Марк Аврелий Поломошнов Борис

Глава 6

Гонец из Аквинка прибыл на исходе второго после возвращения посольства дня, когда томительное, гнетущее ожидание начала войны сгустилось до невозможности заснуть. Не слезая с коня, под охраной двух сингуляриев гонец галопом проследовал на форум. Спешился возле палатки квесторов, оттуда бегом, окончательно запыхавшись, подбежал к шатру, где его ожидал вышедший на внезапно прокатившийся по лагерю гомон Марк.

— Аве, цезарь! — отдышавшись, крикнул гонец. — Сарматы начали переправляться ниже города.

— Как далеко от лагеря Авидия? — спросил император.

— В пяти милях, государь.

— Много их?

— Много, цезарь. Конных более десятка тысяч. С ними пешие кельты, тоже видимо — невидимо.

— Конные в броне?

— Да. Переплывают реку в обнимку с конями. Бронь везут на плотах, облачаются уже на нашем берегу. Устанавливают повозки, чтобы защитить место переправы.

Марк глянул на солнце. Оно было свежо, с примесью багрянца, смотрело с любопытством. Легкие облачка копились повыше золотого ока. Погода обещала быть ясной, после полудня станет жарковато. Успела ли Фаустина добраться до Аквилеи или как всегда закопошиась в дороге?

К тому моменту к преторию начали подтягиваться члены военного совета. Когда легионеры заполнили форум, Марк объявил о переходе сарматов через реку, добавил, что война началась, враг дерзнул. Затем призвал к стойкости, бдительности, еще к чемуто призвал — говорил вдохновенно, используя риторические обороты, вроде: «Воины! Пробил решающий час… Изгоним из сердец всякое малодушие… Пусть осенят вас штандарты Камилла, Мария, Цезаря и Августа…»

Закончив речь и услышав редкое: «Аве, цезарь!» — на громогласном хоре настаивать не стал. Пусть люди привыкнут к мысли, что свершилось самое страшное, самое нелепое и кровавое дело, исполнить которое следует достойно. Воевать непоколебимо, не теряя присутствия духа, веруя в римскую доблесть и благоволение богов.

Командирам легионов приказал быть готовыми в любую минуту поднять когорты. Главной задачей назвал оборону Карнунта и дороги, ведущей на Петовию и Аквилею. Затем вызвал своего, заранее подготовленного гонца, передал ему свиток с приказом, а вслух добавил.

— Скажи Авидию три слова: «Боги жаждут победы!» Скачи немедленно. Тебе будут приданы два всадника для охраны. Если попадешься в лапы вражеских лазутчиков, послание можешь отдать бестрепетно, а вот то, что я сказал тебе, забудь напрочь. Понял?

Условная фраза означала, что Авидий Кассий должен приступить к исполнению задуманного.

* * *

После первой же стычки с переправившимися сарматами Кассий вынуждено отступил от Аквинка. Вечером примчавшийся гонец привез донесение, в котором полководец, командующий правым крылом армии, сообщил, что в виду огромного численного перевеса противника ему вряд ли удастся удержать оборону до того заранее условленного с императором момента, о котором шла речь зимой. Авидий просил разрешения в случае невозможности удержать лагерь начать отвод войск вглубь провинции.

В ответ император написал сирийцу чтото вроде дружеского увещевания, в котором попытался убедить полководца сделать все возможное, чтобы удержать позицию. В письме не было ни угроз, ни крепких выражений, так что Авидий, ознакомившись со свитком, только помянул в сердцах лярвов — богов дряных, порожденных душами умерших насильственной смертью. В узком кругу он позволил себе обмолвиться: «Горе мне с этим «диалогистом»! Желая прослыть добродетельным, он не решается всерьез употребить власть».

Однако недовольство мягкостью и прекраснодушием правителя не помешало победителю парфян и наместнику провинции Сирия умело вывести оба свои легиона, а также союзные когорты изпод охватывающих ударов сарматов.

Чтобы разорить возможно большую площадь и окружить Десятый Сокрушительный и Пятнадцатый Изначальный легионы, вравары разделились на четыре отряда. Авидий Кассий два дня сдерживал атаки бронированных с ног до головы, вооруженных длинными копьями сарматов, располагавших на правом равнинном берегу свободным пространством, позволявшим разогнать коней до галопа и врезаться в линии союзных когорт, выстроенных впереди легионов. После четвертой атаки полководец приказал отступить и укрыться в основном лагере, обнесенном окопами, плетнями, насыпями и волчьими ямами, заранее вырытыми по обе стороны от торного пути, ведущего из Аквинка вглубь провинции.

Самое последнее донесение о сражении было составлено в самых мрачных тонах.

Писано было, что в тот день боги оставили римлян, потери ужасные, боевой настрой пал до уныния. Авидий Кассий оправдывался многочисленностью врага, его возросшим умением воевать, молил о помощи. Что там молил — требовал, чтобы император с главными силами немедленно отправлялся в сторону Аквинка. Пусть поспешит, иначе восточной армии несдобровать, если кочевники сумеют навязать генеральное сражение.

Катуальда сдержал слово и после напоминания императора доставил к нему обещанного гонца. Сам привел его на принципий, велел подождать и вошел в шатер императора. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, потом германский военачальник многозначительно кивнул.

— Пусть войдет, — приказал император.

Один из преторианцев, стоявший на часах, ввел варвара в шатер.

— Мне сообщили, — обратился к варвару Марк, — тебе известен короткий путь до вспомогательного лагеря возле Аквинка, где теперь обороняется Авидий Кассий?

— Да, господин.

— Получишь пять золотых монет, если до исхода дня доставишь туда письмо.

— Сделаю, господин.

Марк Аврелий, не скрывая заинтересованности, оглядел низкорослого, непомерно плечистого варвара, сплошь заросшего волосами и грязного донельзя. Тот, как и все его соплеменники, был в просторных длинных штанах с завязками повыше щиколоток, волосатая, под стать зверю, грудь открыта, на плечах короткий плащ из грубой домотканной, шерстяной материи. Голова непокрыта, борода торчком. Лет ему, наверное, чуть больше тридцати.

— Тебе можно верить? — спросил император.

Варвар пожал плечами, потом торопливо ответил.

— Да, господин. Мне нравится иметь золотые кругляши.

— Вот и хорошо. Ступай.

На следующий день Авидий Кассий подтвердил, что имевший привязанность к золотым кругляшам варвар в его стане не появлялся. Утром следующего дня все три легиона, размещавшиеся в главном лагере неподалеку от Карнунта были подняты по тревоге. В полдень колонна начала движение в сторону Аквинка. Следом снялся огромный обоз.

Двигались неспешно, одной длинной колонной. Впереди в качестве боевого охранения шла часть союзной конницы, дружины котинов и маркоманов, затем обоз, в котором находились также метательные орудия. Далее три легиона, причем в голове каждого из них шли последние по номерам центурии, и в хвосте арьергард, состоявший из конных гвардейских и союзнических турм, преторианской когорты. Построение довольно необычное, имевшее целью в случае изменения направления движения выстроить войско привычным, отработанным предками порядком.

Император не слезал с коня, лишь к вечеру, когда солдаты под командой центурионов начали обустраивать временный лагерь, перебрался в походную коляску. Достал из обитого кожей сундучка записи, на мгновение замер, закрыл глаза. Подступали минуты, обратившиеся в привычку, без них он теперь жить не мог, чувствовал себя не в своей тарелке, если делами перегружался и короткий вечерний или ночной досуг. Бывало, как только мысли начинали обретать ясность и прибывало желание изложить рожденное сердцем за день, тотчас стремительно уединялся. Феодот, знакомый с причудами господина, вставал на стражу и никого близко не подпускал к императору. И на этот раз покладистый с виду, но не по сути, спальник цербером уселся возле дверцы. Марк чиркнул серной спичкой — с первого раза не удалось, пришлось еще одной чиркнуть. Зажег фитилек лампы и принялся торопливо перелистывать страницы.

На миг забылся — слова рвались на волю; мысли сумбурные, пока скомканные, без привязи, мысли — намеки, мысли — отголоски, мысли — воспоминания, скорее наставительные, чем проницательные, но наступали мощно, словно пробил их час.

Начал записывать:

«Поступать во всем, говорить и думать как человек, каждую минуту готовый уйти из жизни. Если боги существуют, уйти от людей не страшно, потому что в злое они тебя не ввергнут. Если же их нет, или у них нет заботы о человеческих делах, то какой смысл жить в мире, где нет божества, где нет промысла? Тото и оно, что только от человека зависит, попадет ли он в беду или нет. Боги предусмотрели, чтобы в каждом случае оставалась возможность избежать несчастья.

Неужели по неведению или, не умея оберечь наперед, или не давая возможности исправить, допустила бы зло природа целого?! Неужели по немощи или по нерасторопности она так промахнулась, что добро и худо случаются равно и вперемежку и с хорошими людьми, и с дурными? Ведь, если приглядеться, смерть, рождение, слава, безвестность, хворь, здоровье, боль и наслаждение — все это случается одинаково и с хорошими людьми, и с дурными. Так что все это ни прекрасное, ни постыдное. Следовательно, е добро это и не зло, но круговорот, обращение космоса.

Что же сетовать не неизвестность, когда нет неизвестности…»

Мысли неожиданно сбились на коварство германцев, на их скудоумие и детскую доверчивость к ржанию белого коня, к воплям какихто Ганн.

Мир порочных страстей держится не на вере, а на суеверии, но и это не зло, а всего лишь стадия, момент вращения. Здесь по издавна воспитанной привычке укорил себе — ничего личного в записях, ничего обидного по отношению к другим существам, пусть даже это будут германцы. Глупый, к слову сказать, народ, дерзкий, похожий на чернь, промышляющую мелким разбоем на Бычьем рынке в Риме. Но все же и они люди.

Отписавшись, в сумерках обошел окрестности, посетил пост в начале просеки, ведущей в сторону Карнунта, прорубленной скрытно, с расчетом значительно сократить путь до места предполагаемой высадки. В темноте собрал военный совет.

Пора было принимать решение — двигаться ли далее на помощь Авидию Кассию или, как мечталось в феврале, свернуть в сторону Карнунта?

Как предощущал, так и вышло. Всем было позволено говорить открыто, но искренности, настойчивости в отстаивании своего решения так и не добился. Никто, даже прямой и жесткий Септимий Север не отважился честно и однозначно сказать, что думает. Каждый пользовался знакомыми оборотами — «с одной стороны, с другой стороны», «в общем и целом», «конечно, было бы не плохо, однако…».

Все эти увертки, побочные рассуждения преследовали единственную цель — снять с себя ответственность и повесить решение на принцепса.

Марк не мог не подивиться про себя. В который раз убедился — вот они, граждане, так жаждущие свободы, вот их отвага и решимость, чувство гражданской ответственности, которые должны были помочь им объявить свое неподкупное и нелицеприятное мнение! Каждый помалкивает, оглядывается на цезаря, пытается отгадать, к какому решению склоняется принцепс. Это лучшие из лучших! Дай им волю, в момент перегрызутся — Авидий Кассий с Публием Пертинаксом, Септимий Север с префектом претория Приском, а в Риме Цивика с Цинной.

В конце Марк заявил, что следует подождать до полуночи. Далее распорядился — солдатам отдыхать, оружия и доспехов и доспехов не снимать, личную поклажу не распаковывать, со стороны реки выставить усиленные караулы, тягловых животных из повозок не выпрягать.

Это были долгие, изматывающие часы. Марк Аврелий запретил людям, присланным префектом лагеря ставить для себя палатку. На крик не сорвался, однако вел себя нервно, вид имел мрачный, брови насуплены. Терзал себя, с ехидцей выпрашивая помощи у философии, у знаменитых мудрецов древности. Что же вы, умники, посоветуйте, как быть? Куда вести легионы? Трибуны, даже командиры легионов не решались лишний раз подойти к нему, всегда славящемуся вежливым обращением, умением выслушать собеседника, вникнуть в просьбу. Поздней ночью в лагере навели суматоху конные, прискакавшие со стороны Карнунта. Доложили — на той стороне у квадов непомерный шум, мычат быки, ржут кони, да так голосисто, многоголосо, будто их там тыщи на водопой привели.

Далее Марк расспрашивать не стал. Вновь укрылся в экипаже, некоторое время прикидывал и так и этак. (Феодот вновь занял свой пост.) Досадливо поморщился — ах, до писанины ли сейчас!

Выругавшись, помянув назойливых, аидовых демонов, успокоился.

Мысли потекли ровнее. Что делать, как поступить? Вот, например, пересидит он здесь, в лесу, оставит армию не у дел, а сарматы тем временем разгромят Авидия. Чем в эти минуты могло помочь знание? Научит, вселенский логос, дай знак, уйми сердце! Недобрыми словами помянул свихнувшегося на суеверии Иеронима. Вот было бы здорово, сумей он как в сказке обернуться невидимкой, метнуться на противоположный берег, проникнуть в мысли коварного Ариогеза, в точности определить, на что решился этот взбунтовавшийся дерзкий князек. Трезво, с присущей ему обстоятельностью взвесил и эту возможность. С горечью решил, что даже если изловчится проникнуть в мысли царя варваров, все равно полной уверенности не будет. Даже при таких благоприятных обстоятельствах придется действовать в мысленной полутьме, на ощупь. Брать на веру все, что варится в сердце у Ариогеза, а что у того может вариться, кроме дерзости, нахальства, безрассудства и скудоумия — неразумно. Здесь таилась загадка, но поиск ответа Марк оставил до лучших времен. В полночь собрал легатов и объявил — утром обоз и вспомогательные части пусть не спеша следуют в сторону Аквинка, а легионы проведут следующий день в этом же лагере.

Приказ высшие командиры выслушали молча, тут же разошлись, и с осветлением горизонта центурии Пятого Флавиева, Двенадцатого Молниеносного, Четырнадцатого Германского Сдвоенного легионов занялись обустройством лагеря. Тут же с рассветом со стороны Карнунта вновь налетели конные, объявили, что германцы числом видимо — невидимо, оседлали реку выше города и в трех местах, отстоящих друг от друга на несколько миль, выбираются на римский берег. Приграничные когорты уже вступили с ними в бой, но сил не хватает, и командир Двадцать первого Стремительного легиона Клувий Сабин приказал отступать в направлении летнего вспомогательного лагеря. Тут же последовал приказ главным силам собираться в поход, и уже через полчаса, изменив направление на противоположное, первая центурия Пятого Флавиева легиона вышла на просеку, напрямую выводящую к Карнунту.

Солнце в тот день жарило неумолимо. Лесная прохлада спасала от зноя, но не давала покоя мошкара и слепни, тучей висевшие над шагавшими легионерами. Места, по которым продвигались войска, были болотистые, грунт, а кое — где и гати, проминались под ногами, за плечами на вилообразном шесте чуть меньше сотни фунтов груза* (сноска: Римский фунт равнялся 327,4 грамма.) С такой тяжестью от слепней и комарья не отобьешься, не нашлепаешься. К тому же центурионы совсем озверели, подгоняли палками.

В полдень прискакал гонец от командира Двадцать первого легиона и уже более внятно, по карте прояснил общую картину вторжения. Оказалось, «видимо — невидимо» лишь в слабой степени отражает ту степень опасности, какую в действительности представляли многочисленные орды германцев, выбравшиеся на правый берег реки. Шли они нестройными толпами, впереди выходцы с севера. Причем при всей на первый взгляд неорганизованности воинской массы, германцы сразу позаботились выставить заслон на государственной дороге, ведущей в сторону Аквинка, так что, если бы Марк решил вернуть легионы к Карнунту, ему пришлось пробиваться к главному городу провинции сквозь многочисленные отряды врагов. Теперь германцы решительно подбирались к малому лагерю. Легат Сабин сообщал, что сможет продержаться не более дня — двух, так как на одного римлянина приходилось до четырех варваров.

В ответном послании император приказал легату твердо оборонять лагерь, перекрывавший ордам варваров доступ вглубь провинции. На словах потребовал передать — не для того мы так тщательно выбирали место для обороны, насыпали валы, возводили башни, укрепляли подходы к ним, чтобы в решительный момент при виде толпы бородатых дикарей ты отступил от реки. Принцепс потребовал любой ценой связать германские дружины боем, стойко держаться до тех пор, пока главные силы не развернутся и не ударят во фланг и тыл германцев. Пусть Сабин знает, император спешит на подмогу.

На словах просил передать — ждите нас к утру.

Колонна шла весь день, к вечеру высланные вперед конные заставы обнаружили германских всадников, шарящих по окрестностям, сжигающих поместья, селения, угоняющих пленников за реку. Ночь провели на заранее подготовленной возвышенности. Коннице было поручено вылавливать и уничтожать мелкие отряды варваров, захватить пленных, а Катуальде и Агнедестрию было предписано выпустить верных людей, которые бы не побоялись в открытую появиться в стане врага и объявить, что повернувший назад, к Карнунту, император обложен как медведь в берлоге, а высланный им на помощь Двадцать первому легиону отряд поголовно уничтожен. Другим лазутчикам были поручено прнести сведения противоположного характера — будто Марк спешно возвращается по главной дороге и уже успел в клочья разметать выставленные против него заслоны. Затем был отдан приказ плотно накормить солдат — завтра с марша в бой. Костров не зажигать, пусть насытятся всухомятку, вина на раздачу не жалеть, выдать самое лучшее, фалернское.

Перед рассветом Марк в сопровождении Фульва обошел лагерь, ободрил легионеров. Сам был в парадной боевой форме — в давленом по фигуре, надетом на тунику панцире, в поножах, но без плаща и шлема. В такую ночь мало кто мог заснуть. Луна светила в полный диск — сияла так, словно радостно ей было наблюдать темный лес, измученных людей, а поодаль пожары и грабежи. Императора приветствовали вставанием. На пригорке, где по расписанию должны были отдыхать преторианцы, было особенно многолюдно. Он подошел поближе, прислушался.

Рассказывал Сегестий.

— Кого, спрашиваешь Луций, мне довелось видеть в лагере Ариогеза? У царя квадов собралось множество племен, пришли даже герии, гельвеконы, манимы, мализии и наганарвалы. Самые чудные из них герии. Мало им того, что силой они превосходят всех своих соплеменников, они еще и лица раскрашивают черной краской. Щиты у них черные, одежды черные, и воевать они предпочитают по ночам. В самую темень выходят на разбой и мрачным своим обликом как бы призрачного и замогильного войска нагоняют на врагов такой ужас, что никто не может вынести это невиданное и словно уводящее в преисподнюю зрелище.

Фульв, трибун преторианской конницы, прервал его.

— Перестань наводить страх на солдат, Сегестий. Ведь тебе, как никому другому известно, что первыми побеждают глаза.

— Такто оно так, Фульв, но и ты рассуди — пусть ребятам будет известно с какой ордой им придется иметь дело, тогда и малодушные смогут приготовиться к бою. Что же касается гериев, то хоть они и стараются нагнать страхов, но на том берегу, по пути сюда один из таких чернокрашенных попался мне в руки.

— И что? — подался вперед молоденький невзрачный легионер.

На его лице было написано нескрываемый ужас и любопытство.

— А ничего. Теперь его вряд ли с собаками найдут

Все засмеялись.

— Что ж, ты его мечом проткнул? — спросил Фульв.

— Зачем греметь железом. Я ему шею свернул. Этому приему я в гладиаторах научился, — ответил Сегестий.

— Не сладко, наверное, было в гладиаторах? — посочувствовал Сегестию воин, стоявший рядом с костром и опиравшийся на копье. Сам он с виду был из союзников — одет в штаны, на плечах короткий плащ, однако говорил на латыни чисто.

— А здесь что, медом намазано? — вопросом на вопрос ответил Сегестий. — Завтра в бой, и на чьей стороне будет победа, только Ему судить. Другое дело, что на Господа надейся, а сам не плошай. Стой твердо, зри в оба, не забывай глянуть на орла, на вексиларий, слушай команды. Тогда тебе даже дикая охота нипочем.

— Спаси Юпитер, это что за напасть? — воскликнул молоденький легионер.

Сегестий замялся. В следующий момент наткнулся взглядом на императора и окончательно смутился. Тут все повернулись в сторону Марка, повскакивали, начали вскидывать руки — нестройно, невысоко. Марк подошел ближе, жестом приказал сесть, обратился к Сегестию.

— Что же ты замолчал? Поведай про дикую охоту.

— Сказки все это! — отмахнулся преторианец. — Жуть ночная!.. На нашей стороне… — он вновь замялся, потом вскинул голову и, смело глядя в глаза императору, закончил. — Господь.

— И все же, — настоял император.

— Старики в моем селении рассказывали, что дикая охота — это свита властелина неба Вотана. В окружении мертвецов, всяких мерзких духов или лярвов по — нашему, по — латински, мчится он по грозовому небу, сыплет молниями, нагоняет страху. Есть у дикой охоты и псы, громадные, с быков. Всем доводилось слышать, как они завывают в зимнюю пору, когда дикая охота нагоняет снежную бурю, мчится, оседлав северные ветры.

— Снег — это белый покров, покрывающий вершины гор? — спросил ктото из молодых солдат.

— Ну да, — объяснил Сегестий. — В этих краях он порой сутками валит с небес. Хорошо — о! — неожиданно заключил. — Свежо!

Все расхохотались.

Император поднялся и направился к повозке. Здесь улегся на приготовленную Феодотом постель. Уже засыпая, улыбнулся — хорошо, оказывается, когда снег идет.

Глава 7

Как бы тщательно не готовились к вторжению германские князья, как бы долго не договаривались о совместных действиях, сколько бы не клялись в верности общему делу, каждый из них в душе и не думал связывать себя какимито жесткими обязательствами по отношению к царю квадов Ариогезу или к своим союзникам. На пирах было проще — обнявшись за плечи, пели боевые песни. Коекто, слушая скальдов, повествующих о героических деяниях предков, пускал слезу, смачивал усы в пиве, и все гости, поддавшись единому чувству, провозглашали здравицы за родину, за Германию, которая превыше всего, за единение. Однако поутру, на свежую голову, каждый из вождей ясно сознавал, что на помощь соседа особенно надеяться не стоит. Самим придется решать, из каких средств платить дружинникам, в какую сторону податься за добычей. Предки учили — у каждого своя удача. Обязательства священны перед родом и кровными родственниками, в долгу ты и у племени, дело чести помочь побратиму, но в отношении чужаков хороши были все средства. Каждый из вождей, примкнувших к квадам, в общемто, не рассчитывал ни на разгром римлян, что казалось предприятием немыслимым, ни на проведение какойто общей созидательной стратегии, способной опрокинуть легионы. На словах договорившись об едином командовании, каждый из князей ревниво следил за Ариогезом, опасаясь, как бы тот, вдруг добившись успеха, не возомнил о себе более, чем о племенном короле (reg).

Желанной и вполне достижимой целью казалась сама возможность пограбить, насытиться добычей, расплатиться с дружинниками, нахватать как можно больше золота и серебра, чтобы вернувшись на свою сторону, набрать еще больше дружинников и, если Вотан улыбнется, короноваться властителем в собственном племени. Слава — обязательный спутник вождя. Где, в каких битвах против какого врага ее добывать, все равно. Конечно, в компании, при таком наплыве воинов воевать легче — римляне не сторуки. К тому же на глазах у десятков тысяч соотечественников, при одобрительных взглядах богов, о доброжелательности которых загодя известили жрецы, — и славу добыть легче, и звонче она будет, а без славы, добытой на полях сражений, о власти нельзя было и мечтать. Для того, чтобы твое имя прогремело от Вислы до Рейна, достаточно одного сражения, затем следовало как можно скорее набить мешки, повозки подвернувшимся под руку добром, взять двуногую добычу и спешно уходить за реку, а о том, как далее вести войну, пусть думает Ариогез.

Те из пришлых князей, кто поумнее, постарше, отдавали должное этому выскочке, свалившему Фурция, навязанного квадам римским цезарем, и оказавшимся пустым местом, когда смертельная угроза нависла над родным племенем. Северные князья родом из готов, ругиев, свевов, вандалов, гериев, а также пришлые родственные славянские вожди, бродившие со своими дружинами от Карпат до Рейна, и нанимавшиеся к любой, способной заплатить общине на время войны с соседями, даром времени не теряли. Они внимательно высматривали, какие из племен, родов, языков послабее. То и дело задирали местных, когда же обнаруживали слабину, давали знать сородичам, и тогда на слабейшего наваливались скопом. У всех перед глазами была незавидная участь маркоманов, которые едва спаслись от уничтожения, подписав с римлянами мир. С трудом они отстояли свои угодья от навалившихся на них хаттов, свевов и семнонов. От хаттов откупились, а также выделили полосу земли на границе с Римом, при этом дали слово, поддержать их, когда те полезут через Данувий. От свевов и семнонов отбились, те подались к квадам, там стали требовать доли, службы, платы за услуги. Эти, с побережья Свевсого моря, были совсем дикие и нищие, терять им было нечего, а плодились они словно твари лесные. Если они всеми родами снимутся с родных мест, от них некуда будет спрятаться.

Ариогезу удалось в какойто мере объединить пришлых, указать им на противоположный берег великой реки, где добычи было не в пример больше, чем в лесах Богемии. На какоето время он спас квадов от неминуемого вторжения с севера, ведь тамошним князьям тоже надо было кормить и ублажать дружинников. Почему бы не сходить за реку, тем более, когда на левом берегу собралась такая силища, а царь римлян вместо того, чтобы переправиться через реку и разорить местные племена, решил отсидеться в крепостях и укрепленных лагерях. К тому времени германские князья уже поднакопили опыт, как одолевать такую оборону. Они делились на небольшие отряды, которые, словно половодье, растекались по чужим землям. Собирались вместе только, когда натыкались на запруду, но и в этом случае, в бою каждый действовал на свой страх и риск.

Правда, последние три года, этот умник из римлян сумелтаки выдавить пришлые племена на левый берег.

— И что? — негодующе вопрошал Ариогез. — Это победа? Что же он остановился? Почему сробел переправиться через реку и сразиться с нами здесь, на наших землях. Марк мудрствует, ищет истину.

— Зачем? — спросил один знатных, пришедший с готами.

— Как мне объяснили в Риме, чтобы устроить все по правилам. Чтобы каждый поступал так, как записано в их книгах, имел только то, что нажил «честным трудом». Чтобы никто из сильных не имел права брать у слабых то, что ему понравилось.

Все захохотали, но тот, кто поумнее, постарше, невольно задумался. Добыча добычей, но было бы неплохо перебраться на римскую территорию со своим родом, и поселиться там, отгородившись от северных кровожадных собратьев стеной римских легионов и установлениями того, кто мудрствует, но о котором до сих пор никто слова худого не сказал. Тем, кто всерьез прикидывал такую возможность, хватало ума понять — лучший способ понравиться Марку и добиться цели, это принять участие во вторжении, а затем запросить мира, предложить ему свои услуги. Возможность заключить надежный договор с властителем Рима казалось золотой мечтой для тех, кто чувствовал, каким тягостным становился напор со стороны племен морского побережья.

Сама переправа прошла без особых хлопот. Приграничные когорты после первых же наскоков германского ополчения отступили от Карнунта. Город замкнул ворота, вновь сел в осаду, хотя никому из германцев и в голову не приходило лезть на стены. Ранее Карнунт уже два года отсиживался за стенами. Правда, это была странная осада. Горожане охотно скупали все, что германцам удавалось награбить в провинциях, но до этого доходного торга еще было далеко. Спустя день после вторжения сарматов Ариогез неожиданно потерял армию Марка из вида. Три легиона вроде бы направились в сторону Аквинка и вдруг растворились в лесах.

Неизвестность пока заставляла князей держаться вместе и действовать по ранее достигнутой договоренности. Еще в начале июля было решено первым делом опрокинуть Двадцать первый легион и распахнуть ворота вглубь провинции. При таком многократном перевесе в силах задача казалась легко выполнимой. Далее попытаться разгромить императора, но об этом князья, участвовавшие во вторжении, старались не задумываться. Это бремя должно было пасть на квадов, шедших во втором эшелоне. Конечно, соображали союзники, они помогут квадам, но главное, взять добычу, в противном случае им нечего было делать на чужой территории.

Превосходство в силах было очевидно. Против одного легиона и сопутствующих ему союзных когорт — численность этого заслона вряд ли превышала десять — двенадцать тысяч человек — на стороне германцев собралось более пятидесяти тысяч воинов. Им было в охотку совместно навалиться на страшных, безжалостных в своих требованиях римлян, доказать им, что на всякую силу всегда найдется другая сила.

Более суток дружины германцев просидели в виду возвышавшихся между холмами башен, и никому из вождей в голову не пришло окопаться, обезопасить себя с флангов. Штурм лагеря решили начать с утра. Сначала необходимо опрокинуть выдвинутые вперед когорты, затем сжечь деревянные башни и попытаться ворваться в лагерь. С восходом солнца Ариогез, взявший в тот день начальство над войском, двинул против них конницу, однако первый наскок римляне отбили. Однако скоро удара всей массой они не выдержали и отступили в лагерь.

* * *

Поздним утром того же дня римское войско, скрытно продвинувшееся вперед, передовыми отрядами добралось до гряды лесистых холмов, ограничивающих равнину с востока, и оседлало их. Марк вышел на опушку и, прячась за стволами деревьев, оглядел поле битвы.

Германцы построившись по — дружинно, клиньями, не спеша подбирались к земляному валу с плетнями наверху, охранявшему лагерь. У них в тылу, в легкой дымке едва угадывался возвышавшийся над пологой равниной абрис стен Карнунта. С той же стороны доносилось исступленное мычание, блеяние овец, ржание коней, перекрываемое многоголосым мощным гудением или, скорее пением. С опушки было видно, но куда лучше слышно, как, приставив щиты к губам, германцы изо всех сил выводили однообразную заунывную мелодию. Множество глоток придавали их пению наводящую страх силу, а монотонность мелодии можно было сравнить с песнопением чудовищ.

Между тем первые толпы пехотинцев, вооруженных ярко раскрашенными щитами и фрамеями, достигли рва и с разбегу, отдельными группами начали взбираться на земляной вал. Римляне с помощью длинных копий легко скидывали добравшихся до верха. Рубить пришлось немногих — тех, кто сумел продраться сквозь плетень. Следом по звуку туб ворота лагеря распахнулись, и ровные квадраты легионеров выбежали на наружу. Тут же строй рассыпался, солдаты образовали переднюю линию, которая, сомкнувшись, начала оттеснять германцев от стен и рва. Те же из солдат, кто оказался на задней линии, принялись избивать оказавшихся в окружении германцев. Те завыли еще громче, в ответ со стороны стоявших поодаль дружин усилилось гудение, однако уже через несколько минут все было кончено.

Германцы отхлынули. Римляне по звуку туб вновь собрались в колонны и вернулись в лагерь. Ворота захлопнулись.

Песнопение со стороны германцев стихло. В пределах лагеря замерли трубы и барабаны, на какоето мгновение над полем боя обвисла тишина, в которой слышно было пение птиц в лесу и многоречивое мычание в обозе германцев. На валу летнего лагеря за плетнями были заметны шлемы пехотинцев, торчали знаки когорт — копья с раскрытыми ладонями или резными фигурками зверей наверху. Между ними алыми и белыми пятнами выделялись номерные штандарты центурий. За дорогой угадывались белые известковые откосы, ограничивающие долину с запада.

Марк собрал преторий в пологой балке, на ее обратном скате. Глянул на легатов, коротко спросил:

— Ну?

Септимий Север начал первым.

— Цезарь, выгоднее всего ударить во фланг, прижать к лагерю и реке, что протекает по противоположной стороне долины. Лес на нашей стороне редкий, есть возможность выстроить боевые порядки за пределами видимости варваров. На противоположных скатах холмов.

Фульв добавил.

— Но прежде надо, чтобы Двадцать первый атаковал варваров, заставил их ввязаться в бой.

Все остальные военачальники поддержали эти предложения.

— Ждем приказа, цезарь! — в конце воскликнул легат Пятого легиона.

— Нет, граждане! — решительно заявил принцепс. — Поступим по древнему и разумному обычаю. Я свое дело сделал, вы сделайте свое и сделайте его хорошо. Начальником на сегодня с полномочиями начать сражение назначаю Септимия Севера.

Есть возражения?

Нет?

Вот и хорошо. Приступай, Север.

* * *

Через час вернулся посланный к Клувию Сабину гонец и доложил, что Двадцать первый Стремительный скоро выйдет из лагеря и примет удар на себя.

Известие о том, что император с армией находится в лесу, в полумиле от меса сражения, произвело на легионеров, союзные когорты и конницу, засевшие в лагере, ошеломляюще бодрящее впечатление. Теперь солдаты сами рвались в бой. Их можно было понять — большинство Двадцать первого легиона было набрано в обеих Паннониях, и людям не надо было рассказывать, над каким именно местечком вставали дымы.

Солдаты жаждали возмездия, тем не менее, вид наполнившей равнину массы голых до пояса, одетых в штаны, покрытых плащами врагов, их жуткое гудение, зверские раскрашенные лица, кого угодно могли заставить задуматься о своем последнем часе. Оборону легион и приданные ему отряды союзников собирались держать до последнего, но всетаки мечталось о жизни, о частом, сытном пребывании в кругу семьи. Домашние заботы — непочиненный забор, недовыкопанный подпол, не выкупленная у соседа отличная, в человеческий рост амфора для вина, — вспоминались навсегда утраченными, нагоняющими тоску прелестями. Все, что откладывалось на потом, что казалось пустяшной и сиюминутной суетой, теперь обрело неслыханную ранее ценность. Ктото мысленно обращался к жене, просил богов сохранить ее, теплую, любимую. Если не повезет, пусть боги помогут ей найти порядочного человека, который не выбросит детей на улицу, воспитает их. Были и такие, кто все свои надежды связывал с приходом мессии. Явится Христос, поднимет мертвых из гробов, приставит отрубленные руки, ноги, головы, взвесит деяния каждого, и по грехам будет расплата. Таких в легионе, особенно среди союзников, было много. Они, не стесняясь начальства осеняли себя крестным знамением, затем покрепче брались за древки дротиков, за тетивы луков, налаживали стрелы, ждали команды, и, наконец, с криком: «С нами Бог!» пускали их во врага.

Весть о том, что «философ» рядом, что умник не подвел и во время явился с войском, окрылила не только тех, кто готовился умереть в лагере, но и те три легиона, что укрылись в лесу. За этот срок они успели по — когортно развернуться в сплошную линию, глубиной в шесть рядов. Выстроились под острым углом к боевым порядкам Двадцать первого легиона, намереваясь сжать германцев на узком пространстве и оттеснить к обрывистым холмам на противоположной стороне долины. Самый ближний к вспомогательному лагерю фланг боевой линии заняли наиболее опытные когорты Пятого легиона, которым командовал Корнелий Пет. Их задачей было соединить строй с правым флангом Клувия Сабина. В стык с Пятым легионом размещался Четырнадцатый Марсов Победоносный, далее Двенадцатый Молниеносный, которому также были приданы несколько ал конницы и завершали строй союзники — котины и маркоманы. От них Септимий потребовал замкнуть кольцо и перекрыть пути отхода противника. Бльшая часть конницы, а также преторианские когорты, были отведены в резерв — их выстроили в лесу ближе к союзникам. Распределив и заняв места, войска ждали сигнала.

Подобное построение сразу оставляло не у дел германские конные дружины. Дело в том, что варвары не учили своих коней поворачивать, как это было принято в римской армии. Они либо гнали их прямо вперед, любо с уклоном вправо, стараясь образовать замкнутый круг, чтобы ни один всадник не оказался последним, причем в этом случае левый бок всадника, прикрытый щитом, был защищен от стрел и копий противника. Когда же этот маневр не удавался, варвары терялись и становились легкой добычей умелых римских солдат. В стесненных условиях было неловко сражаться и пешим германцам, составлявшим главную ударную силу варварского войска. Чтобы пустить в ход короткую фрамею (копье с остро отточенным с обоих боков длинным наконечником) германцу для замаха и удара необходимо было куда больше свободного места, чем вооруженному коротким иберийским мечом легионеру.

Стоя на опушке, Марк Аврелий невольно попытался отыскать в глубине вражеских порядков вымпел Ариогеза. Римлян ждал жестокий бой с превосходящим по численности противником, который при умелом командовании мог прорвать фронт или, своевременно сманеврировав, зайти во фланг наступавших легионов.

Сумеет ли царь квадов вовремя почувствовать опасность и дать команду на прорыв боевой линии римлян? Дано ли ему мгновенно оценить положение и найти верное решение? Или, как утверждали опытные, имевшие дело с германцами военачальники, с началом битвы каждый из князей начинает действовать на свой страх и риск. Каким бы чутьем не обладал Ариогез, с началом схватки ему уже не удержать бразды управления боем в своих руках. Рассчитывать он может только на своих квадов — на собственные дружины и племенное ополчение, но при стесненности рядов ему вряд ли удастся развернуть, тем более повернуть боевой порядок.

Хотелось в это верить, вздохнул Марк.

В следующее мгновение зазвучали тубы, заиграли корницины, и Двадцать первый легион Сабина начал выдвигаться из лагеря.

Общий настрой, нетерпение, жажда померяться силами с теми, кого не звали на этот берег, передались и юному Бебию Лонгу. Мечом его владеть научили, но до той минуты упражнялся только на чучелах, пилум метал в деревянную мишень — пробивал три доски насквозь, боролся исключительно со сверстниками, с ними же бегал на перегонки. Теперь на его глазах начиналось настоящее дело. Ему бы в строй, но он уже ходил в начальниках, пусть квестор — должность тыловая, интендантская, но все же это был первый офицерский чин, вполне соответствующий его достоинству всадника. К тому же он был приписан к окружению Септимия Севера и не мог покинуть его без приказа командующего войском.

Он стоял в толпе трибунов, толпившихся возле легата, который, сняв шлем, поминутно вытирая лицо, наблюдал за происходящим на поле брани. Двадцать первый легион сомкнул когорты в четырехрядную фалангу. Впереди первые, наиболее опытные центурии и самые храбрые офицеры.

Германцы, ожидавшие вылазки, и по этой причине оттянувшие своих воинов подальше от предмостных укреплений, никак не ожидали, что Двадцать первый в полном составе выйдет в поле. Они яростно взревели, приставили щиты, и над полем битвы вновь разнесся вибрирующий, доводящий до исступления гул. Спустя несколько мгновений дружины северных варваров, составлявших первые ряды, ринулись в атаку. Редкие конные отряды попытались обойти правый фланг легиона, но угодили в волчьи ямы и попали под решительный обстрел лучников и пращников, после чего отхлынули. Пехота, не отставая от всадников, бегом мчалась в атаку. Первые ряды римлян метнули в них копья и, по команде обнажив мечи, вступили в схватку.

Еще не время, еще рано…

Септимий неожиданно обернулся, поискал взглядом в толпе помощников подходящего офицера и, остановив взгляд на Бебии — всетаки любимчик императора, — подозвал его.

— Доложи принцепсу, что еще рано. Пусть варвары увязнут. У нас все готово, скоро начнем. Вот еще что, передай командиру Двенадцатого Молниеносного Плавту, чтобы его первая когорта еще более сместились на правый фланг. Еще ближе подошла к союзникам. Затем скачи к префекту претория и Фульву. Передай приказ, пусть преторианцы встанут за первой когортой Двенадцатого.

Север вдруг помягчел лицом, усмехнулся и добавил.

— Можешь остаться с преторианцами. Скачи.

Корнелий Лонг первым делом отыскал Плавта, затем добрался до боевого расположения преторианцев и передал Приску и стоявшему рядом префекту гвардейской конницы Фульву приказ Севера. В следующий момент с опушки леса долетел пронзительный разноголосый рев боевых туб. Этот сигнал, подхваченный свернутыми в спирали корницинами, был передан по всему длинному, в несколько тысяч шагов строю. Приск отдал распоряжение, Корнелий Лонг вызвался передать его и после кивка префекта претория бросился к коню. Возле центурий, которым следовало переместиться еще правее, спешился, отдал приказание. Центурион Двенадцатого Молниеносного легиона Гай Фрукт окинул юношу недобрым взглядом, сплюнул и отдал команду.

Появление первых когорт, выдвинувшихся из леса неподалеку от лагеря, казалось, не произвело никакого впечатления на уже почуявших запах победы германцев, однако каждая новая центурия, рысцой выбегавшая из леса и с ходу вступавшая в сражение, все более и более вразумляла врваров. Сначала враги остановились, ослабили напор на Двадцать первый легион, кое — где германцы начали поворачиваться лицом к набегавшим легионерам, но те толпы, которые внезапно оказались в вершине острого, очень быстро сомкнувшего вершину угла, дрогнули, подались назад, смешали ряды. В скоплении вражеского войска закружил водоворот, и если бы не резерв, припасенный Ариогезом, а также десятитысячный отряд готов, оказавшихся напротив союзников, очень скоро сражение превратилось бы в постыдное избиение и резню.

Готы еще не успели вступить в битву. Они держались особняком, возле своих повозок. По сравнению с другими германцами это было особенно рослый и крепкий народ. Держались они кучками по три, четыре, пять человек, редко десяток — вероятно, все они были родственники. Сражались длинными двуручными мечами. Мало кто из северян был облачен в броню или кольчугу, в большинстве своем они были полуголы, в широких штанах, за плечами короткие накидки, головы не прикрыты. Только вожди и воины из знатных родов отличались роскошной броней и рогатыми шлемами. Их толпа, образовывавшая неправильный квадрат менее всех других союзников обнаружила страх и растерянность. Издали было видно как их отряды перестроились клиньями и умело развернулись против подступивших к ним маркоманов и котинов. Обнаружив, что они атакованы соотечественниками, взвывавшими к Вотану и Донару, призывавшими на помощь валькирий, проклинавшими противников теми же заклятьями, что и они сами, — готы вмиг пришли в бешенство. Рубились они крепко, теми же тройками, четверками, пятерками, где каждый прикрывал соседа со спины. Их напор буквально смял передние ряды маркоманов. Еще несколько усилий, и готам удалось бы прорвать строй римского войска и, вырвавшись на свободное пространство, где их длинные двуручные мечи превращались в грозное оружие, ударить римлянам в тыл.

Преторианцы поспели вовремя. Раздался зычный голос Фрукта, его окрик поддержали звуки сигнальных рожков — корнов, воины на ходу перестроились и бегом, нарушая порядок, бросились к угрожаемому участку. Лонг пристроился рядом с Сегестием, тот крикнул юнцу: «Держись сзади!» — и на ходу, опять же по команде Фрукта и по звуку рожков, вперед выдвинулось с десяток преторианцев. К каждому из них был приставлено по два помощника, тащивших связки тяжелых, с длинными железными наконечниками дротиков. При виде набегавших клинообразной колонной преторианцев, союзники расступились. Место прорыва совершенно обнажилось.

Готы теснее сомкнули ряды и, взревывая и торжествуя, скорым шагом атаковали преторианцев. В следующее мгновение отобранные из римлян легионеры по команде метнули первые тяжелые дротики. Те из маркоманов, кто не успел отбежать в сторону, были буквально отброшены угодившими в них метательными снарядами. Первый ряд готов почти полностью повалился на землю, однако это не остановило германцев. Они надвигались по — прежнему грозно, словно боги войны. В какоето мгновение все разом замолчали, и в этой тишине особенно жутко раздавался посвист поражающих их пилумов. После каждой команды Фрукта и каждой порции дротиков, готы ложились десятками.

В следующее мгновение готы запели боевую песню и, ускорив шаг до бега, навалились на римлян. Их встретили мгновенно сомкнувшие ряды копейщики. Германцы, пытаясь смять вражеский строй, телами навалились на острия, хватали их руками, рубили мечами, но римляне тут же добавили копий, уперли их тупыми концами в землю. Сегестий и другие мастера метать пилумы отошли в задние ряды, откуда продолжали поражать врагов. Копья насквозь пронзали обнаженные груди готов, порой сила удара была такова, что на острие оказывались насажанными по два германца. Те же, кто успевал прикрыться круглыми щитами, под тяжестью угодивших в них пилумов вынуждены были бросать их. Бебий не мог оторвать взгляда от Сегестия. Преторианец, на первый взгляд, действовал неторопливо — плотно захватывал древко, откидывал корпус назад, потом с силой подавал плечи вперед. Темп метаний был ужасающим, только успевай подавать дротики. Снаряд на лету издавал низкий, едва слышный гуд.

Готам наконец удалось прорвать линию копейщиков, тогда преторианцы и пришедшие в себя маркоманы бросились в мечи. Воинов с севера вновь стеснили, и теперь резали на выбор, ибо работать в толчее коротким римским мечом, было куда легче, чем рубить с размаха. В подобной сутолоке преимущество получал тот, кто использовал колющий удар. При этом преторианцы, более подвижные и искусные, чем золотоволосые великаны, успевали подставлять щиты под германские мечи. Отведя удар, они вспарывали врагам животы.

Бебий, державшийся поближе к Сегестию, едва удержался на ногах, когда рослый длинноусый варвар, успел вскользь рубануть Сегестия по каске. Длинный меч соскользнул и обрушился на Бебия. Юноша успел сделать выпад и попытался достать напавшего на Сегестия германца. Гот резво отскочил в сторону, набросился на Бебия. Трудно сказать, сумел бы юноша отбиться, если бы его громадный противник не был ранен в левое плечо. Кровоточащая рана была глубока, оттуда торчала перерубленная ключица. Тяжелый двуручный меч варвар сжимал в одной правой руке, при этом напирал мощно, рубился страшно. При новом замахе Бебий, как учили в военной школе, резво подкатился под ноги противника. Варвар споткнулся, рухнул на землю, в следующее мгновение Лонг рубанул его по шее. Обнажившаяся глубокая прорезь на теле тут же заполнилась кровью. Алая влага хлынула обильно, ударила струей, оросила подол туники Бебия.

В следующее мгновение его окликнул Сегестий.

— Бебий! Справа!..

Лонг едва успел повернуться и подставить щит под громовой потрясший его до основания удар молота. В голове трубно загудело, окружающее его мельтешение разъяренных, окровавленных, повергающих один другого людей, на миг потеряло резкость, расплылось, однако юноше хватило разума и навыка, чтобы отпрыгнуть в сторону и перевести дух. Такого он не видывал — против него, а также против обступивших его с трех сторон римлян сражался двухметровый гигант, вооруженный насажанным на длинную толстую дубину молотом. Гот с легкостью вздымал свое оружие, с хаканьем крушил все подряд: щиты, шлемы, головы, кости, пока два коротких пилума не пронзили его грудь. Даже умирая, он всетаки устоял на ногах, попытался еще раз взгромоздить оружие, но вонзившееся в сердце следующее копье повергло его наземь.

Уже к полудню сеча превратилась в избиение полуокруженных и прижатых к меловым откосам западной гряды холмов германцев. После того, как Ариогез увел квадов с поле сражения, избиение продолжалось недолго — германцы начали сдаваться в плен. На тех, кто продолжал сражаться, накидывали сети, их опутывали веревками, валили на землю, вязали по рукам и ногам.

Глава 8

Итоги сражения подсчитали к вечеру. Убитых германцев было более десятка тысяч, пленных чуть меньше. Острие вторжения, состоящее из дружин северных варваров и пешего ополчения галльских племен, которых принудили к участию в походе, было уничтожено. К сожалению, Ариогез, хитрюга и проныра, сумел увести на правый берег бльшую часть квадов.

Вечером во вспомогательном лагере, куда были отведены два легиона, были принесены благодарственные жертвы богам. Остальная часть войска была размещена по периметру лагерных стен. Костры жгли прямо в поле, в стороне от места сражения, откуда скоро явственно потянуло запахом мертвечины. Легионеры похваливали «философа» за выданное без ограничения вино, терзали шлюх из обоза, коекто из преторианцев начал вслух поговаривать о необходимости в этом же году добить квадов в их собственном логове.

Тогда же Марк впервые попробовал исконный германский напиток, называемый пивом и приготавливаемый из ячменя. Ритуальное питье Катуальда и Агнедестрий, возглавлявшие группу знатных воинов из союзников, участвовавших в битве, поднесли ему в громадной серебряной братине, найденной в обозе Ариогеза. Тогда же ночью был зачитан императорский эдикт, в котором объявлялось о предстоящей раздаче наград и отличий. Проявивших храбрость германце из числа маркоманов и котинов было решено отметить римским гражданством. В число достойных, чьи имена называли легаты, а также префект претория, попал Сегестий и молодой Лонг, отмеченный как Септимием, так и префектом Приском. Ему присудили золотой браслет на руку и обещали объявить трибуном при ставке цезаря. От Марка не укрылась подоплека подобного представления к награде. Была в этом неумеренном возвеличивании салажонка и частичка подлаживания к цезарю. Вот почему Марк велел позвать примипилярия Гая Фрукта. Явившийся громадина в окровавленных доспехах, без шлема, с центурионской палкой в руках, напрочь закрыл проход в шатер легата, образованный двумя откинутыми пологами. Здесь верхушка армии праздновала победу. Император напрямую спросил у авторитетного центуриона.

— Как считаешь, Корнелий Лонг вел себя достойно? Награды заслуживает?