О дивный новый мир. Остров (сборник) Хаксли Олдос

— Но подожди, мы еще не дошли до доктора Фрейда и эдипова комплекса, — сказал Уилл.

— Эдипова? — повторила Мэри Сароджини. — Но по имени Эдипа названо шоу марионеток. Я смотрела его на прошлой неделе, а сегодня вечером у них еще одно представление. Вы не хотите сходить? Шоу очень милое.

— Милое? — переспросил он. — Милое? Даже когда старая леди оказывается его матерью и вешается? А царь Эдип выкалывает себе глаза?

— Но он вовсе не выкалывает себе никакие глаза, — возразила Мэри Сароджини.

— Выкалывает. В тех краях, где я видел эту трагедию Софокла прежде.

— Но не здесь. Он только пытается ослепить себя, а она лишь хочет повеситься. Но их отговаривают так поступать с собой.

— Кто отговаривает?

— Юноша и девушка с Палы.

— А они-то откуда взялись в пьесе? — спросил Уилл.

— Не знаю. Взялись, и все. Ведь спектакль так и называется «Эдип на Пале». Так почему бы им не присутствовать?

— И они отговаривают Иокасту от самоубийства, а Эдипа от ослепления себя?

— В самый последний момент. Она уже сунула голову в веревочную петлю, а он вооружился двумя огромными булавками. Но юноша и девушка с Палы велели им перестать валять дурака. В конце концов, все там случилось из-за сплошного недоразумения. По ошибке. Он же не знал, что старик был его отцом. И потом тот сам первый начал — взял и ударил его по голове, что разозлило Эдипа. А его никто не учил танцу «Изгнание Ракшаши». Когда его сделали царем, ему пришлось жениться на старой царице. Она оказалась его матерью, но его же никто не предупредил! И разумеется, как только все выяснилось, им нужно было всего-навсего развестись. А выдумки, что после его женитьбы на матери все обречены погибнуть, — так это просто чушь какая-то. Только бедные и безграмотные люди могли так думать.

— Зато доктор Фрейд полагал, что все маленькие мальчики хотят жениться на матерях и убить своих отцов. А девочки, наоборот, желают выйти замуж за отцов.

— Которых из отцов и матерей? — спросила Мэри Сароджини. — У нас у каждого их множество.

— Ты имеешь в виду Клубы взаимного приятия?

— Например, в моем КВП двадцать два отца.

— Верно говорят, что чем больше, тем безопаснее.

— Но понятное дело, что бедняга Эдип не ведал, что такое КВП. И к тому же ему вбили в голову жуткую идею, что Бог страшно гневается каждый раз, когда кто-то из людей совершает ошибку.

Они протиснулись сквозь толпу и оказались перед входом на небольшую, огороженную веревкой площадку, где около сотни зрителей уже заняли места. В дальнем конце площадки виднелся просцениум кукольного театра, где в свете настоящих софитов сиял алым цветом и золотом занавес. Достав из кармана горсть монет, которыми снабдил его доктор Роберт, Уилл заплатил за два билета. Они вошли внутрь заграждения и уселись на скамью.

Прозвучал гонг, занавес бесшумно раздвинулся, и на фоне земли цвета зеленого горошка показались белые колонны и фасад царского дворца в Фивах, а рядом на пьедестале в виде облака восседало божество с невероятных размеров бакенбардами. Жрец, как две капли воды похожий на бога, только чуть ниже ростом и не так пышно задрапированный, появился с правой стороны, поклонился зрителям, а затем повернулся к дворцу и выкрикнул:

— Эдип!

Причем до смешного писклявым голосом, который казался комичным и совершенно не вязался с его пышной бородой пророка. Раздался трубный звук, двери дворца открылись, и вышел царь в короне и на героических котурнах. Жрец сделал глубокий реверанс в его сторону, и кукла царя дала ему разрешение говорить.

— Услышь же наши жалобы, правитель! — пропищал жрец.

Царь наклонил голову, изображая, что он весь — внимание.

— Я слышу стоны умирающих мужчин, — начал декламировать он. — Я слышу женский плач, стенания сирот, невнятные молитвы и мольбы.

— Молитвы и мольбы обращены ко мне, — заявило божество и гордо похлопало себя по груди.

— У них там завелся какой-то вирус, — шепотом комментировала Мэри Сароджини. — Вроде азиатского гриппа, только еще хуже.

— Мы неустанно повторяем нужные ектеньи, — продолжил уже более решительным тоном жрец, — совершаем самые щедрые жертвоприношения. Весь народ дал обет целомудрия, а по понедельникам, средам и пятницам занимается самобичеванием. Но смерти круг все ширится средь нас. И люди продолжают погибать. Так помоги же нам, о, царь Эдип! Помоги нам!

— Один лишь бог способен вам помочь.

— Вот верные слова! — одобрительно выкрикнуло дежурное божество.

— Но как же сможет он?

— Лишь богу ведомо сие. Лишь богу самому.

— Правильно, — сказал бог своим грудным басом. — Абсолютно правильно.

— Креонт, моей жене он брат, отправился на консультацию к оракулу. Когда вернется он — чего я жду уж скоро, — нам станут ведомы веления небес и их желанья.

— Что небеса распорядятся выполнить, — уточнил грудной бас.

— Неужели люди тогда были настолько глупы? — спросила Мэри Сароджини сквозь смех зрителей.

— Настолько и еще глупее, — заверил ее Уилл.

На фонограф поставили пластинку с «Похоронным маршем» из «Саула»[149].

Слева направо через просцениум медленно проследовала процессия одетых в черное могильщиков, несших накрытые тряпками гробы. Кукла за куклой, и как только вся группа исчезла за правой кулисой, из левой показалась другая. Процессия действительно казалась бесконечной, а гробы бессчетными.

— Мертвец, — констатировал Эдип, глядя на шествие. — Еще мертвец. Еще и еще.

— Их надо проучить, — вмешался бас. — Внушить им добродетель!

Эдип продолжал:

Пока он декламировал свой монолог, на сцене появились еще две куклы, молодой человек и девушка, одетые по самой нарядной паланской моде, шедшие навстречу черной похоронной процессии. Потом они, взявшись за руки, встали по центру ее или чуть левее середины сцены.

— Но между тем мы сами, — сказал юноша, когда Эдип умолк. —

— А как же Я? — вмешался растерянный грудной бас. — Вы забываете, что Я здесь воплощаю Вещей Порядок.

Нескончаемое шествие с гробами к братской могиле продолжалось. Но вдруг «Похоронный марш» оборвался посреди музыкальной фразы. Он уступил место одной низкой ноте, которую протяжно издавали туба и контрабас. Молодой человек шагнул вперед, подняв руку.

— Вслушайтесь в гуденье, которое сопровождает бремя траура по мертвым.

В унисон с невидимыми инструментами могильщики начали скандировать:

— Смерть, смерть, смерть, смерть…

— Но жизнь себя не сводит лишь к одной унылой ноте, — провозгласил юноша.

— Жизнь, — подхватила девушка, — умеет петь и весело, и грустно.

— А ваше неумолчное гуденье смерти лишь делает богаче жизни гаммы.

— Богаче жизни гаммы, — повторил молодой человек.

И тут же тенор и сопрано разразились роскошными вокальными арабесками на фоне все еще тянувшегося загробного низкого гудения. А потом оно и вокализы постепенно затихли, перейдя в полную тишину. Процессия иссякла, а юноша и девушка удалились в самый край сцены, где предались обмену нежнейшими поцелуями.

Но снова грянули трубы, и выглядевший тучным в пурпурной тунике явился Креонт прямиком из Дельф после свидания с оракулом. В следующие несколько минут диалоги велись исключительно на паланском языке, и Мэри Сароджини пришлось взять на себя функции переводчицы:

— Эдип спрашивает, что сказал оракул. А второй отвечает: он объяснил все происшедшее как вину одного человека, убившего старого царя, правившего до Эдипа. Его так и не разоблачили. Он по-прежнему живет себе преспокойно в Фивах, и смертельный вирус, убивающий без разбору, был ниспослан Богом как наказание. Вот о чем узнал Креонт. Я не поняла, зачем наказывать ни в чем не повинных людей, но такова, говорит он, была божья воля. И вирус не прекратит свирепствовать, пока они не найдут человека, убившего старого царя, и не изгонят его из Фив. А Эдип, конечно, заявляет, что сделает все возможное, чтобы схватить злодея и избавиться от него.

Выйдя в центр сцены, юноша начал декламировать на этот раз снова по-английски:

Пока аудитория продолжала бурно реагировать на его слова, причем почти откровенной насмешкой над происходившим, еще одна похоронная процессия вышла из-за кулисы и медленно пересекла сцену.

— Каруна, — произнесла девушка. — Сострадание. Увы, мучения глупцов так же реальны, как и всякие мучения.

Почувствовав прикосновение к своей руке, Уилл повернулся и увидел перед собой красивое, но угрюмое лицо юного Муругана.

— Я повсюду разыскивал вас, — сказал он злобно, словно Уилл нарочно прятался от него, чтобы вывести из себя. А говорил он так громко, что многие головы повернулись в их сторону и раздались призывы соблюдать тишину.

— Вас не было у доктора Роберта, вас не было у Сузилы, — продолжал упрекать его юнец, игнорируя протесты других зрителей спектакля.

— Тише! Тише…

— Тише! — раздался громовой бас с облака. — Странные вещи творятся, — добавил недовольный голос, — когда Бог не слышит самого себя.

— Браво, браво! — Уилл присоединил свою хвалу к общему веселью публики.

Он поднялся и направился к выходу. Муруган и Мэри Сароджини следовали за ним.

— Разве вам не хотелось досмотреть до конца? — спросила Мэри Сароджини и повернулась к Муругану. — А ты мог бы немного и подождать, — сказала она с упреком.

— Не суй свой нос в чужие дела, — грубо ответил Муруган.

Уилл положил ладонь на плечо девочки.

— К счастью, твой рассказ о том, чем все кончится, был столь подробным и ясным, — сказал он, — что мне не нужно видеть его самому. И разумеется, — добавил он с иронией, — желания Его Высочества для всех нас — закон.

Муруган достал конверт из кармана, видимо, той самой белой шелковой пижамы, которая так очаровала маленькую медсестру, и подал его Уиллу.

— От моей матери, — заявил он. — Весьма срочно.

— Как вкусно пахнет письмо! — заметила Мэри Сароджини, вдохнув богатую ауру сандалового дерева, исходившую от эпистолы Рани.

Уилл развернул три листа небесно-голубой бумаги с тиснением вверху в виде пяти золотых лотосов и царственной короны. Как много выделений в тексте! Какое невиданное количество заглавных букв! Он начал читать.

«Ma Petite Voix, cher Farnaby, avait raison[150] — как всегда! Он говорит мне вновь и вновь о том, как много Нашему Общему Другу суждено судьбой сделать для несчастного острова Пала и (ведь посредством финансовой поддержки Палы он внесет весомый вклад в Духовный Крестовый Поход) для всего мира. Поэтому когда я прочитала телеграмму (прибывшую несколько минут назад через нашего верного Баху и его коллег из дипломатического корпуса в Лондоне), меня совершенно не удивило, что Лорд А. наделил вас Всеми Полномочиями (и ассигновал необходимые средства) вести переговоры от его имени. Для нашего общего блага, поскольку все, что хорошо для него, приносит пользу и вам, и мне, и (поскольку в разной степени, но мы все его участники) Духовному Крестовому Походу тоже!

Но прибытие телеграфного сообщения от Лорда А. не единственная новость, которую я могу вам сообщить. События (как мы выяснили сегодня через Баху) стремительно приближаются к Великой Поворотной Точке в Истории Палы — гораздо стремительнее, чем я прежде представляла себе возможным. По причинам отчасти политическим (необходимость прекратить наметившееся падение популярности полковника Д.), отчасти экономическим (бремя расходов на Оборону становится непосильным для одного Ренданга) и отчасти Астрологическим (как утверждают эксперты, эти дни особенно благоприятны для совместных действий Овнов — меня и Муругана — с типичным Козерогом в лице Полковника Д.) было принято решение приступить к Операции, ранее намечавшейся на ночь лунного затмения в грядущем ноябре. В сложившихся обстоятельствах становится насущной необходимостью, чтобы мы трое встретились без малейшего промедления и определили, что следует Предпринять в скоротечно меняющейся обстановке в целях, которые соответствуют нашим общим интересам — и материальным, и Духовным. Так называемый Несчастный Случай, прибивший вас к нашим берегам в наиболее Критический Момент, был, как вы должны понимать сами, Знамением Провидения. Нам остается только тесно сотрудничать в духе преданных делу Духовных Крестоносцев, чтобы наилучшим образом использовать Божественную Силу, которая столь явно вселилась в нас теперь. Поэтому приезжайте немедленно! У Муругана есть автомобиль, на котором он привезет вас в наше скромное Бунгало, где, могу заверить вас, мой дорогой Фарнаби, вас будет ждать самый теплый прием искренне вашей Фатимы Р.».

Уилл снова сложил три душистых листка исписанной мелким почерком голубой бумаги и поместил их обратно в конверт. На его лице ничего невозможно было прочесть, но под этой маской равнодушия он кипел от самого бурного гнева. От злости на дурно воспитанного мальчишку, стоявшего перед ним, такого красивого в своей белой шелковой пижаме и столь омерзительного во всех проявлениях избалованности и глупости. От ярости, стоило ему почуять еще одно дуновение аромата от письма, на эту поистине невероятно чудовищную женщину, которая начала с того, что разрушила жизнь собственного сына во имя материнской любви и мнимой непорочности, а теперь хотела и его самого — во имя Бога и целого набора ниспосланных Свыше Наставников — превратить в стреляющего и бомбящего духовного крестоносца, выступающего под пропитанным нефтью знаменем лорда Альдегида. От бешенства прежде всего на самого себя за то, что столь охотно связался с этой смехотворной, но зловещей парочкой, затеявшей черт знает какой безумный заговор против всего общечеловеческого здравого смысла. За то, что, якобы не принимая «да» за ответ, он на самом деле (и как страстно!) втайне желал услышать именно его.

— Ну что, поехали? — спросил Муруган преисполненным наглой самоуверенности тоном.

Для него явно было аксиомой, что если Фатима Р. отдавала приказ, подчинение ему становилось обязательным и безоговорочным.

Чувствуя необходимость дать себе еще немного времени, чтобы остыть и успокоиться, Уилл ответил не сразу. Он отвернулся в сторону далекой теперь уже сцены и кукол. Иокаста, Эдип и Креонт сидели на ступенях дворца, ожидая, видимо, прибытия Тиресия. Сидевший сверху грудной бас взял временный перерыв. Группы одетых в черное могильщиков пересекали сцену. Встав у самой рампы, юноша с Палы начал декламировать белым стихом:

Раздались струнные аккорды, вступила флейта.

— Ну что, поехали? — повторил Муруган.

Но Уилл жестом заставил его замолчать. Теперь в центр сцены переместилась кукла девушки и запела:

Окончательно потеряв терпение, Муруган ухватил Уилла за руку и с силой ущипнул.

— Так вы едете?! — проорал он.

Уилл в злобном раздражении повернулся к нему.

— Какого дьявола вы себе позволяете, маленький недоумок! — Он вырвал руку из пальцев Муругана.

Испугавшись, Муруган мгновенно сменил тон:

— Я просто хотел узнать, готовы ли вы отправиться на встречу с моей мамой.

— Нет, не готов, — ответил Уилл, — и я вообще никуда не поеду.

— Не поедете? — воскликнул Муруган, несказанно пораженный. — Но ведь она ждет вас, она…

— Скажите своей матери, что я очень сожалею, но у меня уже была назначена на это время другая встреча. С человеком, который умирает, — добавил Уилл.

— Но ведь это ужасно важно!

— Как и смерть.

Муруган понизил голос.

— Происходят важные события, — прошептал он.

— Я вас не слышу! — прокричал Уилл сквозь гомон толпы на площади.

Муруган с тревогой посмотрел на него, а потом рискнул прошептать громче:

— Происходят события. Очень важные события.

— Нечто гораздо более важное происходит сейчас в больнице.

— Мы только что узнали… — начал объяснять Муруган, но огляделся и покачал головой. — Нет, здесь я не могу вам ничего рассказать. Именно поэтому вы должны поехать к нам в бунгало. Сейчас же! Нельзя терять времея.

Уилл посмотрел на часы.

— Да, время терять нельзя, — повторил он чужие слова, а потом повернулся к Мэри Сароджини. — Нам пора идти, — сказал он. — В какую сторону?

— Я покажу, — ответила она, и они пошли, снова взявшись за руки.

— Подождите! Постойте! — умолял Муруган, но, видя, что Уилл и Мэри Сароджини не собираются останавливаться, начал вдогонку пробиваться сквозь толпу. — Что мне ей сказать? — выкрикнул он, уже заметно отстав.

В своем страхе паренек выглядел и комичным, и жалким. И злость Уилла улетучилась, сменившись лукавством. Он громко рассмеялся. Потом чуть задержался и спросил:

— Что бы ты ей сказала, Мэри Сароджини?

— Я бы рассказала ей все в точности, — ответила девочка. — То есть если бы это была моя мама. Но тут вспоминаешь, — продолжила она, немного подумав, — что моя мама не Рани. — Она посмотрела на Муругана. — Ты член какого-нибудь КВП?

Разумеется, членом КВП он не был. Для Рани сама идея таких клубов являла собой предел богохульства. Только Бог дает человеку Мать. И Духовная Воительница желала, чтобы ее богоданная жертва принадлежала ей одной.

— У тебя нет своего КВП, — покачала головой Мэри Сароджини. — Это ужасно! Ты мог бы пойти и пожить несколько дней у одной из своих альтернативных матерей.

По-прежнему в страхе перед необходимостью рассказать своей единственной матери о провале миссии, Муруган начал жалобные вариации на ту же тему.

— Я даже не представляю, что она мне скажет, — твердил он. — Не могу вообразить, как прореагирует.

— Есть только один способ узнать это, — сказал Уилл. — Отправиться домой и выслушать ее.

— Поедемте со мной, — умолял Муруган. — Пожалуйста! — Он снова вцепился в руку Уилла.

— Я же просил не прикасаться больше ко мне. — Пальцы юнца поспешно разжались. Уилл улыбнулся. — Так-то лучше! — А потом сделал прощальный жест. — Спокойной ночи, Ваше Высочество. — И обратился к Мэри Сароджини с веселой просьбой: — Веди же меня, мисс Макфэйл!

— Вы притворялись? — спросила она. — Или рассердились не на шутку?

— Я рассвирепел всерьез и до крайней степени, — заверил он ее.

А потом вспомнил то, что ему показали в спортивном зале школы. Промурлыкав начальные ноты «Изгнания Ракшаши», он ударил в мостовую твердой подошвой ботинка.

— Как думаешь, мне лучше затоптать его?

— Может быть, пойдет на пользу.

— Ты серьезно так думаешь?

— Да. Он ведь начнет вас ненавидеть, как только пройдет испуг.

Уилл пожал плечами. Вообще-то ему было глубоко наплевать. Но, по мере того как недавние события уходили в прошлое, а будущее надвигалось, когда они покинули ярко освещенную площадь и стали подниматься по темной и крутой улочке, которая извивами вела в сторону больницы, настроение у него стало меняться. Веди меня, мисс Макфэйл! Но куда? И прочь от чего? К новому проявлению Главного Ужаса и очень далеко от надежды получить благословенную свободу, обещанную Джо Альдегидом. Получить ее как раз сейчас становилось совсем легко, а поскольку остров Пала был так или иначе обречен, то не стоило бы даже моральных терзаний и мук совести по поводу своего предательства. А ведь он, возможно, удалялся не только от надежды на год свободы. Вполне вероятно, что, наслушавшись жалоб на него Рани, Джо и сам разозлится в достаточной степени, чтобы лишить хорошо оплачиваемой работы профессионального наблюдателя за казнями. Не повернуть ли назад? Не разыскать ли Муругана, извиниться и сделать все, что ужасная женщина прикажет выполнить? В ста ярдах выше вдоль улицы сквозь стволы деревьев уже стал виден свет окон больницы.

— Давай отдохнем немного, — сказал он.

— Вы устали? — озабоченно спросила Мэри Сароджини.

— Да, чуть притомился.

Он отвернулся и оперся о свою трость-альпеншток, глядя вниз на рыночную площадь. В ярком свете дуговых фонарей розовое здание мэрии выглядело огромной порцией малинового шербета. На шпиле храма, фриз за фризом, он мог видеть обычную избыточность индуистских скульптур — слонов, демонов, девушек с небывало пышными грудями и задами, танцующих изображений Шивы и, конечно, целые ряды образов будущего и нынешнего Будды в спокойном экстазе. А между шербетом и мифологией где-то затерялось в густой толпе унылое лицо юноши в белой шелковой пижаме. Так не отправиться ли назад? Это будет разумный, практичный, осторожный поступок с его стороны. Но внутренний голос — не ласковый, как у Рани, а зычный и громоподобный — буквально закричал: «Подлость! Низость!» Совесть заговорила? Нет. Моральные принципы? Боже упаси! Но отвращение, грязь и невыносимая вульгарность — вот что не позволяло человеку, обладавшему хоть каким-то чувством собственного достоинства и вкусом, стать участником всей этой сволочной возни.

— Ну что, пойдем дальше, — сказал он, обращаясь к Мэри Сароджини.

Они вошли в вестибюль больницы. У дежурной за стойкой регистрации Сузила оставила для них записку. Мэри Сароджини следовало отправляться прямиком к миссис Рао, где им с Томом Кришной предстояло провести ночь. Мистера Фарнаби приглашали пройти в палату номер 34.

— Это там. — Дежурная сестра указала на маятниковую дверь.

Включился рефлекс вежливости, и Уилл сказал:

— Спасибо.

Но затем с неприятной тяжестью внизу живота, с ощущением легкой тошноты он поплелся к своему неясному теперь будущему.

— Последняя палата слева, — донесся вслед голос медсестры, которая сразу же уселась на свой стул за стойкой. — Доберетесь туда сами.

«Доберусь сам, — повторил он про себя. — Доберусь один». И неопределенное будущее слилось в единое целое с неотвязным прошлым — Главный Ужас существовал вне времени и повсеместно. Этот длинный коридор с темно-зелеными стенами стал тем же самым коридором, по которому год назад он шел к маленькой палате, где лежала умиравшая Молли. Кошмар имел тенденцию повторяться. Обреченно и сознательно он приближался к месту очередной кончины. Снова смерть, но только в несколько другой версии.

Тридцать вторая, тридцать третья, тридцать четвертая… Он постучал и стал ждать, слыша биение собственного сердца. Дверь открылась, и он оказался лицом к лицу с маленькой Радхой.

— Сузила ждала вас, — прошептала она.

Уилл последовал за ней в глубь комнаты. Обогнув ширму, он увидел силуэт профиля Сузилы на фоне света лампы, высокую кровать, темное и изможденное лицо Лакшми на подушке, руки, больше похожие на обтянутые старым пергаментом кости, пальцы, напоминавшие когти. Снова Главный Ужас. Содрогнувшись, он отвернулся. Радха указала ему на свободный стул рядом с открытым окном. Он сел и закрыл глаза — но закрыл их физически только на свое настоящее, зато тем самым словно открыл внутреннее зрение на ненавистное прошлое, о котором настоящее назойливо напоминало. Он оказался в другой комнате рядом с тетушкой Мэри. Или, вернее, с остатками той личности, что была когда-то тетушкой Мэри, а теперь превратилась в кого-то другого, с трудом узнаваемого, — в кого-то, кто и не слыхивал о доброте и щедрости души, составлявших сущность натуры тетушки Мэри, в кого-то, переполненного бессмысленной ненавистью ко всякому приближавшемуся к ней посетителю. Она ненавидела и злилась на всех только лишь потому, что у них не было рака, потому что они не мучились от боли, не познали, что такое преждевременный смертный приговор. А наряду со злобной завистью к чужому здоровью и счастью в ней развилось сварливое желание постоянно жалеть себя и пребывать в состоянии самого приниженного и жалкого отчаяния.

«Почему это произошло со мной? Почему жертвой стала именно я?»

Он и сейчас мог слышать этот тонкий визгливый голосок, мог видеть заплаканное и искаженное от злобы лицо. Единственный человек, которого он когда-либо по-настоящему любил, кого обожал всем сердцем. А потом, уже в состоянии деградации, он стал презирать ее — более того, поймал себя на чувстве ненависти к ней.

Чтобы бежать из прошлого, Уилл приоткрыл глаза. Он увидел, что Радха сидит на полу очень прямо и скрестив ноги в позе медитации. На стуле рядом с постелью Сузила казалась тоже погруженной в полнейшую неподвижность. Он посмотрел на лицо, покоившееся на подушке. Оно тоже оставалось совершенно неподвижным, но той безмятежной неподвижностью, которая почти напоминала навсегда застывшую маску смерти. Снаружи из густой и темной листвы вдруг донесся крик павлина. По контрасту сразу после этого молчание стало восприниматься еще более полным, хотя в нем ощущалось таинственное и страшное значение.

— Лакшми. — Сузила положила ладонь на тощую руку старухи. — Лакшми, — повторила она затем немного громче.

Умиротворенная маска смерти никак не реагировала.

— Ты не должна засыпать.

Не должна засыпать? Но для тетушки Мэри сон — искусственный сон после инъекций — становился единственным избавлением от мук, от жалости к себе и от неотвязного страха.

— Лакшми!

Лицо ожило.

— На самом деле я не спала, — прошептала старая женщина. — Это просто от слабости. Такое ощущение, что я уже куда-то уплываю.

— Но ты должна оставаться здесь, — сказала Сузила. — Ты должна понимать, что находишься здесь. Все время.

Она подсунула дополнительную подушку под плечи больной и потянулась за бутылочкой смеси ароматных солей, стоявшей на прикроватном столике.

Лакшми вдохнула запах, открыла глаза полностью и посмотрела на лицо Сузилы.

— Я успела забыть, как ты была красива, — сказала она, и призрак плутовской улыбки мелькнул на почти бесплотном лице. — Как ты считаешь, Сузила, — спросила она через несколько секунд уже совершенно иным тоном, — мы увидимся с ним снова? Я имею в виду — там?

Сузила в тишине гладила руку старой женщины. А потом вдруг расплылась в улыбке:

— А представь, что этот же вопрос задал бы Старый Раджа. «Как ты считаешь, “мы” (я цитирую, конец цитаты) увидимся с “ним” (я цитирую, конец цитаты) “там” (я цитирую, конец цитаты)?»

— Но как думаешь ты сама?

— Я думаю, что мы все вышли из одного и того же света, чтобы потом в один и тот же свет вернуться.

«Слова, — думал про себя Уилл, — слова, слова, слова». Лакшми с усилием подняла руку и указала обвиняющим перстом на прикроватную лампу.

— Эта лампа бьет мне прямо в глаза, — сказала она.

Сузила развязала свой красный шелковый платок, которым укрывала шею, сняла и накинула на пергаментный абажур. Из белого и безжалостно высвечивавшего все детали свет превратился в более тусклый, тепло-розовый, как румянец девушки, а Уилл обнаружил, что ему вспомнилась при этом смятая постель в спальне Бабз в те моменты, когда реклама джина «Портерз» меняла окраску на алую.

— Так намного лучше, — сказала Лакшми.

Она закрыла глаза. А потом, после долгого молчания вдруг произнесла:

— Свет, свет. Он снова здесь. — Еще пауза. — О, как же это чудесно! — прошептала она. — Как восхитительно!

Потом внезапно наморщила лицо и закусила губу.

Сузила взяла руку старой женщины и зажала между ладонями.

— Боль очень сильная? — спросила она.

— Она была бы очень сильной, — объяснила Лакшми, — будь она моей болью. Но каким-то образом так не происходит. Боль здесь, а я сама где-то еще. Это похоже на эффект приема средства мокша. Ты понимаешь, что в действительности ничто не принадлежит тебе. Даже боль.

— А свет все еще там?

Лакшми покачала головой:

— И, оглядываясь назад, я могу точно сказать, когда именно он пропал. Он исчез, стоило мне начать говорить, что боль не моя.

— Но все равно твои слова были хороши.

— Я знаю — но я зачем-то произнесла их вслух.

Снова призрак старой привычки к лукавству и презрению к авторитетам промелькнул на лице Лакшми.

— О ком ты подумала на этот раз? — поинтересовалась Сузила.

— О Сократе.

— О Сократе?

— Тот тоже продолжал болтать языком, когда уже принял отраву. Не позволяй мне попусту разговаривать, Сузила. Лучше помоги выбраться из своего собственного света.

— Помнишь это же время в прошлом году, — начала Сузила после молчания, — когда мы все отправились в храм Шивы над высокогорной Экспериментальной станцией? Ты и Роберт, мы с Дугалдом и двое детишек. Помнишь?

Лакшми улыбнулась — воспоминание доставило ей удовольствие.

— Я сейчас говорю особо о том виде с западной стороны храма — о виде на море. Синем, зеленом, фиолетовом. А тени облаков словно на рисунке чернилами. И сами облака — то белоснежные, то свинцовые, то оттенка древесного угля, то будто сатиновые. И пока мы любовались пейзажем, ты задала вопрос. Ты помнишь его, Лакшми?

— Ты имеешь в виду о Чистом Свете?

— Да, о Чистом Свете, — кивнула Сузила. — Почему люди, говоря о Сознании, всегда упоминают о Свете? Быть может, они видели свет солнца, и он показался им таким красивым, что стало лишь естественным ассоциировать Естество Будды с самым Чистым и Ясным светом? Или же, наоборот, солнечный свет виделся им столь красивым, потому что сознательно или подсознательно, но с самого раннего детства их мозг совершал открытия через озарения Светом? Я тогда первая поспешила ответить тебе, — сказала Сузила, чуть заметно улыбаясь. — Я как раз тогда читала труд одного знаменитого американского бихевиориста и ответила, даже не сделав себе труд остановиться и задуматься, просто изложила тебе (я цитирую) «научную точку зрения» (конец цитаты). Люди приравнивали Сознание (что бы ни понималось под этим термином) к световым галлюцинациям, потому что видели много закатов, которые произвели на них глубочайшее впечатление. Но Роберт и Дугалд не принимали подобного объяснения. Чистый Свет, настаивали они, является первоосновой всего. Ты сходишь с ума от красоты закатов, потому что они напоминают тебе о том, что происходило всегда, осознавала ты это или нет, внутри твоей черепной коробки, независимо от пространства и времени. Ты согласилась с ними, Лакшми, — помнишь? Ты еще сказала: «Мне бы очень хотелось быть на твоей стороне, Сузила, пусть только для того, чтобы эти мужчины не всегда оказывались правы. Но в данном случае все слишком очевидно. Сейчас они действительно правы». И верно, они были правы, а я безнадежно заблуждалась. И надо ли говорить, что ты знала ответ на вопрос еще до того, как его задала?

— Я никогда ничего не знала, — прошептала Лакшми. — Я умела лишь видеть.

— А мне сейчас вспоминается твой рассказ, — произнесла Сузила, — о том, как ты увидела Чистый Свет. Хочешь, я напомню тебе?

Умирающая женщина кивнула.

— Тебе было восемь лет, — продолжала Сузила. — И это случилось впервые. Оранжевая бабочка на листке дерева, открывавшая и смыкавшая крылышки под солнцем, — и внезапно возник Чистый Свет истинной Сущности этой картины, вспыхнувший, как еще одно солнце.

— Гораздо ярче солнца, — прошептала Лакшми.

— Но и гораздо более нежно и мягко. Ты можешь смотреть на Чистый Свет, и он не ослепит тебя. А сейчас вспомни это. Оранжевую бабочку на зеленом листе, распахивающую и закрывающую крылышки, — и явление Естества Будды, его Чистый Свет, затмевающий солнце. А тебе всего восемь лет.

— Чем заслужила я такое счастье?

А Уиллу вдруг вспомнился тот вечер примерно за неделю до смерти тетушки Мэри, когда она заговорила о чудесном времени, которое они проводили вместе в ее маленьком летнем домике в стиле регентства поблизости от Арундела, где он много раз бывал на каникулах. Как выкуривали ос из гнезд с помощью пламени и серы, как устраивали пикники на склонах холмов или под сенью рощ буков. А еще рулеты с колбасой в Богноре, цыганку, нагадавшую, что он станет канцлером казначейства[151], одетого в черное красноносого церковного сторожа, выгнавшего их из собора в Чичестере, потому что они слишком много и громко смеялись. «Слишком много смеялись, — с горечью повторила тетушка Мэри. — Смеялись слишком много…»

— А теперь, — продолжала Сузила, — думай о том виде из храма Шивы. Думай об игре света и теней на поверхности моря, о синих пространствах между облаками. Думай обо всем этом, а потом прекрати думать вообще. Прекрати, чтобы освободилось место для немыслимого. От Вещей к Пустоте, от Пустоты к Таковости, а от Таковости — снова к вещам. Помни, что сказано в Сутре. «Сияние твоего сознания в пустоте неотделимо от великого Телесного Излучения, которое не может родиться, но потому и не подвластно смерти, потому что сливается с постоянным Светом Будды Амитабхи.

— Сливается со светом, — повторила Лакшми. — Но почему же снова стало так темно?

— Темно, потому что ты слишком стараешься, — сказала Сузила. — Темно, потому что так жаждешь света. Вспомни свои слова, обращенные ко мне, когда я еще была маленькой девочкой. «Полегче, маленькая моя, полегче. Тебе надо научиться делать все легко, воздушно и светло. Думай легко, поступай легко, чувствуй легко. Да, чувствуй легко, как бы глубоки ни были твои чувства. Позволь всему происходить вокруг тебя и справляйся со всем этим легко». Я же была настолько упрямо серьезна в те дни — совершенно лишенная чувства юмора педантка. Легче, легче — лучшего совета тогда для меня не существовало. Видишь, а теперь мне нужно повторить его тебе, Лакшми… Полегче, моя дорогая, полегче. Даже когда приходится умирать. Никакой тяжеловесности, никакой чрезмерной важности, никакого нажима. Не надо риторики, не надо вибраций, сейчас не нужна наполненная собственной значимости персона, которая напускает на себя имитации образов Христа, или Гете, или Маленькой Нелл[152]. И конечно же, никакой теологии, никакой метафизики. Только факт смерти и факт Чистого Света. А потом отбрось весь багаж прошлого и стремись вперед. Тебя же сейчас окружают повсюду зыбучие пески, затягивающие твои ноги, пытающиеся погрузить тебя целиком в страх, жалость к себе и отчаяние. Вот почему тебе необходимо двигаться как можно легче. Легче, моя славная. На цыпочках и без всякого багажа — даже без сумочки для туалетных принадлежностей. Ничем не обремененной.

«Ничем не обремененной…» Уилл думал о бедной тетушке Мэри, которая с каждым шагом погружалась в зыбучие пески все глубже. Глубже и глубже до тех пор, пока, все еще сопротивляясь и протестуя, не скрылась полностью и навсегда в пучине Главного Ужаса. Он снова посмотрел на костлявое лицо поверх подушки и увидел, что оно улыбается.

— Свет, — донесся хриплый шепот. — Чистый Свет. Он снова здесь вместе с болью, но вопреки боли.

— А где ты сама? — задала вопрос Сузила.

— Там, в углу… — Лакшми хотела показать, где именно, но приподнявшаяся рука не выдержала усилия и вяло упала на постель. — Я могу видеть себя. А она может видеть мое тело на кровати.

— Свет ей виден?

— Нет. Свет здесь, со мной. На моем ложе.

Дверь палаты тихо открылась. Уилл повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть невысокую и коренастую фигуру доктора Роберта, который обогнул ширму и оказался в розовом полумраке.

Сузила поднялась и жестом пригласила его занять свой стул рядом с постелью. Доктор Роберт сел, склонился, взялся одной рукой за пальцы жены, а другую положил ей на лоб.