поведут?!

– Сейчас узнаешь. А пока благодари его величество, неблагодарное чудовище, благодари!

– За что?

– Благодари, тебе говорят!

– Государь, – залепетал Горанфло, – поелику ваше всемилостивейшее величество…

– Да, – сказал Генрих, – я знаю обо всем, что вы сделали во время вашего путешествия в Лион, во время вечера Лиги и, наконец, сегодня. Не беспокойтесь, я воздам вам по достоинству.

Горанфло вздохнул.

– Где Панург? – спросил Шико.

– В конюшне, бедное животное!

– Отправляйся туда, садись на него и возвращайся сюда ко мне.

– Да, господин Шико.

И монах удалился со всей возможной для него скоростью, удивляясь, что гвардейцы не следуют за ним.

– А теперь, сын мой, – сказал Шико, – оставь двадцать человек себе для эскорта, а десять отправь с господином де Крийоном.

– Куда я должен их отправить?

– В Анжуйский замок, за твоим братом.

– Зачем?

– Затем, чтобы он не сбежал во второй раз.

– Неужели мой брат?..

– Разве тебе пошло во вред, что ты послушался моих советов сегодня?

– Нет, клянусь смертью Христовой!

– Тогда делай, что я говорю.

Генрих отдал приказ полковнику французской гвардии привести к нему в Лувр герцога Анжуйского.

Крийон, отнюдь не испытывавший к принцу любви, немедленно отправился за ним.

– А ты? – спросил Генрих шута.

– Я подожду моего святого.

– А потом придешь в Лувр?

– Через час.

– Тогда я ухожу.

– Иди, сын мой.

Генрих удалился вместе с оставшимися солдатами.

Что до Шико, то он направился к конюшням и, войдя во двор, увидел Горанфло, восседающего на Панурге.

Бедняге даже не пришло в голову попытаться убежать от ожидающей его участи.

– Пошли, пошли, – сказал Шико, беря Панурга за повод, – поторопимся, нас ждут.

Горанфло не оказал даже тени сопротивления, он лишь проливал слезы. Их было столько, что можно было заметить, как он худеет прямо на глазах.

– Я ведь говорил, – шептал он, – я ведь говорил!

Шико тянул за собой Панурга и пожимал плечами.

Глава LIV,

в которой Шико догадывается, почему у д’Эпернона на сапогах была кровь, а в лице не было ни кровинки

Возвратившись в Лувр, король застал своих друзей в постелях. Они спали мирным сном.

Исторические события имеют одно странное свойство: озарять отблеском своего величия предшествующие им обстоятельства.

Поэтому для тех, кто отнесется к событиям, которые должны были произойти утром того дня, ибо король возвратился в Лувр уже около двух часов ночи, для тех, кто отнесется, повторяем мы, к этим событиям с уважением, продиктованным предвосхищением их исхода, возможно, небезынтересно будет посмотреть, как король, чуть не лишившийся короны, ищет успокоения у трех своих друзей, которые через несколько часов должны ради него поставить на карту свои жизни.

Мы уверены, что поэта, чьей избранной натуре свойственно не предвидение, а озарение, поразят своей печальной красотой эти освеженные сном лица молодых людей, со спокойной улыбкой спящих на поставленных в ряд кроватях, словно братья в спальне отчего дома.

Генрих тихонько приблизился к ним, сопровождаемый Шико, который, поместив своего подопечного в надежное место, возвратился к королю.

Одна кровать была пуста – кровать д’Эпернона.

– До сих пор его нет, ветреника, – прошептал король. – Несчастный! Безумец! Драться с Бюсси, самым храбрым человеком во Франции, самым опасным – в мире, и даже не думать об этом.

– А и правда, его нет, – сказал Шико.

– Разыскать! Привести сюда! – воскликнул король. – И пусть пришлют ко мне Мирона. Я хочу, чтобы этого безрассудного усыпили, пусть даже против его воли. Я хочу, чтобы сон придал ему силы и гибкости, сделал способным защищаться.

– Государь, – сообщил лакей, – господин д’Эпернон только что пришел.

Д’Эпернон действительно явился в Лувр. Узнав о возвращении короля и догадавшись, что тот зайдет в спальню, он пытался было тихонько проскользнуть в другую комнату, рассчитывая остаться незамеченным.

Но его ждали и, как мы видели, доложили о его появлении королю.

Видя, что выговора не взбежать, д’Эпернон с весьма смущенным видом перешагнул порог спальни.

– А! Вот и ты наконец, – сказал Генрих. – Поди сюда, несчастный, и посмотри на своих товарищей.

Д’Эпернон обвел взглядом комнату и сделал знак, что он уже посмотрел.

– Посмотри на своих товарищей, – продолжал Генрих, – они благоразумны, они поняли все значение этого дня, а ты, несчастный, вместо того чтобы помолиться, как сделали они, и спать, как они спят, ты – играешь в кости и таскаешься по притонам. Клянусь телом Христовым, да ты белый как мел! Что же ты будешь делать утром? Ведь уже сейчас ты никуда не годишься!

И в самом деле, д’Эпернон был очень бледен, настолько бледен, что замечание короля заставило его покраснеть.

– Ну, – сказал Генрих, – иди ложись, я так хочу! И спи! Только сумеешь ли ты поспать?

– Я?! – ответил д’Эпернон так, словно подобный вопрос оскорбил его до глубины души.

– Я имею в виду, будет ли у тебя время поспать. Разве тебе не известно, что вы деретесь, когда рассветет, и что в это подлое время года в четыре часа утра уже совсем светло! Сейчас два. Тебе остается всего два часа.

– За два часа, если их хорошо употребить, – сказал д’Эпернон, – можно сделать очень многое.

– А ты заснешь?

– Прекрасно засну, государь.