Оно Кинг Стивен

Билл медленно кивнул.

– Да. Я думаю, можно.

– Оно это тоже узнает, – сказал Майк, – и Оно сделает все, что можно, чтобы создать перевес в свою пользу.

– Что мы будем делать, если Оно покажется? – спросил Ричи. – Зажмем носы, закроем глаза, повернемся три раза и прогоним дурные мысли? Бросим волшебную пыль в Его лицо? Споем старые песни Элвиса Пресли? Что?

Майк покачал головой.

– Если бы я мог сказать вам, не было бы никаких проблем, правда? Все, что я знаю – это что есть еще одна сила, по крайней мере была, когда мы были детьми, которая хотела, чтобы мы остались в живых и сделали свое дело. Может быть, она все еще здесь, – Он пожал плечами. Это был усталый жест. – Я думал, двое, может быть, даже трое из нас исчезнут ко времени нашей встречи. Пропадут или умрут. То, что все мы сегодня вернулись, дает мне повод надеяться.

Ричи посмотрел на свои часы.

– Четверть второго. Как летит время, когда весело, правильно, Соломенная Голова?

– Би-би, Ричи, – сказал Бен и с трудом улыбнулся.

– Ты хочешь пойти со мной дддомой, Беверли? – спросил Билл.

– Конечно, – она надевала пальто. Библиотека казалась теперь очень неспокойной, населенной тенями, пугающей. Билл чувствовал, как эти последние два дня догоняют его сразу, наваливаясь сзади. Если бы это была только усталость, это было бы ничего, но это было больше: чувство, что он распадается на части, галлюцинирует, сходит с ума. Ощущение, что за тобой наблюдают. Может быть, я вовсе и не здесь, -думал он. – Может быть, я в лечебнице Оля душевнобольных доктора Сьюарда, с Ренфилдом на пару, – он с мухами, а я с монстрами, оба уверены, что вечеринка продолжается, и разодеты в пух и прах, но не в смокингах, а в смирительных рубашках.

– Как ты, Ричи?

Ричи покачал головой.

– Я разрешу Соломенной Голове и Каспбраку проводить меня домой, – сказал он. – Идет, ребята?

– Конечно, – сказал Бен. Он быстро посмотрел на Беверли, которая стояла рядом с Биллом, и почувствовал боль, которую почти забыл. Новое воспоминание встрепенулось, сжало сердце, но затем уплыло.

– Как ты, Мммайк? – спросил Билл. – Пойдешь с нами? Майк покачал головой.

– Я должен...

Тут тишину прорезал пронзительный крик Беверли. Купольный свод вверху собрал его, и это зазвучало подобно смеху привидений-плакальщиц, летающих и хлопающих крыльями вокруг них.

Билл резко повернулся к ней, Ричи уронил свою куртку, раздался грохот стекла, когда рука Эдди смела пустую бутылку из-под джина на пол.

Беверли отпрянула от них, вытянув руки, с лицом белым, как бумага. Ее глаза, глубоко сидящие в темных глазницах, вылезли из орбит.

– Мои руки! -воскликнула она. – Руки!

– Что... – начал Билл и затем увидел кровь, медленно капающую между его трясущихся пальцев. Он подался вперед и почувствовал болезненное тепло на своих собственных руках. Боль не была острой, она больше напоминала боль, которую чувствуешь в старой заживающей ране.

Старые шрамы на его ладони, шрамы, которые снова появились в Англии, открылись и кровоточили. Он посмотрел по сторонам и увидел, как Эдди Каспбрак тупо уставился на свои собственные руки. Они у него тоже кровоточили. И у Майка. И у Ричи. И у Бена.

– Нам из этого не выбраться, правда? – сказала Беверли. Она заплакала. Этот звук усилился в тихой пустоте библиотеки; само здание, казалось, плачет с ней. Билл подумал, что, если этот звук не прекратится, он сойдет с ума.

– Нас втянули в это, да поможет нам Господь, – она зарыдала еще громче, и тонкая струйка крови потекла из одной ее ноздри. Она вытерла ее тыльной стороной трясущейся руки, и на пол капнуло еще больше крови.

– Бббыстро! – сказал Билл и схватил руку Эдди.

– Что...

– Быстрее!

Он протянул другую руку, и через минуту Беверли взяла ее. Она все еще плакала.

– Да, – сказал Майк. Он выглядел ошарашенным. – Это снова началось, не так ли, Билл? Это все началось снова.

– Дддда, я дддумаю...

Майк взял руку Эдди, а Ричи взял другую руку Беверли. На мгновение Бен только смотрел на них, и затем, как будто во сне, он поднял свои окровавленные руки и встал между Майком и Ричи. Он крепко стиснул их руки. Круг замкнулся.

(О, Чудь, это ритуал Чуди, и Черепаха поможет нам) Билл попытался крикнуть, но никакого звука не вышло. Он видел, как голова Эдди откинулась назад, как напряглись жилы на его шее. Бедра Бев дважды напряженно дернулись, как будто в оргазме, коротком и остром, как щелчок пистолета. Рот Майка странно двигался – это была гримаса и смех одновременно. В тишине библиотеки двери с шумом открывались и закрывались, звук катился как бильярдные шары. В газетном зале в безветренном урагане разлетелись журналы. В комнате Кэрол Даннер библиотечная печатная машинка Ай-би-эм вдруг ожила и напечатала:

Онстучитсякомне

Вящикпо

Чтовыйговорячтовиделпривидение

Снова

Машинку заело. Она зашипела и издала сочную электронную отрыжку, как будто все внутри было переполнено. На втором стеллаже полка с оккультными книгами вдруг опрокинулась, вывалив Эдгара Кейса, Нострадамуса, Чарльза Форта и апокрифы на пол.

Билл почувствовал усиливающееся ощущение силы. Он смутно ощущал эрекцию, волосы на его голове встали дыбом. Чувство силы было просто чудовищным.

Все двери библиотеки с шумом хлопнули в унисон.

Старинные часы за абонементным столом пробили час.

Затем все прошло, как будто кто-то повернул выключатель.

Они опустили руки, ошеломленно глядя друг на друга. Никто ничего не сказал. Когда ощущение силы прошло, Билл почувствовал, как в него вползает чувство обреченности. Он посмотрел на их белые, напряженные лица, а затем на свои руки. Они были запачканы кровью, но раны, которые Стэн У рис сделал куском бутылки в августе 1958-го, опять закрылись, оставив только кривые белые линии наподобие связанной веревки. Он подумал: В последний раз мы семеро были вместе.., когда Стэн сделал эти разрезы в Барренсе. Стэна чет, он мертв. И теперь последний раз мы вшестером вместе. Я таю это, я чувствую это.

Беверли, дрожа, прижалась к нему. Билл обнял ее. Они все посмотрели на него, глазами огромными и яркими в этой сумеречности; стол, длинный стол, за которым они сидели, был завален пустыми бутылками, стаканами, пепельницами – маленький островок света.

– Этого достаточно, – быстро сказал Билл. – Достаточно удовольствия на один вечер. Танцы мы прибережем на другой раз.

– Я помню, – сказала Беверли. Она посмотрела на Билла, глаза у нее были огромными, бледные щеки – сухими.

– Я помню все. Мой отец узнал насчет вас, парни. Бежал за мной. Бауэре, и Крисе, и Хаггинс. Как я бежала. Туннель.., птицы... Оно... Я помню все.

– Да, – сказал Ричи. – Я тоже.

Эдди кивнул.

– Насосная станция...

Билл сказал:

– И как Эдди...

– Пойдемте теперь, – сказал Майк. – Отдохнем. Уже поздно.

– Пошли с нами, Майк, – сказала Беверли.

– Нет. Я должен закрыть все двери. И кое-что записать... Миг нашей встречи, если хотите. Я недолго. Давайте.

Они молча пошли к двери. Билл и Беверли были вместе, Эдди, Ричи и Бен за ними. Когда они вышли на широкие гранитные ступеньки, Билл подумал, как молодо выглядит Беверли, как уязвимо... Появилась зловещая убежденность, что он снова может влюбиться в нее. Он пытался думать об Одре, но Одра казалась далеко. Она спала сейчас в их доме на Флит, когда солнце всходило, и молочница начала свой обход.

Небо Дерри снова затянуло, и низкие облака густыми полосами легли на пустынные улицы. Дальше по улице, в черноте вырисовывался дом культуры Дерри, узкий, высокий, викторианской эпохи. Билл подумал, что всегда, когда ходил в этот дом, он ходил один.

Ему пришлось подавить дикий смешок. Звук их шагов казался очень громким. Рука Беверли коснулась его руки, и Билл с благодарностью мягко сжал ее.

– Это началось до того, как мы приготовились, – сказала она.

– Были ли мы кккогда-нибудь птотовы?

– Ты был готов, Большой Билл.

Прикосновение ее руки было и неожиданным и необходимым. Он задавал себе вопрос, каким было бы прикосновение к ее груди второй раз в жизни, каким оно будет, и догадывался, что до того как окончится эта длинная ночь, он узнает. Он подумал: Я люблю тебя, Беверли... Я люблю тебя. Бен тоже любил тебя... Он любит тебя. Мы любили тебя тогда... Мы любим тебя и теперь. Любим больше, потому что это началось. Теперь нет выхода.

Он оглянулся и увидел библиотеку на расстоянии в полквартала. Ричи и Эдди стояли на верхней ступеньке, Бен – уже внизу, глядя им вслед. Руки его были засунуты в карманы, плечи опущены, и через колеблющуюся линзу низкого тумана казалось, что ему снова одиннадцать лет. Если бы он мог послать Бену мысль, Билл сказал бы ему:

Это не имеет значения, Бен. Любовь – вот что имеет значение, волнение.., когда всегда хочется и никогда не время. Может быть, все это мы берем с собой, когда выходим из голубого и входим вчерное. Холодный уют, может быть, но это лучше, чем совсем никакого уюта.

– Мой отец знал, – вдруг сказала Беверли. – Однажды я пришла домой из Барренса и он как раз узнал. Я когда-нибудь говорила тебе, что он обычно говорил мне, когда впадал в безумие?

– Что?

– "Я беспокоюсь о тебе, Бевви", – вот что он обычно говорил. – "Я очень беспокоюсь".

Она засмеялась, и в то же время ее пробрала дрожь.

– Я думаю, он хотел сделать мне больно, Билл. Я имею в виду.., он делал мне больно раньше, но вот последний раз было по-другому. Он был.., ну, во многом он был странным. Я любила его. Я любила его очень, но...

Она посмотрела на него, возможно, ожидая, что он скажет это за нее. Он не говорил, рано или поздно она должна была сказать это сама. Ложь и самообман стали балластом, который они не могли вынести.

– Я тоже ненавидела его, – сказала она, и ее рука на мгновение сжала руку Билла. – Я никогда раньше никому в жизни этого не говорила. Я думала, Господь поразит меня, если я когда-нибудь скажу это вслух.

– Тогда скажи это.

– Нет.

– Давай. Это причинит боль, но, может быть, лучше вскрыть старый гнойник. Скажи.

– Я ненавидела своего отца, – сказала она и беспомощно зарыдала. – Я ненавидела его, я боялась его, я ненавидела его, я так и не была для него достаточно хорошей девочкой, и я ненавидела его, да, ненавидела, но я и любила его.

Он остановился и прижал ее к себе. Ее руки судорожно обвились вокруг него. Ее слезы намочили ему щеку. Он чувствовал ее тело, зрелое и упругое. Он чуть-чуть отодвинулся от нее, не желая, чтобы она почувствовала его эрекцию.., но она снова прижалась.

– Мы провели там все утро, – сказала она, – играя в салки или что-то в этом роде. Что-то невинное. Мы даже не говорили о Нем в тот день, во всяком случае, не тогда.., хотя обычно мы говорили о Нем каждый день. Помнишь?

– Да, – сказал он. – Я помню.

– Небо было в тучах.., жарко. Утром мы много играли. Я пришла домой около одиннадцати тридцати. Я думала съесть бутерброд и миску супа после того, как приму душ. И потом вернуться и снова играть. Родители должны были быть на работе. Но он был там. Он был дома. Он

2

Лоуэр-Мейн-стрит, 11.30

швырнул ее в комнату, не успела она даже войти в дверь. Она испуганно вскрикнула и затем осеклась, так как ударилась о стену с такой силой, что онемело плечо. Она свалилась на их прогибающийся диван, дико озираясь вокруг. Дверь в переднюю с шумом захлопнулась.

Позади нее стоял отец.

– Я беспокоюсь о тебе, Бевви, – сказал он. – Иногда я оченьбеспокоюсь. Ты это знаешь. Это я тебе говорю, верно? Будь уверена.

– Папа, что...

Он медленно шел к ней через гостиную, лицо у него было задумчивое, печальное, словно неживое. Она не хотела видеть его, но оно было там, как незрячий, слепой блеск грязи на тихой воде. Он задумчиво тер костяшки пальцев правой руки. На нем была его военная форма, и когда она посмотрела вниз, она увидела, что его тупоносые ботинки оставляют следы на мамином ковре. Я должна вытащить пылесос, -подумала она бессвязно. – Пропылесосить. Если он даст мне возможность пропылесосить. Если он...

Это была грязь. Черная грязь. Ее мозг тревожно заносил ее в сторону. Она снова была в Барренсе с Биллом, Ричи, Эдди и другими. Там, в Барренсе, была черная, липкая, вязкая грязь, как на папиных ботинках, там, в болотистом месте, где штуковина, которую Ричи называл бамбуком, стояла скелетообразной белой рощицей. Когда дул ветер, стебли глухо ударялись друг о друга, производя звук, похожий на шаманские барабаны, но разве ее отец был там, в Барренсе? Разве отец...

ШЛЕП!

Его рука широко размахнулась и ударила ее по лицу. Ее голова с глухим стуком ударилась о стену. Он заложил большие пальцы за ремень и смотрел на нее с выражением мертвого отвлеченного любопытства. Она почувствовала, как теплая струйка крови потекла из левого уголка ее нижней губы.

– Я увидел, что ты становишься взрослой, – сказал он, и она подумала, что он еще что-то скажет, но на этот раз это оказалось все.

– Папа, о чем ты говоришь? – спросила она тихим дрожащим голосом.

– Если ты соврешь мне, я тебя изобью до смерти, Бевви, – сказал он, и она с ужасом заметила, что он не смотрит на нее, он смотрел на картину «Конюх и Иво» над ее головой на стене над диваном. Сознание опять отвлекло ее куда-то в сторону, и теперь ей было четыре года, она сидела в ванночке со своей голубой пластмассовой лодочкой и мылом «Попи», ее отец, такой большой и такой любимый, стоял около нее на коленях, одетый в серые саржевые брюки и полосатую футболку, с мочалкой в одной руке и стаканом апельсиновой содовой в другой, намыливая ее спину и приговаривая: «Дай мне посмотреть на эти ушки, Бевви, твоей мамочке нужна картошечка на ужин». И она могла слышать, как ее маленькое "я" хохочет, глядя на его слегка сероватое лицо, которое, как она тогда думала, должно быть вечным.

– Я не буду врать, папа, – сказала она, – что случилось? Он заколыхался у нее перед глазами, так как подошли слезы.

– Ты была там, в Барренсе, с шайкой парней?

Ее сердце забилось, глаза снова опустились на запачканные грязью ботинки. Той черной, цепкой грязью. Если в нее глубоко вступить, она засосет ботинок.., и Ричи, и Билл считали, что, если так идти, то болото засосет.

– Я играла там в кувыр...

Шлеп! -рука, покрытая твердыми мозолями, снова размахнулась. Она закричала от испуга, обиды и боли. Ее пугал этот взгляд, он никогда так на нее не смотрел. Что-то с ним случилось. Он становился страшным... Что, если он замыслил убить ее? Что, если...

(о, Беверли, остановись, он твой ОТЕЦ, и ОТЦЫ не убивают ДОЧЕРЕЙ) ...он потерял контроль над собой, а? Что, если...

– Что ты позволила им сделать с тобой?

– Сделать? Что... – она не имела представления, что он имел в виду.

– Снимай штаны.

Ее недоумение возросло. То, что он говорил, казалось, не вязалось одно с другим.

– Что? Почему!?

Его рука поднялась – она отклонилась назад.

– Сними их, Бевви. Я хочу посмотреть, невинна ли ты. Теперь был новый образ, безумнее, чем предыдущие: она видела, как она стягивает джинсы, и одна нога высвобождается из них. Отец с ремнем гонял ее по комнате, когда она пыталась прыгать от него на одной ноге, и кричал: Я знал, что ты невинна! Я знал это!

– Папа, я не знаю, что...

Его рука опустилась, теперь не ударяя, а сжимая, стискивая. Она со страшной силой сдавила ее плечо. Бев закричала. Он ее дернул, и в первый раз посмотрел прямо в ее глаза. Она снова закричала – от того, что она увидела там. Там не было.., ничего. Ее отца не было. И Беверли вдруг поняла, что она одна в квартире с Ним, одна с Ним в это сонное августовское утро. Здесь не было того густого, насыщенного ощущения силы и неприкрытого зла, которое она чувствовала в доме на Нейболт-стрит полторы недели тому назад, – Оно было как будто растворено основательным человекообразном отца, – но Оно было здесь, действуя через него.

Он швырнул ее в сторону. Она ударилась о кофейный столик, споткнулась и с криком растянулась на полу. Вот как это происходит, -подумала она. – Я расскажу Биллу, он поймет. Оно в Дерри везде. Оно просто... Оно просто заполняет все пустоты, вот и все.

Она перевернулась. К ней подходил отец.

– Я знаю, что ты была там, – сказал он. – Мне сказали. Я не поверил этому. Я не верил, что моя Бевви болтается с шайкой парней. Затем, этим утром я увидел тебя сам. Моя Бевви в компании парней. Еще нет двенадцати – и болтаться с компанией парней! – Эта последняя мысль, по-видимому, повергла его в новый приступ ярости, она прошла током по его костлявому телу. Нет даже двенадцати! -крикнул он и ударил ее в бедро, что заставило ее закричать. Его челюсти сжались от этого факта или идеи, или чем это могло еще быть для него, как челюсти собаки, голодной собаки, увидевшей кусок мяса. Нет даже двенадцати! Нет даже двенадцати! Нет даже ДВЕНАДЦАТИ!

Он ударил ее. Беверли отползла. Так она добралась до кухонного пространства в квартире. Его ботинок задел ящик под плитой, заставив звякнуть горшки и кастрюли внутри.

– Не убегай от меня, Бевви, – сказал он. – Ты этого не сделаешь, иначе тебе будет хуже. Поверь мне. Поверь своему отцу. Это серьезно. Болтаться с парнями, позволять им Бог знает что делать с тобой – нет даже двенадцати -это серьезно, видит Бог. Он схватил ее за плечи и поставил на ноги.

– Ты хорошенькая девочка, – сказал он. – Многие рады позабавиться с хорошенькой девочкой. Многие девочки хотят, чтобы с ними позабавились. Ты была их потаскушкой, у этих мальчишек, Бевви?

Наконец, она поняла, что Оно вбило ему в голову.., хотя часть ее понимала, что эта мысль могла быть там почти все время; Оно просто использовало инструменты, которые были в распоряжении, чтобы привести ее в действие.

– Нет, папа. Нет, папа...

– Я видел, как ты куришь! -взревел он. На этот раз он ударил ее ладонью руки, достаточно сильно, чтобы она отошла какими-то пьяными шагами к кухонному столу, где и растянулась, почувствовав мучительную боль в пояснице. Солонка и перечница упали на пол. Перечница разбилась. Черные цветы появились и исчезли у нее перед глазами. Послышались какие-то звуки в глубине. Она увидела его лицо. Что-то в его лице. Он смотрел на ее грудь. Она вдруг осознала, что ее блузка не заправлена и что на ней нет бюстгальтера. Она снова перенеслась мыслью к дому на Нейболт-стрит, когда Билл дал ей свою рубашку. Она чувствовала, что ее груди просвечивали через тонкую хлопчатобумажную материю, но случайные, быстрые взгляды не беспокоили ее, они казались совершенно естественными.

И взгляд Билла казался более чем естественным – он казался глубоким и обещающим поддержку в случае опасности.

Теперь она чувствовала вину, смешанную с ужасом. Разве ее отец был так не прав? Разве у нее не было (ты была их потаскушкой) мыслей? Дурных мыслей? Мыслей о том, о чем он сейчас говорил?

Это не одно и то же! Никто не смотрел так, как (ты была потаскушкой) он смотрит на меня сейчас! Не одно и то же!

Она заправила блузку.

– Бевви?

– Папа, мы просто играем. Это все. Мы играем.., мы.., не делаем ничего.., ничего плохого. Мы...

– Я видел, как ты куришь, – сказал он, подходя к ней. Его глаза пронзили ее грудь и узкие прямые бедра. Вдруг он заговорил нараспев, высоким голосом мальчишки-школьника, который напугал ее даже больше:

– Девочка, которая будет жевать резинку, будет курить! Девочка, которая будет курить, будет пить! Девочка, которая будет пить, все знают, что такая девочка будет делать!

– Я НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЛА! -закричала она ему, когда его руки опустились на ее плечи. Теперь он не хватал и не бил. Его руки были ласковыми. И это-то пугало ее больше всего.

– Беверли, – сказал он с не требующей доказательств сумасшедшей логикой одержимого, – я видел тебя с парнями. Теперь ты должна сказать мне, что делает девочка с мальчиками в той мерзопакости, если не то, что делают на спине?

– Оставь меня в покое! -закричала она ему. Гнев, которого она никогда не подозревала, вырвался из глубины ее. Гнев зажег голубовато-желтое пламя в ее мозгу. Он угрожал ее мыслям. Все время отец пугал ее, все время стыдил ее, все время оскорблял ее. – Оставь ты меня в покое!

– Не говори так со своим отцом! – сказал он, вздрогнув.

– Я не делала того, о чем ты говоришь! Никогда не делала!

– Может быть. Может быть, нет. Я хочу проверить и убедиться. Я знаю как. Сними штаны.

– Нет.

Его глаза расширились, показав пожелтевшую роговую оболочку вокруг интенсивно-голубой радужной.

– Что ты сказала?

– Я сказала: нет. Его глаза застыли на ее глазах, и, возможно, он увидел там сверкающий гнев, ярчайший взрыв неповиновения. – Кто сказал тебе?

– Бевви...

– Кто сказал тебе, что мы там играем? Это был незнакомец? Это был человек, одетый в оранжевое и серебристое? На нем были перчатки? Он выглядел как клоун, даже если он и не был клоуном? Как его звали?

– Бевви, ты должна остановиться...

– Нет, ты должен остановиться, – сказала она ему. Он взмахнул рукой, но теперь не раскрыл ее, а сжал в кулак, чтобы разбить что-либо. Беверли нагнулась. Его кулак пронесся над ее головой и врезался в стену. Он взвыл и отступил от нее, поднеся кулак ко рту. Она отбежала от него быстрыми семенящими шажками.

– Ты вернешься сюда!

– Нет, – сказала она. – Ты хочешь ударить меня. Я люблю тебя, папа, но я ненавижу тебя, когда ты такой. Ты не можешь этого больше делать.

(Оно заставляет тебя делать это, но ты не поддавайся) – Я не знаю, о чем ты говоришь, – сказал он, – но лучше подойди сюда. Я не собираюсь еще раз просить тебя.

– Нет, – сказала она, снова заплакав.

– Не заставляй меня идти и сгребать тебя в охапку, Бевви. Ты пожалеешь, если мне придется сделать это. Иди ко мне.

– Скажи мне, кто тебе сказал, – чеканила Беверли, – и я подойду.

Он кинулся к ней с такой кошачьей быстротой, что, хотя она и подозревала такое движение, он ее почти схватил. Она нащупала ручку кухонной двери, распахнула дверь и побежала по коридору к выходу, побежала как в паническом сне, как она бежала от мисс Керш двадцать семь лет спустя. За ней с шумом ломился в дверь Эл Марш, хлопнув ею так, что она затрещала.

– ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ СЮДА ПРЯМО СЕЙЧАС, НЕМЕДЛЕННО! -орал он, дергая дверь и преследуя дочь.

Парадная дверь была на задвижке. Она пришла домой через задний вход. Одной дрожащей рукой она возилась с задвижкой, а другая безуспешно нажимала на ручку двери. Сзади опять слышался вопль ее отца; крик (сними штаны, потаскушка) животного. Она дернула ручку двери, и та, наконец, распахнулась. Она тяжело дышала, спазмы подступали к горлу. Она обернулась и увидела отца прямо позади себя, уже протягивающего к ней руки, с ухмылкой, обнажившей желтые лошадиные зубы во рту.

Беверли бросилась через дверь и почувствовала его пальцы, зацепившие ее блузку, но не успевшие схватить ее. Она пустилась вниз по лестнице, потеряла равновесие и растянулась на бетонной дорожке, содрав кожу на обеих коленках.

– ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ СЮДА ПРЯМО СЕЙЧАС ИЛИ, КЛЯНУСЬ БОГОМ, Я СДЕРУ С ТЕБЯ ШКУРУ!

Она быстро вскочила на ноги.

(сними штаны) Из разбитых коленок сочилась кровь. Она оглянулась, и вот он опять, Эл Марш, страж и хранитель, седой человек, одетый в штаны цвета хаки и такую же рубашку с двумя накладными карманами брелок для ключей за поясом, на цепочке, волосы растрепаны. Но в его глазах не было его – того отца, который мыл ей спинку и тер ее животик, потому что он заботился о ней, очень заботился и беспокоился; того отца, который однажды пытался заплести ей косичку, когда ей было семь лет, у него не получилось, и он вместе с ней хохотал над тем, как смешно она торчала; того отца, который знал, как делать напиток из яиц с сахаром и с корицей в воскресенье, и напиток этот был вкуснее, чем все то, что можно было купить за четверть доллара в кафе-мороженом Дерри. В его глазах не было отца, мужской руки в ее жизни, мужского начала без всякой сексуальной примеси. Ничего этого не было теперь в его глазах. Она видела там тупого убийцу. Она видела там Его.

И она бежала. Она бежала от Него.

Мистер Паскаль посмотрел, вздрогнув, с того места, где он поливал свой газон и слушал игру «Ред Секс» по портативному радио, лежавшему на поручне при входе. Детишки Циммермана стояли спиной к старому бомбардировщику «Гудзон», который они купили за двадцать пять долларов и мыли почти каждый день. Один из них держал шланг, другой – ведро мыльной пены. У обоих сосредоточенно отвисли челюсти. Миссис Дентон выглянула из своей квартиры на втором этаже, платье одной из шести дочерей было у нее на коленях, корзиночка портнихи у ее ног, во рту булавки Маленький Ларе Терамениус быстро оттянул свою тележку с тротуара и стоял на пустом газоне Бакки Паскаля. Он заревел, когда Бевви, которая утром спокойно показывала ему, как завязывать сандалики, чтобы они не развязывались, пулей пронеслась мимо него с криком, с широко открытыми глазами. Через минуту пробежал ее отец, страшно крича на нее, и Ларе, которому тогда было три года и который через двенадцать лет погиб в аварии на мотоцикле, увидел в лице мистера Марша что-то страшное и нечеловеческое. У мальчика после этого были кошмары на протяжении трех недель. В них он видел, как мистер Марш превращается в паука.

Беверли бежала. Она отчетливо сознавала, что она бежит во имя спасения своей жизни. Если ее отец поймает ее сейчас, не имеет значения, что они на улице. Временами люди в Дерри впадали в безумие; ей не нужно было читать газеты или знать исторические хроники Дерри, чтобы понять это. Если он поймает ее, он ее задушит, или изобьет, или убьет. И когда все кончится, кто-то придет и заберет его, и он будет сидеть в камере так же, как отчим Эдди Коркорана сидел в камере, потрясенный и невменяемый.

Она бежала к центру города, встречая все больше и больше людей на своем пути. Они внимательно смотрели – сначала на нее, затем на бегущего по пятам отца, и они смотрели с изумлением, некоторые из них совершенно обескураженные. Но то, что было на их лицах, быстро проходило. Они смотрели и затем продолжали идти по своим делам. Воздух, проходивший через ее легкие, становился теперь тяжелее.

Она пересекла Канал, ноги стучали по цементу, в то время как машины громыхали по тяжелым деревянным торцам моста справа от нее. Слева она могла видеть каменное полукружие, где Канал уходил под город.

Она быстро перебежала Мейн-стрит, не замечая гудков машин и скрежета тормозов. Она бежала прямо, потому что Барренс лежал в этом направлении. Он был на расстоянии мили, и если она доберется туда, она как-нибудь оторвется от отца на трудном склоне Ап-Майл-Хилл (или на одном из даже более крутых переулков). Это было все, что можно было сделать.

– ВОЗВРАЩАЙСЯ, СУЧКА, ПРЕДУПРЕЖДАЮ ТЕБЯ!Когда она добралась до тротуара на дальнем конце улицы, она еще раз оглянулась назад, копна ее каштановых волос упала ей на плечо, когда она оглядывалась. Отец переходил улицу, так же не обращая внимания на движение, как и она, лицо его блестело от пота и покраснело.

Она юркнула в проход, который шел позади складов. Это был тыл зданий, которые окаймляли Ап-Майл-Хилл: «Стар Биф», «Армор Митпакинг», склад Хемпфила, «Игл Биф энд Кошер Мит». Проход был узкий, мощеный булыжником, и еще больше сужался из-за мусорных баков и ведер, расставленных повсюду. Скользкий булыжник покрывали Бог знает какие отбросы и грязь. Там царила смесь запахов, иногда слабых, иногда резких, иногда просто ужасающих.., но все говорило о мясе и бойне. Тучами летали мухи. Внутри некоторых зданий она могла слышать чудовищный визг пил, распиливающих кости. Ее ноги спотыкались и скользили по булыжнику. Бедром она ударилась об оцинкованный мусорный бачок, и свертки с требухой, завернутые в газеты, рассыпались, как огромные мясные цветы в джунглях.

– ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, НАЗАД, БЕВВИ! СЕЙЧАС ЖЕ! НЕ ДЕЛАЙ ХУЖЕ, ЧЕМ УЖЕ ЕСТЬ, ДЕВЧОНКА!

Двое мужчин отдыхали в загроможденном проходе Кичнеровского паковочного цеха, прожевывая толстые бутерброды, с ведрами для мусора под рукой.

– Ты в плохом месте, девочка, – сказал один из них мягко. – Похоже, ты со своим папашей залетишь.., в дровяной сарай. Другой засмеялся.

Он догонял. Она могла слышать его громовые шаги и тяжелое дыхание прямо позади себя; взглянув направо, она могла увидеть черное крыло его тени, летящей по высокому дощатому забору.

Затем отец удивленно и злобно вскрикнул, так как, поскользнувшись, он грохнулся на булыжник. Он на минуту отстал, больше не выкрикивая слов, а только выплескивая свою бессвязную ярость, в то время как мужчины в проходе смеялись и хлопали друг друга по спине.

Проход повернул влево.., и она оказалась в тупике, рот ее отчаянно раскрылся...

Городской мусоровоз плотно закупорил проход. Ни с одной стороны не было даже девятидюймового просвета. Двигатель машины молчал, и она могла различить разговор в кабине мусоровоза. Был обеденный перерыв. До полудня оставалось не более двух-трех минут.

Беверли снова услышала, как он приближается. Она бросилась вниз и нырнула под мусоровоз, работая локтями и сбитыми коленками. Запах выхлопных газов и дизельного топлива смешался с запахом свежего мяса, и эта смесь вызывала у нее тошноту до головокружения. Но она продолжала протискиваться через грязь, слизь и вонь. Один раз она не смогла сдержать крика, когда ее спина прикоснулась к горячей выхлопной трубе машины.

– Беверли? Ты там? – каждое слово сцеплялось с предыдущим на одном дыхании. Она посмотрела назад и встретилась с его глазами, когда он наклонился и пристально посмотрел под грузовик.

– Оставь меня в покое! – бросила она.

– Сука, -ответил он густым, сдавленным голосом. Он резко наклонился и начал ползти за ней, неуклюже цепляясь за мусоровоз, чтобы подтянуться.

Беверли ухватилась за кабину грузовика, сжала одну из огромных шин – ее пальцы до костяшек впились в резину – и с огромным усилием подтянулась. Копчиком она ударилась о передний буфер машины и снова побежала, направляясь теперь к Ап-Майл-Хилл, блузка и джинсы запачканы, вонь от них до небес. Она оглянулась и увидела, как руки отца в грязных пятнах высовываются из-под кабины мусоровоза, как клешни какого-то воображаемого чудовища, вылезавшие в далеком детстве из-под ее кровати.

Быстро, едва соображая, она устремилась между складом Фельдмана и пристройкой братьев Трэкеров. Эта нора, слишком узкая даже для того, чтобы ее можно было назвать проходом, была заполнена разбитыми рамами, сорняками, подсолнухами и, конечно, еще больше – мусором.

Беверли спряталась за груду рам и припала там к земле. Через несколько минут она увидела, как ее отец топчется у входа в нору.

Беверли встала и заспешила к дальнему концу норы. Там было цепное ограждение. Она обезьянкой забралась наверх и на дальнем конце спустилась вниз. Теперь она находилась на земельном участке Теологической семинарии Дерри. Она побежала к ухоженному газону и к торцу здания. Она слышала, как внутри здания кто-то играл на органе. Звуки тихо и приятно отпечатывались в спокойном воздухе.

Между семинарией и Канзас-стрит стояла высокая изгородь. Она пристально посмотрела через нее и увидела своего отца на дальней стороне улицы, тяжело дышащего, под мышками на рубашке выступили темные пятна пота.

Он смотрел вокруг, руки были опущены по бокам. Его брелок для ключей ярко блестел на солнце.

Беверли смотрела на него, тоже тяжело дыша, сердце, как у крольчонка, быстро билось у самого ее горла. Ей очень хотелось пить, ей был неприятен запах горячего пота, исходивший от нее. Если бы меня изобразили на юмористической картинке, -подумала она отвлеченно, – от меня бы исходили вонючие хвосты.

Отец медленно шел к семинарии.

Беверли задержала дыхание.

Пожалуйста, Господи, я не могу больше бежать. Помоги мне, Господи. Не дай ему найти меня.

Эл Марш медленно подошел к тротуару, прямо к тому месту, где пряталась на дальней стороне изгороди его дочь.

Господи, дорогой, не дай ему унюхать меня!

Он не унюхал – может быть, потому что после того, как сам упал в проходе и ползал на карачках под мусоровозом, Эл вонял так же ужасно, как она. Он продолжал идти. Он вернулся на Ап-Майл-Хилл, и она следила за ним до тех пор, пока он не скрылся из виду.

Беверли медленно собралась. Ее одежда была покрыта отходами, лицо в грязи, там, где она обожглась о выхлопную трубу мусоровоза, болела спина. Эти физические боли бледнели в сравнении с беспорядочным роем ее мыслей – ей казалось, что она уплыла на край света, и ни один из нормальных стереотипов поведения не подходит. Она не могла себе представить, как идти домой, но не могла и представить, как не идти домой: сегодня она открыто не повиновалась отцу, открыто не повиновалась Ему...

Она должна была отбросить эту мысль, потому что она заставляла чувствовать себя слабой и дрожать до боли в желудке. Она любила отца. Разве не было одной из десяти заповедей «Почитай отца и мать твою, и дни твои будут долгими на земле?» Да. Но он не был самим собой. Не был отцом. Он на самом деле был каким-то совершенно другим. Самозванцем. Им...

Вдруг она похолодела, так как страшный вопрос пришел ей в голову: случалось ли это с другими? Это или нечто подобное? Она должна предупредить их. Они потревожили Его, и, вероятно, теперь Оно предпринимает шаги, хочет застраховать Себя от того, чтобы они больше никогда Его не задевали. И на самом деле, куда еще можно было пойти? Они были ее единственными друзьями. Билл. Билл бы знал, что делать. Билл бы сказал ей, что делать, Билл бы дал ей то, что надо.

Она остановилась там, где край семинарии соединялся с тротуаром Канзас-стрит, и пристально посмотрела вокруг изгороди. Отца явно не было. Она повернула направо и пошла вдоль Канзас-стрит к Барренсу. Возможно, никого из них не было там прямо сейчас, они обедали дома. Но они вернутся. Между тем она могла пойти в прохладный штаб и попытаться собраться с мыслями. Она оставит форточку открытой, так что и солнечный свет попадет к ней и, возможно, она даже поспит. Ее усталое тело и перенапряженный мозг схватились за эту мысль. Поспать, да, это пойдет на пользу.

Ее голова поникла, когда она с трудом прошла мимо последних домов, перед тем как земля стала слишком крутой для домов, и окунулась в Барренс – пустошь, где, как ни невероятно это казалось, ее отец прятался и шпионил.

Она не слышала шагов позади себя. Мальчишки изо всех сил старались не шуметь. Их уже опередили один раз. Они не хотели, чтобы это повторилось. Они приближались и приближались к ней, ступая как кошки. Белч и Виктор ухмылялись, но лицо Генри было отсутствующим и серьезным. Волосы его были непричесаны и торчали лохмами. У него был такой же рассеянный, не сфокусированный, взгляд, как у Эла Марша в квартире. Один грязный палец он держал на губах, показывая шшшш, пока они не приблизились на расстояние тридцати футов.

В это лето Генри постоянно точило какое-то умственное расстройство, мост, соединявший его со здравомыслием, все более сужался. В тот день, когда он позволил Патрику Хокстеттеру ласкать себя, этот мост стал туго натянутым канатом. Канат с треском разорвался в это утро. Он вышел во двор в одних только рваных желтеющих трусах и посмотрел в небо. Призрак ночной луны еще мерцал там, и, когда он посмотрел на него, луна вдруг преобразилась в скелетообразное ухмыляющееся лицо. Генри упал на колени перед этим лицом, охваченный ужасом и радостью. От луны исходили голоса-призраки. Голоса менялись, иногда, казалось, сливались друг с другом в мягком бормотании, которое однажды можно было понять.., но он почувствовал истину, которая состояла в том, что во всех этих голосах был один голос, один разум. Голос велел ему подловить Белча и Виктора и прийти на угол Канзас-стрит и Костелло-авеню около полудня. Голос сказал ему, что он узнает, что нужно делать. Можно не сомневаться в том, что там будет та сука. Он ждал, что голос скажет ему, что делать дальше. Ответ пришел, когда расстояние между ними уменьшилось. Голос пришел не от луны, а от решетки на сточной трубе, которую они миновали. Голос был тихим, но четким. Белч и Виктор посмотрели на решетку завороженно, почти гипнотически, потом снова посмотрели на Беверли.

– Убейте ее, -сказал голос из водостока.

Генри Бауэре полез в карман джинсов и вытащил небольшую девятидюймовую штуковину, отделанную по краям как бы слоновой костью. Маленькая хромовая кнопка блестела на одном конце этого сомнительного предмета прикладного искусства. Генри нажал на нее. Шестидюймовое лезвие показалось из щели на конце ручки. Он слегка подкинул его на ладони. Он пошел быстрее. Виктор и Белч, все еще смотря с изумлением, тоже увеличили скорость, чтобы поспеть за ним.

Беверли их не слышала, но что-то заставило ее повернуть голову, и она увидела Генри, который подкрадывался тихо, как индеец. Чувство, заставившее ее повернуть голову, было слишком явным, непосредственным и сильным, чтобы его можно было отрицать. Это было чувство того, что за тобой

3

Общественная библиотека Дерри, 1.55

наблюдают.

Майк Хэнлон отложил ручку в сторону и посмотрел на отбрасывающую тень перевернутую нишу главной комнаты библиотеки. Он увидел островки света, отброшенные висящими лампами, увидел книги, тонущие в дымке, увидел лестницу, протягивающую свои грациозные решетчатые спирали к стеллажам. Все было на месте.

И в то же самое время он не верил, что он здесь один. И что больше никого нет.

После того как остальные ушли, Майк сделал уборку с тщательностью, которая вошла в привычку. Он работал на автопилоте, его разум находился за миллион миль.., и двадцать семь лет. Он вытряхнул пепельницы и выбросил пустые бутылки из-под спиртного (положив на них слой мусора, чтобы Кэрол не была шокирована) в ящик за своим столом. Затем он взял швабру и вымел остатки бутылки из-под джина, которую разбил Эдди.

Когда стол был убран, он прошел в читальный зал периодики и собрал разбросанные журналы. Когда он делал эти простые процедуры, его ум перебирал истории, которые они рассказали, концентрируясь на самом главном из того, что они изложили. Они считали, что помнят все; он полагал, что Билл и Беверли – почти все. Но было больше. Это пришло бы к ним.., если бы Оно дало им время. В 1958-м не было возможности подготовиться. Они говорили до бесконечности и, может быть, в конце концов приблизились... Затем подошло 14 августа, и Генри с дружками просто загнали их в канализационные трубы.