Женщина в черном Хилл Сьюзен

Ты свистни — тебя не заставлю я ждать

Ночью ветер усилился. Пока я лежал и читал, до меня доносились его яростные порывы, которые били в окна со все возраставшей силой. Но когда поутру я внезапно проснулся, ветер стал еще более свирепым. Дом напоминал корабль, застигнутый бурей, которая с ревом проносилась над болотами. Повсюду скрипели ставни, в каминных трубах слышалось завывание, во всех трещинках и уголках дома свистел ветер.

Сначала меня это встревожило. Но затем, лежа неподвижно, я собрался с мыслями и вспомнил, как долго простоял особняк Ил-Марш, непоколебимый и обдуваемый всеми ветрами, словно маяк. Зиму за зимой он выдерживал натиск ураганов и проливных дождей, града и снега. И не было никаких причин опасаться, что сегодня дом рухнет под ударами ветра. А потом на меня снова нахлынули детские воспоминания, и я вновь с грустью вспомнил о тех ночах, когда лежал в своей теплой, уютной и безопасной кроватке в детской комнате наверху родительского дома в Суссексе, слушал, как ревел ветер, словно лев, или завывал у дверей и бил в окна, и знал, что у него не хватит сил добраться до меня. Я откинулся на подушки и погрузился в приятное, похожее на транс состояние, нечто среднее между сном и бодрствованием, мои переживания и впечатления воскресали в моем воображении, и в конце концов я вновь почувствовал себя маленьким мальчиком.

Затем откуда-то из завывающей темноты до меня донесся крик, он тут же вернул меня в реальность и разрушил мое умиротворение.

Я прислушался. Ничего. Только шум ветра, похожий на крик банши, и грохот оконных стекол в старых, рассохшихся рамах. А потом снова послышался крик, знакомый крик отчаяния и муки, вопль о помощи. Кричал ребенок, который находился где-то на болотах.

Но не было никакого ребенка. Я знал это. Да и откуда ему взяться? И все же разве я мог спокойно лежать и не обращать внимания на крик, пусть и давно умершего призрака?

«Покойся с миром», — подумал я, но этот бедный малыш не находил успокоения.

Через несколько минут я встал. Я собирался спуститься вниз, налить себе что-нибудь выпить, пошевелить уголь в камине, сесть около него и попытаться отгородиться от этого зовущего голоса, для которого я ничего не мог сделать и которому никто не в силах был помочь уже… одному Богу известно сколько лет.

Когда я вышел на лестничную площадку вместе с Паучком, произошло два события. Мне вдруг показалось, будто за секунду до меня кто-то спустился сверху и прошел в одну из комнат. А когда ветер с ужасающей яростью вновь обрушился на дом и он, казалось, вздрогнул от этого удара, неожиданно погас весь свет. Я не потрудился взять фонарь с прикроватного столика и теперь стоял в кромешной тьме. На мгновение я даже испугался, что потеряю равновесие.

И откуда взялся тот человек, который спустился вниз и теперь находился со мной в одном доме? Я никого не видел, ничего не чувствовал. Не было никакого движения, никто не коснулся меня краем рукава, я даже не ощутил колебания воздуха и не услышал ничьих шагов. Однако я пребывал в уверенности, что кто-то прошел мимо меня и свернул в коридор. В тот самый узкий коридор, в конце которого находилась детская комната, чья дверь сначала была заперта, а потом вдруг таинственным образом оказалась открытой.

На мгновение я предположил, что здесь был кто-то еще, какой-то человек, который жил в доме. Возможно, он прятался в таинственной детской комнате и выходил по ночам, чтобы раздобыть себе еду и питье и немного подышать свежим воздухом. Может, это женщина в черном? Может, у миссис Драблоу жила ее старая сестра или прислуга, которая предпочитала вести затворнический образ жизни, или у нее была безумная подруга, о существовании которой никто не знал? В голове у меня рождались самые разные, дикие и бессвязные фантазии, в то время как я пытался найти рациональное объяснение присутствию того, в чье существование я все еще верил. Но вскоре я отказался от этих попыток. В особняке Ил-Марш не было ни одной живой души, кроме меня и собаки Сэмюеля Дейли. Чем бы это ни оказалось, кого бы я ни увидел или ни услышал и кто бы ни прошел мимо меня и ни открыл ту дверь, он не мог быть реальным человеком. Нет. Но что же тогда было реальным? В тот момент я усомнился даже в своем собственном существовании.

Мне нужен был свет. Поэтому я на ощупь вернулся в спальню и взял наконец фонарь. Сделав шаг назад, я натолкнулся на собаку, которая стояла у моих ног, и выронил его из рук. Фонарь перевернулся в воздухе и запрыгал по полу, а затем упал около окна. Послышался звук бьющегося стекла. Я выругался, но дополз на четвереньках до выключателя и сумел нажать его. Свет не зажегся. Фонарь был разбит.

Я чуть не расплакался от страха и отчаяния, огорчения и напряжения: так, как плакал только в детстве. Но вместо того чтобы зарыдать, я принялся яростно стучать кулаками по половицам, пока у меня не заболела рука.

В чувство меня привела Паучок. Она потрогала лапой мою руку, а затем лизнула ладонь, которую я протянул ей. Мы сидели на полу рядом, я обнял и прижал к себе ее теплое тельце, радуясь тому, что она со мной. Мне было ужасно стыдно за свое поведение, однако я успокоился и даже испытал некоторое облегчение, а ветер все ревел и бил в окна, и сквозь его свирепые порывы я слышал страшный детский крик.

Я был уверен, что не смогу больше уснуть, но не решился спуститься вниз в кромешной тьме, когда за окнами бушевала буря, а я с трепетом осознавал, что в доме есть кто-то еще. Мой фонарик разбился. Я должен был раздобыть свечку или какой-нибудь другой источник света, пусть даже слабый и ненадежный, чтобы не сидеть в темноте. В доме была свечка. Я видел ее на столе около маленькой кровати в детской.

Долгое время я не мог собраться с силами и пройти через коридор к комнате, которая, как мне казалось, была центром и источником всех странных явлений в доме. Я пребывал во власти страхов, не мог мыслить связно и действовать решительно. Но постепенно я осознал, насколько верно утверждение, что человек, охваченный беспредельным ужасом, не может долгое время бездействовать. Эмоции, порождаемые какими-то ужасными событиями или переживаниями, усиливаются до тех пор, пока не переполнят его, и он либо обратится в бегство, либо сойдет с ума, либо постепенно успокоится и начнет контролировать свои поступки.

Ветер продолжал завывать над болотами и обрушиваться на дом, но это были естественные, природные звуки, я без труда распознавал их и мирился с ними, поскольку знал, что их источник не мог причинить мне вреда. Тьма не рассеивалась, и я понимал, что она сохранится в ближайшие несколько часов. Однако сама по себе тьма не могла быть причиной страха, как и вой ветра. Больше ничего не происходило. Все мои опасения, что в доме находился кто-то еще, развеялись, слабые крики ребенка наконец стихли, а из детской в конце коридора не доносилось даже самого слабого стука кресла-качалки. Там было совсем тихо. Я сидел на корточках, прижимая к себе собаку, и молился, молился о том, чтобы нечто потревожившее меня и затаившееся теперь в доме, исчезло, а у меня хватило мужества взять себя в руки, встретиться с неведомым и победить его.

Я встал, ноги дрожали, от сильного напряжения их сводила судорога, причинявшая мне серьезную боль, но по крайней мере я мог двигаться. И я испытал облегчение, когда осознал, что это путешествие вслепую до детской комнаты, где мне предстояло отыскать свечку, было самым ужасным, что меня ожидало.

Я шел очень медленно, и мое волнение увеличивалось с каждым шагом, однако предприятие закончилось благополучно. Я добрался до комнаты, подошел к кровати, забрал свечку с подсвечником и, крепко сжимая его в руке и ощупывая рукой стены и мебель, стал пробираться к двери.

Как я уже сказал, той ночью больше не произошло никаких странных или пугающих происшествий, больше ничего, что могло вызвать у меня страх, кроме воя ветра и непроглядной тьмы. В детской никого не было, кресло-качалка стояло неподвижно, и, как мне показалось, в комнате все осталось как и прежде. Поэтому я не знаю, откуда взялось то ощущение, которое охватило меня в тот момент, когда я вошел в комнату. Это был не страх и не ужас, а переполняющие сердце горе и грусть, ощущение тяжелой потери, тоски, смешанное с глубоким отчаянием. Мои родители были живы, у меня имелись брат, многочисленные друзья, невеста Стелла. Я был молод. Не считая неизбежных утрат пожилых тетей и дядей, а также бабушек и дедушек, я никогда не переживал смерть кого-нибудь из близких мне людей, никогда по-настоящему не скорбел от сильнейшего горя. По крайней мере на тот момент. Подобные чувства обычно связаны со смертью очень дорогого и любимого существа; я понял это, войдя в детскую комнату в особняке Ил-Марш. Эти чувства опустошили меня, но вместе с тем запутали, озадачили, и я не понимал, почему вдруг оказался во власти столь сильной боли и страдания. Создалось впечатление, будто, очутившись в этой комнате, я стал другим человеком или по крайней мере разделил чувства и переживания кого-то еще.

Это было очень странное и тревожное ощущение, как и прочие, с которыми мне пришлось столкнуться или пережить в последние дни.

Когда я вышел, закрыл за собой дверь и снова оказался в коридоре, все чувства слетели с меня подобно покрову, который сначала накинули мне на плечи, а потом неожиданно сняли. Я снова стал самим собой, ко мне вернулись мои прежние ощущения. Я вновь обрел себя.

Пошатываясь, я вернулся в спальню, нашел спички в кармане пальто, а также трубку и табак и наконец зажег свечку. Пальцы, сжимавшие ободок оловянного подсвечника, дрожали так, что желтое пламя лихорадочно трепетало и плясало, отражаясь от стен и двери, пола и потолка, зеркала и оконного стекла. И все равно я успокоился и почувствовал облегчение, когда свеча наконец загорелась ярким, веселым пламенем, и мое волнение постепенно прошло.

Я посмотрел на циферблат часов. Было всего три часа ночи, и я надеялся, что свеча будет гореть до рассвета, который при такой штормовой погоде и под конец года мог наступить довольно поздно.

Усевшись на постель, я завернулся в пальто и стал читать сэра Вальтера Скотта, чтобы скоротать время. Не знаю, случилось ли это еще до того, как серый свет начал проникать в комнату, или уже после, но в конце концов, сам того не осознавая, я провалился в сон. Когда же проснулся, за окном был бледный, тусклый рассвет. Я чувствовал себя усталым, тело затекло, свечка сгорела до последней капли воска и потухла, оставив лишь несколько черных пятен у основания подсвечника, а книга валялась на полу.

И снова меня разбудил шорох. Паучок скреблась в дверь и подвывала, и я понял, что бедняжку давно уже не выпускали на улицу. Я встал, быстро оделся, спустился вниз и открыл входную дверь. Небо казалось набухшим от тяжелых дождевых облаков, вокруг все выглядело мрачным и серым, а вода высоко поднялась. Но ветер стих, воздух был уже не таким влажным, зато очень холодным.

Сначала собака рысью побежала по гравию в сторону поляны с пожухлой травой, чтобы облегчиться. Я стоял, зевал и пытался взбодриться и согреться, хлопая в ладоши и топая ногами. Я подумал, что стоит надеть пальто и сапоги, а затем прогуляться по полю и таким образом немного проветриться, и уже хотел вернуться в дом, как вдруг со стороны болот до меня донесся невероятно ясный и четкий звук — кто-то свистом подзывал собаку.

На секунду Паучок замерла на месте, а затем, прежде чем я успел опомниться и удержать ее, бросилась вперед, словно погналась за кем-то. Она неслась низко над землей, быстро удаляясь от дома, от безопасной поляны в сторону влажных болот. Какое-то время я стоял, потрясенный и сбитый с толку, и не мог даже двинуться с места. Я лишь видел, как маленький силуэт Паучка стремительно уменьшался, растворяясь на бескрайнем просторе болот. Поблизости я не видел ни одной живой души, но свист был реальным, я не мог спутать его с воем ветра. И все же я мог поклясться, что он исходил не из человеческих губ. Наконец я заметил, что собака споткнулась и замедлила бег, а потом и вовсе остановилась, и я в ужасе понял, что она увязла в тине и барахтается в воде, которая находилась у нее под лапами. Со всех ног я бросился бежать, забыв о собственной безопасности. Я так хотел прийти на помощь этому отважному маленькому созданию, которое утешало и ободряло меня в этом забытом Богом месте.

Сначала, несмотря на грязь, почва под ногами оставалась твердой, и я смог развить приличную скорость. Ветер, дувший мне в лицо с дельты реки, был обжигающе холодным, мои глаза заболели и начали слезиться, поэтому мне пришлось вытереть их, чтобы сохранить ясность зрения. Теперь Паучок громко лаяла, она испугалась, но я все еще видел ее. Я окликнул собаку, стремясь приободрить ее. Затем и сам ощутил, какой вязкой и неустойчивой стала вдруг земля под ногами — болота медленно, но верно вступали в свои права. Стоило мне опустить ногу, как ее тут же начинало засасывать, и мне приходилось прилагать усилия, чтобы высвободить ее. Вода вокруг меня была темной и глубокой, начинался прилив, он накрывал болота, и я, скорее, уже не шел, а перебирался вброд. Наконец, задыхаясь и каждую секунду превозмогая себя, я оказался рядом с собакой. Она едва держалась на поверхности: ее лапы и половина туловища уже исчезли под крутящейся, засасывающей трясиной, а острая морда была запрокинута, она все время лаяла, но это давалось ей с большим трудом. Два или три раза я порывался броситься к ней, но мне приходилось отступить из страха, что я сам увязну. Я пожалел, что у меня не было палки, которую я мог бы ей бросить, лучше с крюком, чтобы зацепить за ошейник. На мгновение меня охватило отчаяние, я оказался один посреди бескрайнего болота, под грозовым небом, по которому стремительно неслись облака. Меня окружала лишь вода, а зловещий дом стал единственным ориентиром на многие мили.

Но я понял: если начну паниковать, то сгину, и эта мысль вызвала у меня ярость. Очень осторожно я лег плашмя на тину, стараясь как можно плотнее прижаться телом к островку твердой почвы, вытянулся во всю длину и медленно пополз, хватая ртом воздух, пока наконец не дотянулся до утопающей собаки. Я выдохнул, схватил Паучка за шею и дернул на себя. Я тянул и тащил ее, не переставая удивляться, какой небывалой силой наделили меня ужас и отчаяние. Последовали мучительные мгновения, когда мы оба сражались за наши жизни с коварной трясиной, желавшей утащить нас на дно. Я почувствовал, как мои пальцы крепко сжимают скользкий, мокрый мех и кожу собаки, и понял, что смогу удержать ее и победить. Собрав все свои силы, я пополз назад, на твердую почву. Неожиданно собака поддалась, и битва оказалась выигранной. Я перевернулся на спину, крепко сжимая Паучка, мы оба промокли и перепачкались грязью, в груди у меня горело, мои легкие едва не разорвались, суставы рук ныли так, словно я вывихнул их, а возможно, так оно и было.

Мы лежали совершенно измотанные, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Я даже усомнился, смогу ли снова встать, таким я чувствовал себя слабым, обессиленным и потерянным посреди этого болота. Несчастная собака тяжело и сдавленно дышала и терлась об меня мордой. Без сомнения, мы оба испугались и нам обоим было больно. Я едва не задушил ее, когда крепко ухватил за шею. Но все-таки мы выжили. Немного передохнув, я взял Паучка на руки, как ребенка, и, покачиваясь, побрел через болота к дому. Пройдя немного, я поднял голову. В одном из окон на верхнем этаже, в единственном окне с перекладинами, я заметил чью-то фигуру. Это оказалась женщина. Та самая женщина. Она смотрела на меня.

Паучок скулила у меня на руках и время от времени сдавленно кашляла. Нас обоих била сильная дрожь. Сам не знаю, как мне удалось добраться до лужайки перед домом, но когда я очутился там, то услышал звук. Он доносился со стороны насыпной дороги, которая наконец-то стала проступать над водой. Начинался отлив. Это был звук приближающегося экипажа.

Связка писем

Передо мной вспыхнул яркий свет, я стоял и смотрел на него — точнее, чувствовал, как он пронзает меня, мой мозг через глаза. Я попытался отвернуться, но голова вдруг стала совсем легкой, она уже не держалась на плечах, а кружилась и парила в воздухе как пух от одуванчика.

Внезапно свет исчез, и когда я открыл глаза, мир снова обрел привычные очертания и все вокруг стало таким, как прежде. Я лежал на кушетке в столовой с подушкой под головой, а надо мной нависло большое раскрасневшееся и обеспокоенное лицо Сэмюеля Дейли. В руке он сжимал карманный фонарик, и я понял, что он, должно быть, светил этим фонариком мне в глаза, — я счел это довольно грубой попыткой разбудить меня.

Я сел, но в тот же момент стены комнаты стали двигаться и сжиматься, я почувствовал слабость, и мне пришлось снова лечь. Внезапно пережитое с небывалой силой обрушилось на меня, я вспомнил, как гнался за собакой по мокрому болоту, как пытался ее вытащить, а затем — силуэт женщины в черном в окне детской и звук, который напугал меня так сильно, что я потерял над собой контроль и лишился чувств.

— Но двуколка… лошадь и двуколка…

— Стоят у дверей.

Я в недоумении уставился на него.

— Мне нравится ездить на ней. Люблю путешествовать спокойно, никуда не торопясь. К тому же через насыпную дорогу гораздо безопаснее переправляться в экипаже, чем на автомобиле.

— А, — протянул я и почувствовал огромное облегчение, осознав, что звуки, которые я услышал, издавали реальные лошадь и экипаж.

— А вы что подумали? — Мистер Дейли пристально смотрел на меня.

— О двуколке?..

— Да.

— Я подумал… что это был кое-кто другой.

— Наверное, Кеквик, — спокойно сказал он.

— Нет, нет. — Я сел. На этот раз я поднялся осторожнее, и стены комнаты уже не расплывались у меня перед глазами.

— Вам бы сейчас поберечь себя.

— Мне уже лучше… все хорошо. Это… — Я вытер лоб. — Я хочу пить.

— Вода рядом с вами, около вашего локтя.

Я повернулся и увидел кувшин с водой и стакан. Я пил с жадностью, и с каждым глотком чувствовал, как силы возвращаются ко мне, а нервы успокаиваются.

Чтобы не мешать мне, мистер Дейли отошел от кушетки и уселся на стуле напротив.

— Я все время думал о вас, — признался он наконец. — И эти мысли огорчали меня. Мне было не по себе.

— Разве сейчас не раннее утро?.. Я, кажется, потерял чувство времени.

— Еще достаточно рано. Мне не спалось. Как я уже сказал, вы все не выходили у меня из головы.

— Странно.

— Правда? Мне так не кажется. Не вижу в этом ничего странного.

— Возможно.

— И думаю, я приехал очень вовремя.

— Да, в самом деле. Я вам очень благодарен. Вы, наверное… перенесли меня сюда? Я ничего не помню.

— Мне приходилось таскать и большую тяжесть на своей спине, а вы совсем худой — кожа да кости.

— Я очень рад видеть вас, мистер Дейли.

— У вас есть на то причины.

— Есть.

— На этих болотах и прежде тонули люди.

— Да-да, теперь я об этом знаю. Я чувствовал, как меня и собаку засасывает. — Я стал подниматься. — Паучок…

— Она здесь. С ней все будет хорошо.

Я посмотрел в ту сторону, куда кивнул мистер Дейли, собака лежала на коврике между нами. Услышав свое имя, она застучала по полу хвостом, но продолжала лежать, грязь засохла на ее шерсти комками, ее лапы были перепачканы, она казалась такой же ослабевшей и усталой, как и я.

— Теперь, когда вы немного пришли в себя, вам нужно собрать все необходимое и уехать отсюда вместе со мной.

— Уехать?

— Да. Я наведался сюда, чтобы выяснить, как вам живется в этом Богом забытом месте. И увидел достаточно. Вам лучше поехать со мной и прийти в себя.

Я промолчал и снова лет на кушетку, вспоминая события прошлой ночи и нынешнего утра, а затем то, что случилось прежде — во время моего первого визита сюда. Я знал, в доме живет призрак женщины в черном, а возможно, и другие привидения. Теперь я не сомневался, звуки, которые слышал на болоте, издавали призраки. Но какими бы необъяснимыми и пугающими они ни были, мне кажется, при необходимости я смог бы снова пережить все это, если бы только во мне было больше решимости выяснить, каким образом душа, не способная обрести покой, устраивает все эти бесчинства и почему. Если бы у меня получилось добраться до истины, возможно, мне удалось бы положить всему этому конец.

Однако у меня больше не было сил выносить гнетущую атмосферу ненависти и злобы, чьего-то несчастья, жуткой тоски и горя. Все эти чувства терзали и мою душу, мучили и меня, я уже не мог их выдерживать. Я сказал мистеру Дейли, что буду очень рад и признателен ему, если он возьмет меня с собой, и согласился на непродолжительное время остановиться у него в доме и немного отдохнуть. Но меня беспокоила эта тайна, которая так и останется нераскрытой, и я осознавал необходимость закончить работу и разобрать бумаги миссис Драблоу.

Я сказал ему об этом.

— А вы уже нашли что-нибудь здесь, мистер Киппс? Например, карту с указанием, где спрятаны сокровища?

— Нет. В основном здесь один мусор, старые, никому не нужные бумаги, которые не представляют никакого интереса или ценности. Если честно, я вообще сомневаюсь, есть ли здесь что-нибудь. Но и такую работу иногда приходится выполнять. И ее нужно довести до конца.

Я встал и принялся ходить по комнате, проверяя, насколько хорошо слушаются руки и ноги. Результат меня вполне удовлетворил.

— Признаюсь, сейчас я с большим удовольствием оставил бы все как есть и закончил бы на этом. У меня есть пара бумажек, которые я хотел бы еще раз перечитать, и то исключительно из любопытства. Еще я нашел связку старых писем, к которым было приложено несколько документов. Вчера поздно вечером я начал их изучать и хотел бы взять с собой.

Затем, пока мистер Дейли обходил комнаты на первом этаже, закрывал ставни и проверял, погашен ли огонь в каминах, я первым делом направился в комнату, где работал, взял связку писем, а затем поднялся в спальню за своими вещами. Я уже не испытывал страха, так как знал, что покидаю Ил-Марш, по крайней мере на некоторое время, и потом, рядом со мной находился большой и уверенный в себе Сэмюель Дейли. Я не имел ни малейшего представления, вернусь ли я в это место или нет, но был уверен, что никогда не приеду сюда один. Я снова стал спокоен, и когда поднялся по лестнице и свернул в сторону маленькой спальни, в которой ночевал, события прошлой ночи показались мне чем-то далеким и почти забытым. Они уже не могли причинить мне вреда, разве что явиться в каком-то ночном кошмаре.

Я быстро собрал вещи, закрыл окно и опустил ставни. На полу лежали осколки разбитого фонаря, и я ногой отодвинул их в угол комнаты. Было тихо, ветер успокоился еще на рассвете, но стоило мне закрыть глаза, и я снова слышал, как он стонет, плачет, завывает и обрушивается на старый дом. Несмотря на волнение, я прекрасно запомнил все события прошлой ночи: грозу, вой и удары ветра, тьму, из которой появлялись призраки, и атмосферу всего этого действа. Погода может перемениться — ветер утихнет, в небе засияет солнце, а в особняке Ил-Марш вновь воцарятся покой и безмятежность. Но от этого дом не станет менее пугающим. Я знал, какие бы призраки здесь ни обитали, какие бы темные страсти ни руководили ими, они продолжат приносить несчастья и страдания тем, кто окажется в этих местах.

Я взял свои вещи и покинул комнату. Выйдя на лестничную площадку, я не удержался и с замиранием сердца бросил взгляд в коридор, который вел в детскую.

Дверь была приоткрыта. Я стоял, чувствуя, как подавленное волнение вновь овладевает мной, а сердце учащенно бьется. Внизу я слышал шаги мистера Дейли и шлепанье собачьих лап — Паучок повсюду сопровождала хозяина. Их присутствие придало мне уверенности, я набрался решимости и направился к приоткрытой двери. Подойдя к ней, я немного помедлил. Она была здесь. Я сам видел ее. И где бы она сейчас ни находилась, все ее внимание, все ее чаяния и все ее горе сосредоточены в этом месте. Я не мог найти точного определения, но чувствовал это. Детская комната являлась источником всех событий в доме.

Было тихо. Кресло-качалка стояло неподвижно. Я слегка толкнул дверь, и она стала открываться, очень медленно, дюйм за дюймом. Наконец я сделал несколько шагов вперед, пока не увидел всю комнату целиком.

В ней царил жуткий беспорядок, который могла устроить разве что банда грабителей, комната пала жертвой безумного, бессмысленного разрушения. Постель, прежде аккуратно убранная, теперь оказалась скомканной и перевернутой, постельное белье разбросано по полу. Дверь в гардероб была открыта, ящики маленького комода выдвинуты, и одежда свисала оттуда, как внутренности смертельно раненного животного. Оловянные солдатики опрокинуты, словно кегли, та же участь постигла и деревянных животных из ковчега, их разбросали на полке. Книги валялись с оторванными обложками, головоломки и игры свалили в кучу посреди комнаты. Мягкие игрушки были разорваны на части, оловянный негритенок разбит ударом молотка. Прикроватный столик и маленький сервант перевернуты. А кресло-качалку выдвинули на середину комнаты, и его высокая прямая спинка возвышалась над этой разрухой подобно огромной птице, сидевшей на своем насесте.

Я подошел к окну, предположив, что вандалы пробрались через него. Но оно было закрыто, задвижки опущены и покрылись ржавчиной, а деревянные перекладины сохранились в целости и сохранности. В комнату через окно никто не проникал.

Когда я забирался в повозку, мои ноги подгибались. Мистер Дейли сидел на месте кучера. Я споткнулся, он протянул мне руку и поддержал, пока я вновь не собрался с силами. Я заметил, как он пристально смотрит мне в лицо. Вероятно, моя бледность подсказала ему, что я пережил новое потрясение. Однако он ничего не сказал, лишь накинул мне на ноги тяжелый коврик и посадил на колени Паучка, чтобы мы могли согревать и успокаивать друг друга, а затем щелкнул кнутом и развернул лошадь.

Мы свернули с посыпанной гравием дорожки и поехали по сухой траве, пока не добрались до насыпной дороги Девять жизней и не начали переправу. Вода медленно отступала, небо окрасилось в жемчужно-серый цвет, воздух стал влажным, холодным и неподвижным, как это часто бывает после бури. Нас окружали мрачные, унылые, окутанные туманом болота, а впереди лежала промозглая, угрюмая и лишенная красок равнина. Лошадь шла спокойным и размеренным шагом, а мистер Дейли напевал себе что-то под нос, однако я не мог разобрать мелодию. Я сидел в оцепенении, напоминавшем некое подобие транса, и едва понимал, что происходит вокруг. Я знал лишь, что повозка двигалась, а воздух вокруг нас был темным.

Но когда мы покинули болота и выехали на дорогу, оставив устье реки далеко позади, я оглянулся. Мрачный темно-серый особняк Ил-Марш возвышался над болотами как скала. Его окна с закрытыми ставнями были темными. Я не заметил ни одной тени или силуэта, ни одной живой или мертвой души. Мне казалось, никто не смотрел нам вслед. Затем копыта лошади быстро застучали по узкой бетонированной дороге между канавами и зарослями кустарника. Я отвернулся от этого ужасного места и вознес к небесам молитву, чтобы мне никогда не пришлось увидеть его вновь.

С того момента, как я сел в двуколку, мистер Сэмюель Дейли обращался со мной очень бережно и с большой заботой, словно я был инвалидом. Когда же мы прибыли в его дом, его старания обеспечить мне надлежащий отдых и покой удвоились. Мне подготовили комнату — это оказалось просторное тихое помещение с маленьким балконом, выходившее окнами в сад, за которым начиналось поле. В гостиницу «Гиффорд армс» тут же послали слугу, который должен был забрать оставшиеся там вещи. После этого мне подали легкий завтрак и оставили меня одного, чтобы я мог выспаться. Паучка помыли, причесали и принесли ко мне. «Раз уж вы привыкли к ней», — сказал мистер Дейли. Собака с довольным видом улеглась около моего кресла. Судя по всему, она уверилась, что пережитые утром неприятности остались в прошлом.

Я отдыхал, но не мог уснуть, мой мозг все еще находился в смятении, мысли лихорадочно крутились в моей голове, нервы были напряжены. Я радовался тишине и покою, но особое удовольствие мне доставляло сознание того, что хотя в комнате я был совсем один и никто не тревожил меня, однако в доме и в городе жили люди, много людей, и все они занимались своими обычными делами. Я все еще не мог до конца поверить, что вновь оказался в нормальном мире и жизнь вокруг меня идет своим чередом.

Изо всех сил я старался не думать о случившемся. Я написал очень сдержанное письмо мистеру Бентли и более подробное Стелле, однако ни словом не обмолвился о том, сколь сильное несчастье постигло меня.

Затем я вышел из дома и несколько раз обогнул большую лужайку, однако воздух был сырым и холодным, поэтому в скором времени я вернулся в свою комнату. Мистера Дейли нигде не было. Еще до полудня я вздремнул часок, сидя в кресле. Сон мой был неспокойным, пару раз я тревожно вскакивал, но потом все же смог расслабиться и, проснувшись, почувствовал себя отдохнувшим.

В час дня в мою дверь постучали, и горничная спросила, принести ли ленч ко мне в комнату или я спущусь в столовую.

— Спасибо, скажите мистеру Дейли, что я буду есть вместе с ним.

Я умылся, привел себя в порядок, позвал собаку и спустился вниз.

Супруги Дейли были невероятно добры и заботливы и настояли на том, чтобы я задержался у них на пару дней, прежде чем вернуться в Лондон. Я твердо решил уехать: ничто не могло заставить меня вернуться в особняк Ил-Марш хотя бы на час. Я считал себя смелым и решительным, но потерпел поражение и не стыдился признаться в этом. Человека можно обвинить в трусости, когда он убегает от реальной опасности, но если речь заходит о потусторонней, бестелесной и необъяснимой угрозе не только его жизни, но и рассудку, душе, в таком случае бегство является проявлением не слабости, а самого что ни на есть благоразумия.

Тем не менее я сердился не на себя, а на призрак особняка Ил-Марш, на жестокое, бессмысленное поведение этого создания; меня разбирала ярость из-за того, что оно помешало мне и, без сомнения, готово помешать любому другому на моем месте выполнить свою работу. Возможно, я злился также и на мистера Джерома, Кеквика, хозяина гостиницы, Сэмюеля Дейли — за то, что они оказались правы насчет этого дома. Я был слишком молод и самонадеян, мне не терпелось ринуться в бой. И я получил жестокий урок.

После великолепного ленча я снова оказался предоставлен самому себе. Мистер Дейли вскоре уехал на одну из своих отдаленных ферм, а я стал разбирать связку писем миссис Драблоу, которую привез с собой. Меня очень заинтересовала рассказанная в письмах история, которая начала выстраиваться передо мной по мере того, как я читал их; это была увлекательная история, и мне хотелось узнать, чем она завершилась. Сложность заключалась в том, что я не знал, кто та молодая женщина — Дж., или Дженнет, — которая писала все эти письма. Возможно, она была родственницей миссис Драблоу или ее мужа или, что менее вероятно, ее подругой. Но скорее всего именно кровное родство позволило ей или, правильнее сказать, заставило ее отдать своего незаконнорожденного ребенка на усыновление другой женщине, как это стало ясно из писем и официальных бумаг.

Я сочувствовал Дж., перечитывая ее короткую историю. Ее страстная любовь к сыну и разлука с ним, ее гнев и яростное сопротивление, а затем отчаяние, когда ей все же пришлось смириться с обстоятельствами, наполнили меня чувством грусти и сострадания. Лет шестьдесят назад девушка из простонародья, живущая в замкнутом обществе и попавшая в подобную ситуацию, устроилась бы куда лучше, чем эта аристократка, которую все отвергли и с чьими чувствами никто не считался. Хотя, насколько мне было известно, в Викторианской Англии служанки нередко убивали или бросали своих незаконнорожденных детей. А Дженнет по крайней мере знала, что ее сын остался жив и попал в хорошую семью.

Затем я нашел еще несколько документов, которые находились в связке писем. Это были три свидетельства о смерти. Первое — на мальчика, Натаниеля Драблоу, шести лет от роду. Причина смерти — утопление. За ним следовало похожее свидетельство с той же датой на Роуз Джадд, которая также утонула.

Я испытал сильнейшее потрясение и ужас, от которого весь похолодел, покрылся липкой испариной, а мой желудок сжался и поднялся к самому горлу, и я почувствовал, что еще немного, и меня либо вырвет, либо я задохнусь. Однако ничего подобного не случилось, я вскочил и стал в волнении и отчаянии расхаживать по комнате, сжимая в руке два листа смятой бумаги.

Некоторое время спустя я заставил себя посмотреть последний документ. Это было еще одно свидетельство о смерти, но датировалось оно двенадцатью годами позже двух других.

Свидетельство оказалось выписано на Дженнет Элизу Хамфри, старую деву, тридцати шести лет. Причиной смерти являлся «сердечный приступ».

Я тяжело опустился в кресло, но был слишком взволнован, чтобы оставаться там долгое время, поэтому вскоре я позвал Паучка и снова отправился на прогулку. Холодный ноябрьский воздух подернула дымка сумерек, я пошел прочь от дома мистера Дейли по аккуратно подстриженной траве через сад, мимо амбаров, конюшни и навесов. От быстрой ходьбы мое состояние немного улучшилось. Меня окружали поля со вспаханной бурой землей, кое-где виднелись низкорослый кустарник и несколько вязов с гнездами грачей в голых ветвях. Время от времени черные птицы стаями поднимались в воздух, каркая и хлопая крыльями, и кружили в свинцовом небе. С полей дул ледяной ветер, приносивший с собой крупные брызги дождя. Однако Паучок, как и я, была рада прогулке.

Пока я шел, мои мысли были сосредоточены на письмах и документах, которые я только что прочитал, и я думал лишь о рассказанной в них истории. Теперь картина казалась ясной и завершенной. Я узнал, возможно, совершенно случайно, разгадку или по крайней мере значительную ее часть, мне стало известно, кем была женщина в черном, я получил ответы на многие вопросы. Однако несмотря на то что теперь я знал гораздо больше, совершенное мною открытие не удовлетворило меня в полной мере. Оно лишь огорчило, встревожило и напугало. Я кое-что узнал и в то же время совершенно ничего не понимал, был сбит с толку и не мог найти объяснение. Как все это произошло? Я уже говорил, что до этого случая я не верил в призраков, как и любой другой психически нормальный, образованный, обладающий интеллектом и чувством здравого смысла человек. Но я видел призрак своими глазами. События, ужасающие и трагические, случившиеся много лет назад, необъяснимым образом повторялись снова и снова, пускай и в каком-то другом, нереальном измерении, отличном от того, в котором существовал я. Повозка с шестилетним мальчиком по имени Натаниель — приемным сыном мистера и миссис Драблоу — и его нянькой сбилась с пути в тумане, съехала с безопасной дороги и направилась в болота, где ее засосало в трясину и утянуло на дно, под воду. Ребенок и няня утонули; вероятно, вместе с ними погибли лошадь и кучер. И вот теперь на том же болоте призраки, тени или души усопших разыгрывают эту сцену снова и снова, и я не знаю, как часто это происходит. Ничего этого нельзя увидеть. Можно только услышать.

И еще мне удалось узнать, что мать мальчика — Дженнет Хамфри — умерла через двенадцать лет после смерти сына от тяжелой болезни и обоих похоронили на ныне заброшенном кладбище около особняка Ил-Марш, которое больше не используют. Мне также стало известно, что комната мальчика осталась в своем первозданном виде, сохранились его кроватка, его одежда, игрушки и все осталось на своих местах. Призрак его матери, как я понял, поселился в этом месте. Более того, ее горе и отчаяние, а также затаенная ненависть и желание отомстить пропитали воздух той комнаты.

Именно это волновало меня больше всего — сила ее переживаний, поскольку я верил, что они могли причинить вред. Но кому? Разве остался в живых хоть кто-то, имевший отношение к той истории? Скорее всего миссис Драблоу была последней.

Наконец я утомился и повернул назад. Мне так и не удалось найти разгадку — возможно, потому что все случившееся не поддавалось рациональному объяснению, но я не мог не думать об этом, мысли тревожили меня всю дорогу до дома и не покидали, пока я сидел в тихой комнате и смотрел в вечернюю тьму.

К тому времени, когда удар гонга возвестил о начале обеда, я пребывал в очень взволнованном состоянии, поэтому решил изложить всю историю мистеру Дейли и разузнать у него все, что ему было известно или довелось услышать по этому делу.

После обеда мы снова переместились в кабинет мистера Дейли. Мы расположились в удобных креслах с подголовниками, а на маленьком столике между нами стояли графин и стаканы. После прекрасного обеда я чувствовал себя намного лучше.

Я как раз подхожу к финалу моей истории. Мистер Дейли сидел и слушал меня не перебивая. Он не смотрел на меня, а я заново переживал (хотя, рассказывая, был на удивление спокоен) все события, связанные с моим пребыванием в особняке Ил-Марш, до того момента, когда утром он обнаружил меня без сознания поблизости от болот. Я также сообщил ему о выводах, которые сделал после внимательного прочтения писем и свидетельств о смерти.

Некоторое время он молчал. Часы тикали. Пламя спокойно горело, уютно потрескивая за каминной решеткой. Паучок лежала перед ним на каминном коврике. Рассказав историю, я почувствовал себя полностью освобожденным. Моя голова казалась теперь на удивление легкой, тело было расслаблено — так часто бывает после приступа лихорадки или сильного испуга. Именно в тот момент, похоже, я окончательно начал приходить в себя, постепенно отдаляясь от тех ужасающих событий.

— Что ж, — проговорил наконец мистер Дейли, — вы прошли долгий путь с того вечера, когда я впервые встретил вас.

— Мне кажется, это было лет сто тому назад. Я чувствую себя совершенно другим человеком.

— Да, вы пережили серьезное потрясение.

— Но теперь, когда гроза миновала, я успокоился и знаю, что все закончилось.

Он смотрел на меня с тревогой.

— Послушайте, — храбро заявил я, — вы же не думаете, что призрак может навредить мне? Я под страхом смерти не вернусь туда.

— Нет.

— Значит, все хорошо.

Он не ответил, лишь наклонился вперед и налил себе еще немного виски.

— Хотя мне интересно, что будет с домом, — сказал я. — Уверен, никто из местных не захочет там жить. Я и представить себе не могу, чтобы кто-то, узнав, что это за место, захотел остаться в этом доме. Ему даже не нужно будет слушать истории, связанные с ним. К тому же дом ужасно неудобно расположен. Так что вряд ли кому-то придет в голову купить его.

Сэмюель Дейли покачал головой.

— Вы полагаете, — спросил я через несколько минут, которые мы провели в молчании, погрузившись каждый в свои мысли, — что бедную женщину день за днем преследовал призрак сестры и она терпела все эти ужасы? — Мистер Дейли сказал мне, что женщины были сестрами. — В таком случае как она смогла все это выдержать и не сойти с ума?

— Может, в какой-то момент она и не выдержала.

— Да, все может быть.

Меня все больше и больше раздражали его скрытность и нежелание предоставить мне объяснение или информацию об особняке Ил-Марш или о семействе Драблоу, поскольку я не мог успокоиться и избавиться от тревожных мыслей, тем более он, как мне казалось, что-то знал. Я решил разговорить его.

— Возможно, я чего-то не понимаю? Может, задержись я там подольше, мне пришлось бы столкнуться с новыми ужасами?

— Этого я вам сказать не могу.

— Но кое-что вы можете мне рассказать.

Он вздохнул и заерзал в кресле, избегая моего взгляда и не сводя глаз с огня. Затем он вытянул ногу и почесал носком ботинка живот собаке.

— Послушайте, мы далеко от того места, я успокоился и хочу все знать. Теперь ничто уже не сможет причинить мне вред.

— Не вам, — проговорил он. — Возможно, не вам.

— Ради Бога, что вы от меня скрываете? Почему вы боитесь мне это рассказать?

— Артур, — сказал он, — завтра или послезавтра вы будете далеко отсюда. И если повезет, вы никогда больше не увидите и не услышите ничего, что было бы связано с этим проклятым местом. Но все остальные останутся здесь. И нам придется с этим жить.

— С чем? С легендами… со слухами? С женщиной в черном, которая появляется здесь время от времени? С чем?

— С тем, что следует за подобными появлениями. Так или иначе. Кризин-Гиффорд живет с этим уже пятьдесят лет. За это время люди сильно изменились. Вы сами убедились в этом — они предпочитают молчать. И особенно те, кто пострадал сильнее всего, — Джером, Кеквик.

Я почувствовал, как мое сердце забилось быстрее. Положив руку на воротник, я немного ослабил его и отодвинул кресло подальше от огня. Теперь, когда решающий момент настал, я уже не был уверен, хочу ли выслушать все, что скажет мистер Дейли.

— Дженнет Хамфри отдала своего ребенка, своего сына, сестре — Элис Драблоу — и ее мужу, так как у нее не было выбора. Первое время она жила очень далеко от них, Драблоу взяли на себя заботу о мальчике, и он не должен был узнать, кто его настоящая мать. Но в конце концов, не в силах терпеть боль разлуки, которая не стихала со временем, а только усиливалась, Дженнет вернулась в Кризин. В родном доме ее не хотели видеть, а ее мужчина — отец ее сына — давно уехал за границу. В городе у нее оставалась небольшая квартира, но совсем не было денег. Дженнет брала на дом шитье и работала компаньонкой у одной леди. Судя по всему, сначала Элис Драблоу не позволяла ей видеться с сыном. Но Дженнет была очень несчастна и пригрозила покончить с собой, тогда сестра смягчилась и уступила ей. Дженнет получила возможность время от времени навещать мальчика, но не могла встречаться с ним наедине и не имела права рассказывать, кто она такая, или упоминать об их семейных связях. Никто и предвидеть не мог, что малыш внешне будет очень похож на нее и внезапно проявятся их родственные чувства. Он все сильнее привязывался к этой женщине, а когда наконец узнал, что Дженнет — его родная мать, проникся к ней глубокой любовью и начал постепенно отдаляться от Элис Драблоу. Насколько я знаю, Дженнет хотела забрать его. Но прежде чем она успела это сделать, случилось несчастье, о котором вы уже знаете. Мальчик… его няня, лошадь и кучер Кеквик…

— Кеквик?

— Да. Отец Кеквика. А также маленькая собачка мальчика. Вы сами убедились, какое это коварное место. Туман неожиданно налетает с моря, и топкие места невозможно определить на глаз.

— Значит, они утонули.

— А Дженнет наблюдала за всем этим. Она была в доме, стояла у окна на втором этаже и ждала их возвращения.

От ужаса у меня перехватило дыхание.

— Тела извлекли, а повозку и лошадь оставили в болоте — так глубоко их засосало. После того случая Дженнет Хамфри сошла с ума.

— Из-за нервного потрясения?

— Нет. Она сошла с ума от горя, гнева и жажды мести. Дженнет винила сестру за то, что она отпустила его в тот день, хотя ее вины в этом не было — туман всегда появляется без предупреждения.

— Даже когда небо совершенно ясное.

— То ли от утраты, то ли от безумия, но она заболела и стала таять на глазах. Вскоре она совсем высохла, ее кожа стала бледной, она напоминала живой скелет, призрак. Когда Дженнет бродила по улицам, люди шарахались от нее. Дети ее боялись. В конце концов она умерла от ненависти и отчаяния. А вскоре после ее смерти начались все эти призрачные появления. И так продолжается до сих пор.

— Что, все это время? Постоянно?

— Нет, время от времени. В последние годы реже. Но иногда ее еще встречают, и на болотах слышатся крики.

— Вероятно, старая миссис Драблоу тоже слышала их?

— Кто знает?

— Что ж, миссис Драблоу умерла. Думаю, теперь все должно успокоиться.

Но мистер Дейли еще не закончил. Он как раз подошел к развязке своей истории.

— И где бы ее ни встречали, — сказал он тихо, — на кладбище, на болоте или на улицах города, какой бы мимолетной ни была эта встреча и кто бы ни увидел ее, результат всегда один и тот же.

— Какой? — шепотом спросил я.

— Погибают дети при самых странных и ужасных обстоятельствах.

— Вы… имеете в виду несчастные случаи?

— Обычно да. Но пару раз от болезни, от которой они сгорали меньше чем за день.

— Вы имеет в виду разные дети? Дети, которые жили в городе?

— Разные дети. В том числе и ребенок Джерома.

Неожиданно я вспомнил ряд маленьких серьезных лиц и руки, сжимающие решетку на школьном дворе в тот день, когда хоронили миссис Драблоу.

— Но послушайте… дети иногда умирают…

— Разумеется.

— Но существует ли какое-то доказательство, связывающее эти смерти с появлением женщины? Может, это лишь совпадение.

— Вам трудно будет в это поверить. Вы все равно начнете сомневаться.

— Что ж, я…

— Мы это знаем.

Несколько мгновений спустя, глядя на его уверенное лицо, я проговорил:

— Я не сомневаюсь, мистер Дейли.

Затем долгое время мы сидели молча.

Я понимал, в то утро на болотах я пережил серьезное потрясение, тем более перед этим я несколько дней провел в состоянии тревоги и нервного возбуждения, столкнувшись с призраками в особняке Ил-Марш. Но я и представить себе не мог, как сильно отразятся эти испытания на моем физическом и душевном состоянии.

Вечером, укладываясь спать, я полагал, что это будет последняя ночь, проведенная мною в доме мистера Дейли. На следующее утро я планировал сесть на первый же поезд и вернуться в Лондон. Когда я сообщил мистеру Дейли о моем решении, он не стал спорить со мной.

Ночью я спал плохо, почти каждый час пробуждался от кошмаров, все мое тело покрывалось потом от беспокойства. Не имея возможности уснуть, я лежал и прислушивался, снова и снова прокручивая в голове все, что со мной произошло. Я задавал себе вопросы, на которые не было ответов: о жизни, смерти и о границе между ними, — и молился, со страстью произнося простые молитвы, обращенные к Богу.

С детства мне, как и большинству моих сверстников, прививали веру в Бога. Мои родители были христианами, я и сам верил, что учение христианской церкви является, наверное, самым лучшим руководством для праведной жизни, однако Бог всегда казался мне чем-то далеким, а молитвы, обращенные к нему, всего лишь формальными обязанностями. Но теперь все изменилось. Я молился истово, с неожиданно вспыхнувшим рвением. Теперь я осознал, что существуют силы добра и зла, которые ведут между собой непримиримую борьбу, и человек сам должен выбрать, на какую сторону ему встать.

Утро все никак не наступало, а когда наконец это случилось, оно опять оказалось хмурым и дождливым — на дворе стоял промозглый, угрюмый ноябрь. Я встал с постели, голова болела, глаза горели, ноги были тяжелыми. Кое-как одевшись, я с трудом спустился вниз к столу, накрытому для завтрака. Я не мог смотреть на еду, но мне ужасно хотелось пить, и я пил чай чашку за чашкой. Мистер и миссис Дейли с тревогой поглядывали на меня, пока я рассказывал о своих планах. Мне казалось, я почувствую себя лучше, когда сяду в поезд и увижу, как эти места постепенно скрываются из виду. Я сказал им об этом и одновременно попытался выразить свою признательность, что они спасли мне жизнь и рассудок.

Потом я встал из-за стола и пошел по столовой, но дверь вдруг начала уменьшаться в размерах, и мне показалось, я пробираюсь к ней сквозь туман, который внезапно окружил меня и стал таким густым, что я едва мог вздохнуть. Мне почудилось, будто мне на плечи легла какая-то тяжелая ноша и я не смогу двинуться с места, пока не избавлюсь от этого груза.

Сэмюель Дейли подхватил меня, когда я начал падать, и в моем меркнущем сознании пронеслась мысль, что уже второй раз ему придется тащить меня, на этот раз вверх по лестнице, в мою комнату. Он помог мне раздеться и оставил одного. Голова у меня раскалывалась, мысли путались. Я провел в этой комнате еще пять дней, в течение которых меня регулярно посещал врач. После того как горячка прошла, полностью опустошив и лишив меня сил, я смог сидеть в кресле сначала в своей комнате, а затем внизу. Дейли были очень добры и заботились обо мне. Но хуже всего оказались не моя болезнь, не боль, не жар и не усталость, а то душевное смятение, в котором я пребывал.

Все это время меня преследовала женщина в черном, она сидела на краешке моей постели, а когда я засыпал, склонялась надо мной, из-за чего я тут же просыпался. В ушах у меня все время стояли услышанный на болотах детский крик, стук кресла-качалки и протяжное лошадиное ржание. Я никак не мог освободиться от этих ужасов. Когда же меня не мучили лихорадочные видения и ночные кошмары, я вспоминал слова из писем и свидетельств о смерти, словно они снова оказались у меня перед глазами.

Однако в конце концов я пошел на поправку, мои страхи утихли, видения исчезли, я снова стал самим собой и, несмотря на усталость и слабость, совершенно поправился. Я был уверен, что женщина уже не сможет причинить мне вреда, я выдержал это испытание и остался в живых.

Через двенадцать дней я окончательно выздоровел. Был солнечный зимний день, в воздухе чувствовался первый легкий мороз. Я сидел у открытого французского окна в гостиной, мои колени покрывал плед, и я смотрел на устремленные к небу голые ветви кустов и деревьев, подернутые серебристо-белым инеем. Это случилось после ленча. Меня никто не тревожил, и я мог вздремнуть или продолжать бодрствовать. Паучок с довольным видом лежала у моих ног, во время моей болезни она почти не отходила от меня. Я даже представить себе не мог, что привяжусь так сильно к этой маленькой собачке — пережитое очень сблизило нас и укрепило нашу симпатию друг к другу.

На одной из каменных ваз, украшавших балюстраду, задрав голову, сидела малиновка, ее похожие на бусинки глазки блестели, и я с удовольствием наблюдал за птицей и слушал ее пение. Никогда прежде я не уделял должного внимания таким простым вещам, вечно спешил, всегда был чем-то занят. Теперь же я радовался появлению птицы и с несвойственной мне сосредоточенностью наблюдал за ней, пока она сидела около моего окна.

Внезапно с улицы до меня донеслись звуки: шум автомобильного двигателя, чьи-то голоса у входа, однако, не обратив на них внимания, я продолжил наблюдать за птицей. Я подумал, что ко мне это не имеет никакого отношения.