Марк Аврелий Поломошнов Борис
— Знаешь, на твоем месте я бы не особенно рассчитывал на человеколюбие отягощенного властью принцепса. И не потому, что тот жесток или мелочен, или лишен чувства справедливости. Я способен оценить и благородные намерения, которые руководили Бебием в его дерзком покушении на чужую собственность. Будь я частным лицом, я тоже полагал бы, что храбрость и верность в чувствах достойны прощения, но я не частное лицо.
Он сделал паузу и глянул на потемневшее уже небо. Здесь во дворцовом закутке оно было безгласно, почти беззвездно.
— Бебий, к сожалению, не оправдал моих надежд. С тех пор, как он отправился в ссылку, я не получил от него ни единой весточки. А ведь мы условились, что он будет держать связь со мной. Я не виню его, не порицаю, я просто делюсь с тобой соображениями, что бывают моменты, когда любой, самый могущественный человек, вдруг остается как бы без рук, без возможности издали пощупать или попробовать на вкус варево, которое некий, скрывающий в темноте кулинар готовит в своем закутке. Бебий укрылся в ссылке и молчит. Тому могут быть разные причины. Возможно, он таит обиду на меня или скорбит об утерянной любви? Может, у него нет способа снестись со мной, на что я так рассчитывал, отправляя его в Сирию. В любом случае он помалкивает, и я боюсь, что при нынешней, чреватой всякими неясностями неразберихе помилование может стоить ему жизни.
Вновь пауза.
Император продолжил после того, как с удовлетворением отметил, что Клавдия не спешит изобразить из себя всезнайку, не перебивает, не жестикулирует, не вскрикивает: «Ах, какой ужас!» — или, что еще отвратительнее «какой обманщик!». Она просто слушала.
— Боюсь, что мои слова не совсем понятны для тебя, но поверь, так надо.
— Отчего же, государь, — Клавдия позволила себе возразить. — Я угадываю, что Бебий был послан в Сирию с какойто целью и до сих пор от него нет вестей. Он не пишет матери. Не пишет мне, хотя и обещал. Вполне по — дружески, хотя бы пару строк, — поторопилась добавить она.
— Что ж, ты угадала. Все дальнейшее, Клавдия, должно остаться между нами. Я очень беспокоюсь за тебя, потому что согласишься ли выполнить мою просьбу или откажешь, все равно твоя жизнь с этого момента не будет в полной безопасности. Конечно, если ты согласишься, угроза станет острее. Если нет, непосредственной беды не будет, но совсем устранить опасность даже я не в силах. Такова жизнь. Тебе решать.
— Государь предлагает мне отправиться в Сирию и навестить Бебия?
— Да, Клавдия.
— Но это моя самая заветная мечта! Я както обмолвилась об этом, но мама устроила такой скандал.
— К сожалению, и в этом деле я ничем не могу помочь. Опять же ради твоей безопасности. Давай договоримся, ты попросишь поддержки у императрицы. Фаустина придет ко мне, я же отвечу, что мне нет дела до семейных дрязг. Если ты сумеешь добиться согласия матери и своих родственников, мои люди помогут тебе нанять корабль. Однако корабль будет ждать тебя в Фессалонике, а до столицы Македонии тебе придется добираться собственными силами. В Фессалонике тебе помогут доплыть до Селевкии Пиерии. Поплывешь не на какойто торговой галере, а на хорошем быстроходном почтовике, капитан которого негласно служит власти. Маршрут путанный, уследить за тобой будет невозможно. Цели путешествия не скрывай, но и не болтай налево и направо, что жить не можешь без Бебия. Кстати, ты в самом деле не можешь жить без него?
Клавдия опустила голову.
— Я не знаю, мне так казалось. Теперь мне кажется подлостью выйти замуж за другого, пока он в опале, ведь я обещала ждать его. Рано или поздно вы же простите его? Мы встретимся, решим, как быть, тогда сочту себя свободной, — она тоже позволила себе сделать паузу. — Но мне действительно хочется жить с человеком, от которого в радость иметь детей. Не знаю, мне не по сердцу местный обычай выходить замуж за кастратов или за безнадежных стариков лишь только, чтобы они не мешали пускаться во все тяжкие.
Император вздохнул.
— Ты редкое воплощение рассудительности. Можно сказать, сама рассудительность. Слушая тебя, я слышу голос твоего отца. И многих других отцов, чье республиканское время давным — давно миновало. Знаешь, я бы сам с удовольствием отправился в дорогу, но дела не отпускают. В юности меня вдохновляли рассказы Адриана о его путешествиях, и я бредил мечтой пополнить кругозор знакомством с самыми живописными уголками нашего государства.
— Меня не оченьто прельщают живописные уголки варварских стран, но я готова исполнить все, что государь поручит мне.
— Что ж, отправляйся в Антиохию и повидайся с Бебием Лонгом. Еще раз предупреждаю, эта очень опасная поездка. Я бы никогда не обратился к тебе с подобной просьбой, но у меня нет выхода. Боюсь, что любой, даже самый хитроумный посланец, которого я прикажу отправить в Антиохию, будет встречен враждебно.
— А я?
— Ты — другое дело. Ты вопреки моей воле, не испугавшись, отправилась к опальному трибуну. Тебя там не удут опасаться.
— Что же я должна сказать Бебию?
— Скажи… ну, я не знаю, что обычно говорят в таких случаях. Нас с Фаустиной не спрашивали, рады ли мы друг другу? Антонин Пий вызвал нас обоих и заявил, что наше обручение — дело предрешенное. Единственное, что я себе позволил, это взять Фаустину за руку. Она ее не выдернула, и я почувствовал, как отчаянно забилось мое сердце. Вот и вся любовь. Бебий показался мне дельным, храбрым парнем. Я решил, ему можно довериться. Возможно, я ошибаюсь, так что ты не торопись с признанием, что это я просил тебя повидаться с ним. Сначала внимательно присмотрись к нему.
— Я все исполню в точности, — девушка была полна энтузиазма.
— Учти, мне нужны факты, а не домыслы. Я оплачу расходы, но по возвращению. И негласно. Как там Виргула?
— Я недавно навестила ее. Ребенок такой хорошенький. Жаль, что Марция не вспоминает о нем.
— Это лучше, чем терзать себя. Скажи Бебию, что я прощу его, как только он женится. Я заготовлю соответствующую бумагу. После бракосочетания он будет вправе вернуться в Рим.
Когда Феодот, перепоручив доверенным людям с теми же предосторожностями доставить Клавдию домой, вернулся в садик, император подозвал его и напомнил.
— Не забудь подобрать ей надежных спутников. Боюсь, что в Антиохии знакомство с императорской семьей будет мало что значить.
Феодот пожал плечами.
— Я полагаю, что лучше Сегестия человека нам не найти. Сколько он милостей от вас видал, пора и послужить.
Марк пожал плечами.
— Я полагаю, что присутствие Сегестия сразу скомпрометирует девушку. Всетаки он вхож в число моих телохранителей, я вывел его в центурионы.
— Какая в том беда! — пожал плечами Феодот. — Смените милость на гнев. Сегестий! — позвал он преторианца.
Тот сразу вышел изза колонны.
— Вот хотя бы за то, что подслушивает, — добавил спальник. — Если серьезно, господин, я не вижу причин для беспокойства. Я так полагаю, государь, если в Риме говорят, что дочь консуляра, бывшего наместника Африки свихнулась на почве любовной страсти, нам тем более нельзя делать вид, что мы не в курсе. С другой стороны, ваша супруга не дает вам покоя насчет Бебия и Эмилия Лета, а Сегестий в этом деле увязнул по уши, чего вы ему никак не можете простить. Там, в Сирии, его сочтут за человека императрицы, а это далеко не то, что доверенное лицо Марка. В чем, собственно дело! Мать Клавдии обратилась к принцепсу с просьбой выделить охрану для дочери. Вы не чужие, знакомы с детства, она жена твоего друга детства. Странно, если бы Клавдию сопровождали в пути незнакомые или неумелые в охранной работе люди. Сегестий — бывший гладиатор, за деньги он кого хошь возьмется охранять. Нрава буйного, философией не интересуется, падок на суеверия, участвовал в разбойном нападении на дом вашего зятя. Выходит, тот еще субчик! Ни в каких тайных делах замешан не был. Перед отправлением придется его наказать за то, что явился на службу пьяный.
Он повернулся к центуриону, уже совсем вышедшему изза колонны и с нараставшим недоумением на лице слушавшего Феодота.
— Сегестий, — спросил раб. — Ты, небось, не прочь накачаться фалернским за императорский счет? За это, господин, ты и отлучишь его от дворца на полгода. Переведешь в городские когорты, а он попросит отпуск, чтобы деньжонок заработать. Ты согласишься, ведь ты у нас добренький. Помнится, когда я был мальчонкой, один из учеников Эпиктета рассказывал, что во времена Нерона нашелся смельчак из преторианцев, который, залив глаза, явился на службу. Говорят, он побился об заклад, что останется жив, ведь ублюдок и за менее серьезные нарушения предавал казни граждан. Например, какойто несчастный зритель не удержался и громко чихнул во время декламации этого шута. Ему отрезали голову. Главное, знать секрет.
Сегестий подошел ближе. Император тоже повернулся в сторону раба.
— И какой же секрет? — спросил центурион.
— Хитрый какой! — усмехнулся Феодот. — Такое знание дорогого стоит. У тебя, варвар, денег не хватит.
— Ладно, умник, — огрызнулся Сегестий. — Говори, а то не посмотрю, что в спальниках у императора числишься. Проткну брюхо, будешь с дыркой ходить.
Они долго переругивались между собой, пока Марк не потребовал выдать секрет.
— Случилось некоему Лапедану, — начал Феодот, — явиться на службу пьяным. Нерон очень скоро унюхал, от какого из часовых несет вином. Он по этой части был большой дока. Тиран приказал тут же отрубить ему голову. Лапедан начал молить о пощаде и заявил, что напился с горя, ибо тренировался весь день, но так и не смог воспроизвести мелодию, которая потрясла его, простого солдата, до глубины души. Нерон заинтересовался, что за мелодия? Эту песню, признался солдат, вы исполняете, когда славите Аполлона. Гимн такой трогательный, а уж слова, не знаю, правда, кто их сочинил, просто за душу берут. Слез не сдержать! И Лапедан бурно разрыдался. Затем, собравшись с духом, как умел, воспроизвел «Тебе пою, о, Аполлон». Этот гимн написал и исполнил в Греции сам Нерон. Тиран растрогался, заявил, что признание простого солдата ему дороже, чем все славословия так называемых знатоков. В тот день Лапедан вышел из дворца трибуном преторианской гвардии.
Сегестий некоторое время усиленно размышлял, потом признался.
— Но, Феодот, насколько мне известно, наш повелитель не сочиняет гимнов. Что же мне спеть, чтобы выйти из дворца трибуном гвардии?
Феодот вполне серьезно упрекнул Сегестия.
— Варвар ты и есть варвар. Стоишь на страже и не замечаешь, чем по ночам занимается господин. Он песенки сочиняет. Если ты обещаешь одарить меня дорогим подарком, я выдам тебе тайну ночных бдений государя. Глядишь, сразу выбьешься в полководцы.
— Подсоби, Феодот. Мне семью кормить надо.
— Хорошо. Слова такие: «По улице гуляла прекрасная Котех. И стлу раскрывала для этих и для тех». Музыку сам подбери, чтобы позабористей.
Марк не удержался и захохотал. Заулыбался и Феодот. Обратившись к господину, он заявил.
— Можно его посылать. Он ничего не скажет, а в случае чего споет про прекрасную Котех.
Глава 5
Клавдия прибыла в Сирию в начале весны (175 г.), в самое лучшее время года. Антиохия и вся северная часть Сирии славилась вёснами. Это была райская пора. Прекратились зимние дожди, до летнего зноя еще было далеко. Все вокруг благоухало, особенно склоны гор Антиливана, на одном из которых раскинулась столица провинции.
Город поразил Клавдию многолюдьем и нарядами жителей, которые, даже подчиняясь римскому владычеству, оставались греками, сирийцами, арабами, евреями, финикийцами, армянами. Толпа была подчеркнуто многоязычна. Разговоры, реплики, окрики, ругань свободно перетекали с родных наречий на объединявший местных обитателей греческий. Открыто выпячивались национальные одежды, щедро приправленные многочисленными украшениями, золотым шитьем и драгоценными камнями. Всего этого было вдосталь на улицах
Девушка привыкла, что стекавшиеся в Вечный город со всех концов империи инородцы вмиг наряжались в обличье исконных римлян. Стоило им глотнуть италийского воздуха, пристроиться в какомнибудь тесном уголке, обзавестись источником дохода, каким бы малым он не был, как они тут же начинали судачить обо всем с неповторимой римской невозмутимостью. На форумах, в базиликах, на рынках слышалась исключительно латинская речь, нередко пересыпанная иноземным акцентом, до того чудовищным, что понять такого новоявленного италийца было очень непросто. Земляков держались тайно, на виду всегда представлялись чрезвычайными патриотами Рима. Очень скоро чужаки прилипали к тому или иному богатому или могущественному покровителю, примыкали к той или иной партии болельщиков на скачках (обычно к той, которую предпочитал патрон), выбирали кумира среди гладиаторов (опять же не без оглядки на благодетеля). Обзаводились друзьями, вступали в похоронную коллегию, прорывались, наконц, в какуюнибудь трибу, тем самым обеспечивая себе плебейское достоинство, после чего могли считать себя полноправными римлянами.
В Антиохии же — как, впрочем, и во всей Азии — римлян откровенно недолюбливали. В глаза льстили, а за глаза насмехались. Упрекали в спесивости, надменности, пренебрежительности, наглости — в чем только сирийцы не обвиняли приезжавших из Италии туристов, а их на востоке империи бродили несметные тлпы. В ту пору здесь было на что посмотреть. Высадившись в Кизике, Клавдия не смогла удержаться, чтобы не посетить древнюю Трою, заново отстроенную Октавианом Августом в Мизии* (сноска: Область на северо — востоке полуострова Малая Азия) на Илионском холме. Местные гиды, не стесняясь, показывали многочисленным посетителям места, где стояли шатры Агамемнона, Ахилла и Одиссея и где ахейцы соорудили троянского коня. Демонстрировали пещеру, возле которой Парис рассудил Афродиту, Геру и Афину. Экскурсанты только рты от удивления раскрывали.
Там же, в Кизике, располагался храм Персефоны, отстроенный Адрианом, чьи колонны имели более полутора человеческих роста в диаметре (2,5 м). В высоту они возносились более чем на тридцать человеческих ростов (40 м), причем, каждая колонна была вырублена из цельного каменного блока. Также замечательны были храмы Артемиды в Магнессии и Эфессе, алтарь в Пергаме, мавзолей в Галикарнасе и, конечно, впечатляющее святилище Юпитера Гелиополитанского неподалеку от Евфрата, возведенное на месте древнего финикийского храма Ваала. Перед входом возвышались две гигантские, (до 70 м) колонны в виде мужских фаллосов. Платформа, на которой высилось само здание и колоннада, была сооружена из огромных базальтовых монолитов, вырубленных в каменоломнях, расположенных в миле от Гелиополя. Одного камня хватило бы, чтобы построить удобный дом (его размеры составляли 25, 5 метров в длину, 5,5 м в ширину и 4,5 м в высоту). Пятьдесят одна каменная ступень (шириной 60 м) вела к пропилеям, завершающим коринфский портик.
Образованные римляне толпами стекались в Сирию, в Малую Азию, как, впрочем, в Грецию и Египет. Они глазели на местные чудеса, например на египетские пирамиды, выцарапывали свои имена на исторических памятниках, искали целебные источники, уголки с оздоравливающим климатом, на бегу просматривали художественные коллекции, выставленные в храмах, брали уроки у знаменитых философов, риторов или врачей.
Антиохия в этом ряду занимала далеко не последнее место. Город был знаменит на всю ойкумену гробницей Германика, центральным проспектом, выводящим прямо к гробнице, уличным освещением, дворцами, злачными местами, но более всего пригородным парком, укрывавшим в тени гигантских, многолетних, почитаемых паломниками кипарисов святилище Аполлона.
Прежде всего, столица Сирии сразила Клавдию Максиму бурными всплесками любви к Авидию Кассию. Может, популярность Авидия объяснялась тем, что он являлся местным уроженцем или восхищение вызывала его кампания в Египте, где он поразительно быстро усмирил восставших пастухов, в любом случае в ту весну в азиатских провинциях наместник был чрезвычайно моден. Ликование и восторг прорывались по всякому поводу и без повода. Стоило нескольким легионерам, не говоря уже о трибунах и более высоких должностных лицах, появиться на улицах, как вокруг них мгновенно собиралась толпа, выкрикивающая здравицы в честь героя Парфянской и Сарматской войн, непобедимейшего и достойнейшего, мудрейшего и храбрейшего. Это всеобщее помешательство изумило Клавдию, привыкшей к деловитому, чуждому всякой экзальтации (исключая дни скачек и гладиаторских игр) стилю римской жизни.
С первых часов, после высадки в порту Селевкии Пиерии и до самого прибытия в Антиохию, она ощущала себя словно бы на чужой земле — это было необычное, незнакомое для полноправной, принадлежавшей к знатному семейству римлянки, ощущение. Она выросла в Африке, созрела в столице империи и была уверена в превосходстве урожденного, пусть самого ничтожного италийца над любым, даже самым высокопоставленным или знатным провинциалом.
Ей было дико видеть, как малолетняя ребятня, не опасаясь охраны, бесцеремонно заглядывала в паланкин и нагло требовала деньги. Мускулистые, обнаженные до пояса юнцы при виде наряженной в белоснежную столу римлянки громко гоготали и беззастенчиво кричали ей вслед самый сальные непристойности. На главном, украшенном крытой колоннадой проспекте, полнокровные и упитанные мужчины прикладывали сложенные в горсть пальцы к губам и с томным выражением на лицах целовали их. При этом они позволяли себе еще сладострастно причмокивать!
Клавдия никогда не считала себя уродиной. В Риме у нее хватало поклонников, к тому же нравы в столице трудно было назвать целомудренными, но чтобы при виде женщины до такой степени впадать в раж, восхищаться ею и тут же, вслух, без всякого предисловия предлагать заняться любовью в самых незамысловатых и гнусных позах, изображать их в движении, безумно хохотать при этом, — с таким безобразием ей еще не приходилось встречаться.
Подобное поведение привело в шок даже простоватого, одетого в дорожный костюм Сегестия, а также троих его ребят, приданных Клавдии в телохранители. Еще в Селевкии, в порту, наблюдая все эти непристойности, Сегестий попытался было направить своего жеребца на толпу юнцов, предлагавших Клавдии непристойности, однако девушка успела удержать центуриона. На всем пути ей приходилось сохранять невозмутимость. Так с каменным лицом она добрались до виллы, расположенной в предместье Антиохии на берегу полноводного и живописного Оронта.
Эту усадьбу давным — давно купил ее отец, наместник Африки Секунд Максим в преддверии своего назначения в Сирию. Максим успел совершить сделку, да, видно, боги рассудили иначе — он скончался через несколько дней после того, как его прокуратор привез в Рим подписанную купчую. С тех пор прошло десять лет, и за все это время никто из владельцев поместья не посещал так далеко расположенное имущество. Разве что прокуратор раз в два года посылал сюда доверенного агента, который проверял счета, утверждал смету расходов и следил за ремонтом дома. Года три назад виллу и поместье сдали внаем местному семейству, с которым Максимы находились в отношениях гостеприимства.
Встретили Клавдию, ощущавшую тревожный холодок в груди, на редкость радушно. Проживавшая на вилле семья пожилых выходцев из Флоренции отвела девушке лучшие комнаты, удобно разместила Сегестия и его людей, пристроила рабов.
Клавдия сразу повела себя как хозяйка дома. Первым делом девушка, после знакомства с местными нравами ожидавшая чего угодно, позаботилась об организации охраны поместья, проверила заборы и решетки на окнах, чем вызвала откровенное изумление у арендующих виллу, загорелых до черноты, старика и старухи. Неловкость снял Сегестий, объявивший в присутствии жильцов, что в этом доме бояться нечего. Здесь все утроено надежно, так что никто из многочисленных развратников, встреченных на улице, не сможет ее украсть.
Старик развеселился, всплеснул руками, едва удержался от хохота. Старушка, попытавшаяся приструнить мужа, тоже заулыбалась. Объяснила девице, что не стоит придавать значения уличным мужским шалостям. Конечно, нравы здесь далеки от требований римской старины, однако насчет спокойствия и дисциплины Клава может не беспокоиться — Авидий навел в Сирии железный порядок. Закон здесь властвует безоговорочно и повсеместно, скоро то же случится и во всей империи. Клавдия напомнила старикам, что при живом императоре странно слышать подобного рода похвалы в адрес его наместников. На что старушка возразила, что если уж кому и властвовать на этой части света, то лучше Авидия правителя не найти — и поджала губы. Потом добавила, что не их дело рассуждать о высокой политике, но, говорят, дни «философа» сочтены.
Суждение, мало того, что дикое, поразило девушку, с необыкновенной ответственностью относящуюся к возложенной на нее миссии, нелепостью слуха о слабом здоровье императора. Конечно, Марк не Траян. Тот обладал огромной физической силой и невероятной выносливостью, спал на снегу, любил купаться и грест в неспокойном море, однако под приглядом умелых врачей Марк Антонин вполне стойко переносил все трудности северных походов.
На следующий день старик отправился в канцелярию наместника, чтобы справиться о месте пребывания Бебия Лонга. В полдень на виллу Макисмов прибыл гонец и передал приглашение Клавдии Секунде Максиме, дочери консуляра Клавдия Максима, посетить наместника в его загородной резиденции. В конце была сделана приписка, что императорский легат и правитель Азии ждет ее завтра в полдень.
Клавдия посоветовалась с Сегестием. Тот пожал плечами и заметил, что, возможно, при личной встрече легче будет уладить вопрос о встрече с Бебием Лонгом, ведь, как заявил старик, парня, оказывается, спустя месяц после ссылки в Антиохию загнали кудато на границу с Парфией, где он безвылазно сидит уже второй год. Там под его начало передали алу армянских конников, гордо именовавших себя «славные герои». Сегестий, услышав эту новость, коротко прокомментировал такое звучное наименование — «должно быть, сущие разбойники». Потом наедине центурион поделился с Клавдией, что подобное назначение многое объясняет в молчании парня. Уж не сломался ли он в глуши? Так что при встрече ты его особенно не допекай.
Сам же ближе к ночи отправился в город. Явился под утро. При встрече был мрачен, неразговорчив. Сообщил только, что в городе творится чтото непонятное — на улицах выставлены армейские караулы, в толпе в открытую поговаривают, что Марк при смерти и со дня на день надо ждать официального оповещения.
В полдень к точно назначенному сроку на виллу прибыл нарядный паланкин, который тащили четверо громадных, черных и губастых рабов — носильщиков. Сопровождали носилки два конных стража из личной охраны Авидия — оба в нарядных парадных доспехах. Сегестий тоже отправился вместе с девушкой. Своих людей он оставил дома. Сразу после убытия Клавдии те ушли в город и там растворились на улицах.
На этот раз мужское поголовье вело себя куда более сдержано, чем в первый раз. Мужчины собирались группами, шушукались. К тому же два гвардейца в крашеных в алый цвет, полотняных панцирях, в шлемах с гребнями из выбеленного конского волоса, со щитами, на которых были нанесены крылья и змеи — отличительные знаки сирийских легионов, внушали толпе неизбежное почтение. Клавдию удивило, что при виде возглавлявших процессию гвардейцев, толпа вовсе не спешила выкрикивать приветствия в адрес Авидия. Возле рынка ктото гаркнул: «Слава непобедимому!» — однако прохожие, увлеченные обсуждением какихто известий, не поддержали его. Горожанам было явно не до приветствий.
Вилла Авидия Кассия находилась на другом берегу Оронта, в сосновой роще. Там струился живописный ручей и приятным для глаз, ступенчатым водопадом спадал в реку. Возле входного портика носильщики остановились. Клавдия вышла из паланкина и в сопровождении Сегестия вошла в вестибюль. Секретарь наместника проводил гостью в атриум. Там ее ждал Авидий Кассий. Он пригласил гостью в свой кабинет. Сегестия увели в сторону хозяйственных построек.
Клавдия сразу отметила мужественную красоту наместника. Было ему лет пятьдесят, рост высокий. Черная бородка аккуратно подбита сединой, волосы густые, расчесаны на пробор, сдвинутый к левому виску. Нос крупный, литой — верная примета римского происхождения и принадлежности к роду Кассиев. К сожалению, Авидий слегка поддался тучности.
Он взял девушку за руку и проводил к креслу.
— Жаль, Клавдия, что ты не сообщила заранее о своем приезде. Поверь, я сумел бы найти тебе более удобное местопребывание, приставил бы свиту.
Гостья удивленно глянула на него. Авидий подмигнул.
— Желаешь спросить, по какой причине такие милости? Ты совсем не помнишь меня?
Клавдия с некоторой даже робостью отрицательно покачала головой.
— Нет.
— Это понятно. Тебе в ту пору было года три — четыре. Мы с твоим отцом были добрыми товарищами. Помнится, Максим тоже должен был участвовать в Парфянской войне, однако Марк отослал его в Африку.
Вошел раб с подносом, наместник предложил гостье напитки. Та неуверенно отказалась. Авидий с некоторым недоумение посмотрел на нее.
— В чем дело, Клавдия? Ты ведешь себя, словно попала в плен к врагу. Если тебя чтото тревожит, выкладывай, не стесняйся. Если ты прибыла в мои угодья по какомуто делу, я готов помочь.
Клавдия неожиданно для самой себя выпалила.
— Я приехала в Антиохию, чтобы повидаться с Бебием Корнелием Лонгом. У меня на руках его прощение и приказ возвратиться в Рим.
— Замечательно! — развел руками наместник. — Рад за Бебия. В строю он показал себя очень неплохо. Скажу откровенно, сначала парень мне не понравился, я вообще не люблю любимчиков и выскочек, особенно тех, кто, являясь из Рима, считает себя пупом земли и начинает учить нас, провинциалов, что есть право и что лево, как ступать по земле, какие одежды носить. Поверь, у нас есть собственное мнение по каждому из этих вопросов. Коечто мы разумеем и в науке управления. Если бы император, например, доверил мне расследовать дело о похищении рабыни Уммидия Квадрата, я бы не спустил молокососам. Головы этого выскочки и его подельников вмиг бы отлетели от туловища. Однако теперь я иного мнения о Бебии. Он — хороший служака. Именно служака, и этим все сказано. Мне бы не хотелось отпускать его, однако приказ есть приказ, так что я умываю руки. Не мне обсуждать распоряжения императора, но если бы Бебий еще некоторое время послужил под моим началом, ему не задумываясь можно было бы доверить легион. Кстати, как здоровье императора? — неожиданно поинтересовался Авидий.
Клавдия пожала плечами.
— Странно, в Антиохии мне постоянно задают этот вопрос. Откуда у сирийцев такая забота у здоровье императора? Полтора месяца назад, перед тем, как я отправилась в дорогу, он был в прекрасном здравии.
— Ты сама его видела?
— Да, императрица пригласила меня с матерью на обед. Когда на десерт подали яблоки, появился принцепс. Фаустина вновь обратилась к нему с просьбой простить «несмышленышей», так она называет Лонга и Лета. Поверите ли, Авидий, но Марк при этом вопросе зевнул, потом заявил, что готов раз и навсегда завершить наскучивший ему разговор об этих «наглецах». Лета он прощает немедленно. Что же касается Бебия, у него нет сведений о том, как тот служит, но он готов простить его, если «парень остепенится». На вопрос императрицы, что значит «остепенится, Марк объяснил — «хотя бы женится».
— На ком? — спросил Авидий.
Клавдия покраснела, затем с укоризной добавила
— Ах, это не важно! — она примолкла, потом горячо поделилась с Авидием. — Представляете, мать Бебия Матидия и особенно Фаустина принялись уговаривать меня пожертвовать собой. В крайнем случае, заявила императрица, после приезда в Рим вы можете развестись.
— Это такая большая жертва?
Девушка зарделась еще гуще.
— Ну — у, я не знаю. В юности он был мне интересен.
Наместник рассмеялся.
— Это чтото новенькое в деле управления государством. Принцепс решил подобным образом устроить твою судьбу? Неужели у него нет более серьезных занятий? Но как насчет Бебия? Он согласен?
— Я не видала его почти два года. Мне кажется, если я передам ему волю императора, он не будет столь неблагодарным, что…
Авидий Кассий расхохотался, потом неожиданно помрачнел.
Наступила тишина
— В такое время и такие глупости, — вздохнул он. — Узнаю Марка. Увлечение философией еще никого не доводила до добра. Хотя, знаешь, — улыбнулся Авидий, — твой приезд — это доброе предзнаменование. Соединить двух молодых людей — это по нраву богам. Я готов.
— Мне кажется, — возразила Клавдия, — что философия здесь ни при чем! Наш император готовится к походу в Богемию. Ему нужны опытные офицеры. Он просил также, чтобы вы дали характеристику Бебию. Ну, характеристику я уже слышала. Кстати, если вам интересно, правитель отказался помиловать поэта Тертулла. Он объявил — пусть еще покиснет в Африке. Как мнепоказалось, в настоящее время есть спрос на хороших офицеров. Мне кажется, Бебий воспользуется этим шансом.
— На мой взгляд, Бебию не стоит очень спешить в Рим. Хорошие офицеры нужны не только в Паннонии. Здесь, а Азии, тоже намечаются большие события, — он многозначительно глянул на гостью.
Клавдия ответила недоуменным взглядом. Тот улыбнулся и объяснил.
— Здесь его может ждать очень неплохая карьера. Мне, например, вскоре тоже понадобятся опытные и храбрые офицеры. В Риме Бебий затеряется в придворной своре, в северной армии, насколько мне известно, также все укомплектовано. Кроме того, я не оченьто верю, что в борьбе с варварами можно добиться какихто небывалых отличий. Это, конечно, мое мнение, но, предупреждаю, спешить не стоит.
— Ах, я уже соскучилась по дому, — вздохнула Клавдия.
— Ты — другое дело. Впрочем, я не держу Бебия. Слово императора для меня закон.
Наместник жестом показал рабу, чтобы тот наполнил бокал. Раб вопросительно глянул на гостью. Клавдия молча указала на сосуд с калдой — вином, разбавленным ледяной водой, смешанной с медом и пряностями. Слуга молча исполнил приказание. Хозяину же плеснул воду в глиняную чашку, более уместную в вещевом мешке рядового легионера, чем на столе у одного из первых вельмож империи. Наместник заметил удивление во взгляде девушки.
— Эта кружка прошла со мной все военные кампании. Она для меня своего рода талисман. Знаешь, в ней любое пойло становится вкуснее вина, — он глянул в сторону, усмехнулся. — А всякой гадости мне пришлось отведать немало. Что же касается императора… Признайся, Клавдия, тебе, вероятно, пришлись не по вкусу крики черни, восхваляющей мое имя. Я понимаю — странно, приехав из Рима, где образованная публика и ленивый, жадный до развлечений плебс, без конца выкрикивают имя императора, услышать в Антиохии здравицы в иной адрес. Но это данность, к которой следует относиться разумно. Я хотел бы передать через тебя письмо Марку — говорят, он теперь нездоров, но я надеюсь, хворь отступит. Дело в том, что в Риме у меня много врагов, они не упускают случая, чтобы оклеветать меня, выставить каждое мое решение, поступок в невыгодном для меня свете. В письме я хотел бы еще раз и в самых решительных тонах подтвердить верность присяге.
В этот момент в атриум вбежал слуга и, поклонившись замер у колонны.
— Что там? — спросил наместник.
— Прибыл легат пропретор, а с ним гость из Рима.
— Чтонибудь важное?
— Да.
Авидий развел руками.
— Прости, Клавдия, дела. Не беспокойся, я прикажу. Бебия вызовут, завтра он будет в Антиохии.
Клавдия поднялась. Наместник проводил ее в вестибюль. Вышел первым. Здесь, в прихожей, и случилось невероятное. Гость — вполне обрюзгшая громадина с искалеченным лицом, в римской тоге, — неожиданно вскинул руку в приветствии и, шагнув вперед, воскликнул.
— Аве, цезарь! Аве, великий!..
В следующее мгновение он заметил Клавдию. Его бросило в краску, особенно густо забагровел шрам, пересекавший левую щеку. Вольноотпущенник отступил на шаг, поклонился и уже более спокойно добавил.
— Приветствую тебя, правитель Азии!
Перевел дух и стоявший рядом с ним человек в военном плаще. Лицо, мгновение назад окаменевшее при виде незнакомой дамы, теперь расслабилось. Он криво улыбнулся, похлопал гостя по плечу и заявил.
— Ну — ну, Витразин, не так горячо.
Точно, это же Витразин! Клавдии доводилось встречаться с ним в Риме. Там вольноотпущенник всегда был бурно льстив, не гнушался лишний раз поклониться знатному и сильному. Здесь вел себя куда уверенней.
Между тем Авидий Кассий даже глазом не моргнул, услышав святотатственное приветствие гостя. Наместник поднял руку и пожелал вошедшим здоровья. Затем представил их Клавдии. Витразин заявил, что они знакомы. Спутника же Витразина Авидий назвал Корницианом, своей правой рукой, начальником, так сказать, штаба. Корнициан не понравился девушке с первого взгляда. По виду казалось, что он недолюбливает весь мир. Какоето внутреннее беспокойство — может, неуверенность в себе, обида, терзали его. Жесток он был, по — видимому, без меры, как, впрочем, и его хозяин. Любезностей, правда, не расточал.
В следующий момент в вестибюль вышел Сегестий. Успокоившийся Витразин, заметив центуриона, вновь изменился в лице и громко спросил.
— Что ты здесь делаешь, христианская собака?
Сегестий спокойно объяснил, что уволен из гвардии, а в городской когорте, то есть в полиции, служить отказался. Его выперли со службы, и он нанялся в охранники к госпоже.
Прощание вышло скомканным, холодным.
* * *
Проводив Клавдию, Авидий Кассий с гостями удалился в кабинет. Здесь Витразин, вполне оправившийся от нежданной встречи с Сегестием, сразу объявил.
— Великий цезарь, «философ» при смерти. Он сейчас находится в Сирмии, в своей ставке. Собрался выехать в войска на границе, да не тутто было. Ему досаждает кровавый понос.
— Достойная награда для «философа», — откликнулся Корнициан.
— Заткнитесь, — коротко выразился Авидий. — Не смейте без нужды трепать имя божественного правителя.
— Как? — Витразин не смог скрыть удивления. — Он уже стал божественным?
— Он им всегда был, — ответил Авидий. — Как бы не повернулось дело, моим первым указом, первым обращением к сенату будет просьба объявить Марка богом. Что есть, то есть. Насчет поноса сведения верные? — обратился он к Витразину.
— Вернее не бывает, — ответил вольноотпущенник и протянул наместнику запечатанный свиток.
— От нее? — спросил Авидий.
— Так точно, господин, — неожиданно по военному ответил Витразин.
Наместник отошел в сторону, уселся в кресле спиной к гостям, осмотрел печать, развернул свиток и принялся читать. Ознакомившись, не поворачиваясь, спросил.
— Что еще?
— Условия, которые выдвинул сенат.
— Давай.
Витразин приблизился мелкими шажками и протянул еще одну свернутую рулоном бумагу.
Авидий, не разворачивая, спросил.
— Все, как и было уговорено?
— Так точно, господин.
Наместник просмотрел свиток, затем спросил.
— Что требуется?
— Поставить подпись и приписать: «Согласен».
Авидий так и поступил.
Приблизился и Корнициан.
— Государь, не пора ли взяться за дело?
— Нет, — решительно возразил Авидий. — Пока я не получу официального извещения о смерти Марка, буду верен присяге.
— Но, господин, — возразил Корнициан. — Там при Марке Пертинакс. Он может перехватить инициативу и первым объявить себя императором. Причем, с согласия философа. Стоит ли соблюдать пиетет в отношении пусть и божественного, но слабого принцепса. Пора взглянуть на сложившееся положение трезво, с политических позиций.
— А я с каких позицию гляжу? — грубо оборвал его Авидий.
Корнициан не ответил, сделал шаг назад. Наступила тишина. Первым ее нарушил Авидий Кассий.
— Что касается Марка, я хочу, чтобы между нами все было предельно ясно. Ты, Витразин, изложишь мои слова Цивике, Цинне и другим дружественным мне сенаторам. Насчет божественности и величия Марка это не пустые слова. Я лично знал Марка, знал бремя возложенных на его плечи забот. Я всегда уважал и буду уважать его, как, впрочем, и Траяна, и Адриана, и, Антонина, пусть даже они и были тиранами. Я принимаю власть как законный преемник Марка Аврелия Антонина. Все его распоряжения, кроме похода к Северному морю, пересмотру не подлежат. Я считал и считаю, что крупная война с германцами — пагубная для империи затея. Их надо держать в повиновении политическими методами и за Данувий не переходить. Конечно, спешить не буду и рассмотрю все доводы на месте, в Паннонии. Ни один из преданных Марку людей не будет наказан, кроме проворовавшихся наместников и чиновников.
Корнициан и Витразин за его спиной переглянулись. Корнициан при этом позволил себе скептичеси скривиться.
Между тем Авидий продолжил.
— Коммод будет усыновлен и объявлен цезарем. Далее посмотрим…
Витразин позволил себе возразить.
— Но, государь, народ натерпелся от философов. Империи нужна сильная рука, способная вымести эту свору из преториев. Мы сразу должны дать понять, чтобы они не рассчитывали на снисхождение.
Корнициан подхватил.
— Это касается и придурков из Северной армии. От них необходимо избавиться немедленно, как Адриан избавился от полководцев Траяна.
— Лувий, — ответил ему наместник, — ты являешься моим начальником штаба. Это высокая должность и она тебе по плечу. Однако ты заблуждаешься, если полагаешь, что способен заменить Пертинакса, Севера, Приска или хотя бы Сабина, Плавта или Пета. Я медлю с провозглашением себя императором не только из уважения к Марку? Ты не был в Паннонии, Корнициан, а я был. И должен признать, что Северной армии разгромить все мои сирийские и азиатские легионы раз плюнуть. Там армия, сколоченная, набравшаяся опыта, испытавшая вкус побед, а здесь сброд. Ситуация напоминает ту, что сложилась во время противостояния Цезаря и Помпея. У Помпея был большой перевес в силах, а у Цезаря выпестованные им, покорившие Галлию воины. Я не желаю доводить дело до Фарсала[9]. Вот почему так важна законность моего вступления в должность. Вот почему так важно это письмо, — он потряс первым свитком. — Если весть о смерти Марка — это ложь или один из приемчиков «философа», мы не продержимся и года. Пертинакс ли поведет армию, Север или Приск — не имеет значения. Не говоря о Марке. Философ только прикидывается тихоней. Когда потребуется, он вполне сможет возглавить войска. Это ему вполне по плечу. У него десять легионов, шесть отборных и четыре чуть похуже, но все равно даже эти, менее сведущие и разболтанные, способны сокрушить нас как в сражении, так и с помощью маневра. Это неодолимая сила. Итог будет однозначный — главнокомандущий Северной армии станет императором. Я не желаю протаптывать дорогу к власти кому бы то ни было. Вот почему так важно мне лично прибыть в Сирмий и склонить легатов Марка к сотрудничеству. На любых условиях. С теми козырями, что у меня на руках, я сумею добиться своего. Только нельзя спешить. Понятно?
— Так точно, — в один голос ответили Витразин и Корнициан.
— Тогда ступайте.
— Господин? — подал голос Витразин. — что здесь делает эта девка?
— Она приехала за своим женихом. Ты полагаешь, что она шпионка?
— Нет, господин, я слышал в Риме эту историю. Уверен, что ее послала Фаустина. Меня смущает этот Сегестий. Он верный пес Марка.
— Клавдия сказала, что его вместе с Лонгом и Летом вышибли из гвардии.
— И это правда. Только лучше проявить осторожность. Что, если он послан сюда, чтобы убить вас и тем самым снять всякую угрозу для наших врагов в Риме.
Авидий вздохнул.
— Витразин, ты считаешь меня полным идиотом? Полагаешь, я не слыхал о той истории в лагере возле Карнунта? За какое дело беремся, други, и для начала ты решил заняться сведением счетов?
— Ни в коем случае, цезарь! Клянусь, божественный, главное для меня благо государства!
— Учти, Витразин, я знаю куда больше, чем тебе кажется. Вот почему, Корнициан, ты должен немедленно взять Сегестия под стражу. Только очень тихо, без членовредительства. Если при аресте начнется шум, лучше оставьте германца в покое. Но я надеюсь, что ты, Корнициан, не допустишь шума. Пусть посидит до лучших времен. Мне такие бойцы самому нужны. Говорят, ты его очень опасался, когда выступал на арене, Витразин?
— Кто? Я?.. — вольноотпущенник изобразил нескрываемое возмущение.
— Ладно. Корнициан проследи, чтобы все было исполнено в точности, как приказано. Учти, что взять Сегестия не просто, он многое умеет.
— Исполним, государь.
* * *
Вечером Витразин, приглашенный к Корнициану на дружескую пирушку, посетовал — преклоняясь, мол, перед величием Авидия, испытывая уважение к его провидческому дару, сулящему так много добра государству, ему, человеку простому, не обремененному знанием философии, не по сердцу постоянные задержки, которые то и дело встают у них на пути. Пока он, Витразин, исключительно в убытке.
Корнициан согласился с гостем и, разделив его озабоченность, заявил, что так можно дотянуть и до того момента, когда ктото более решительный и дерзкий заявит свои права на империю. В этом случае положение резко обострится.
— Я тоже человек без претензий, — добавил он, — и собственный интерес волнует меня ничуть не меньше, чем благо государства. Промедление мне тоже не по нраву. Страха много, а наградных мало. Понятно, борьба предстоит непростая, но все же, на мой взгляд, было бы полезнее скорее ввязаться в драку. А там посмотрим. С другой стороны, бросаться в омут с головой тоже рискованно. Разум подсказывает, что необходимо рассмотреть все возможности.
Витразин жевал мощно и как бы не обращал внимания на слова собеседника. Пока Корнициан ходил вокруг да около, во рту вольноотпущенника исчез фазан — весь, целиком, — затем баранья нога, зажаренная с привезенными из Индии пряностями. Попробовал он и голову дикого кабана. Наконец обтер руки о курчавую голову раба и подал голос.
— Давай, Корнициан, оставим сильным мира сего вопрос о власти, о сроках выступления, о стратегии и тактике борьбы. Нам ли, слабым, решать за великих, когда уместно заявлять о своих претензиях на трон, а когда нет? Не пора ли нам, людям сведущим, подумать и о собственной выгоде, ведь благо государства неотделимо от выгоды каждого, кто подпирает его плечом. Я слыхал, что Авидий, чтобы вдохновить своих сторонников после провозглашения его императором, намерен произвести крупные денежные раздачи, не так ли?
— Да, это так, — кивнул Корнициан.
— Вот я и думаю, — Витразин пошевелил пальцами в воздухе, — как бы поскорее провернуть это дельце? При этом мне не хотелось бы выпячивать свое участие в таком опасном предприятии.
— Это разумная предосторожность, — согласился Корнициан. — Я человек без претензий, но раз уж ввязался в эту историю, тоже не прочь получить какуюнибудь компенсацию. Что, если нам еще немного потратиться и возбудить легионеров? Раздать им некоторую сумму, начать смуту?
Витразин откинулся к стенке ложа, на его лице ясно запечатлелся испуг. Корнициан усмехнулся.
— Совсем не для того, о чем ты подумал, Витразин. Как раз наоборот. Пусть легионеры провозгласят Авидия императором. Тогда Авидий вынужден будет сделать решительный шаг.
Заметив, что страх так и не оставил Витразина, он успокоил гостя.
— Все будет сделано тайно. У меня есть свои люди в казармах. Народ боготворит Авидия. Пусть народ скажет свое слово.
Корнициан помолчал, дав гостю время переварить это предложение, потом доверительно продолжил.
— Все эти годы я присматривался к Авидию. Он должен победить или я ничего не понимаю в искусстве войны и политики. Северная армия сильна, но Марк слаб, Пертинакс безынциативен, Север молод, у него нет такой поддержки в Риме, какая есть у нас. Сама императрица…
Витразин испуганно оглянулся и приложил палец к губам. Корнициан вновь примолк. Некоторое время они дружно ели. Наконец вольноотпущенник подал голос.
— Я согласен с тобой, Корнициан. Действуй, как мы тут с тобой решили. Я со своей стороны обеспечу поддержку в Риме, но для этого мне для раздачи нужным людям потребуется куда больше золота и серебра. Я надеюсь на твою помощь в этом вопросе, а также при назначении новых наместников в провинциях. Твои интересы я тоже непременно учту.
— Что ж, тогда по рукам? — предложил легат пропретор.
— По рукам, Лувий.
Они шлепнули ладонь о ладонь, и в следующее мгновение Корнициан ловко схватил гостя за пальцы. Тот попытался вырвать их — не тутто было.
Читать бесплатно другие книги:
